XXXVIII. Что было,то было.
Анита отложила телефон. Не дождалась ответа, может вовсе не ждала сейчас. Просто поставила на беззвучный, убрала в ящик стола. Взяла ноутбук, села на кровать поджав ноги. Рядом – гитара, блокнот, карандаш. Она знала, что сегодня будет писать. Не черновики, не наброски. Законченную вещь.
Открыла файл, где хранились обрывки – строчки, накопленные за месяцы. «Многоточие», «Я уехала в город…», «Мы не допили чай». Всё это просилось в одну песню. Не про Адель. Про себя. Про ту, которой была. И ту, которой стала.
Пальцы забегали по клавиатуре. Строчки складывались сами, будто кто-то диктовал изнутри. Анита не редактировала, не перечёркивала – просто писала. О боли, о крышах, о Крыме, о розовых колготках, о тишине. О ней. О многоточии, которое не станет точкой.
«Контакт неба и земли –
почти что возможен.
Он будет через меня –
ты только дотронься».
Закончив, она перечитала. Ещё раз. Ещё. Потом взяла гитару, подобрала аккорды. Мелодия родилась сразу – тягучая, грустная, с припевом, который хотелось петь на одном дыхании. Она записала демо на телефон, прослушала. Хорошо. Не идеально, но честно.
Вечером она зашла на музыкальную платформу, туда, где когда-то выкладывала свои первые треки под псевдонимом. Давно не заходила. Аккаунт запылился, старые песни собирали по паре сотен прослушиваний. Анита загрузила новую. Назвала «Многоточие». В описании написала коротко: «Для тех, кто ушёл, но остался».
Нажала «опубликовать». Сердце колотилось – как в первый раз. Будто она снова открывала себя миру, не зная, что этот мир ответит.
Чтобы время не терять и сидеть перед ноутбуком, ожидая чего-то, она перебирала вещи. Не то чтобы наводила порядок – просто руки просили дела. Рюкзак, с которым приехала в Питер, стоял в углу, полупустой. Анита вытряхнула его содержимое на кровать. Ворох бумаг, старая косметичка, ключи от феодосийской квартиры, несколько флешек, блокнот. На дне – конверт.
Она не помнила, как он туда попал. Помятый, с надписью «Аните» – почерк Лены. Дрожащими пальцами открыла. Внутри – фотография. Старая, выцветшая по краям. На ней – она, семнадцать лет. На крымском холме, с кудрявыми волосами, в лёгком платье. Смеётся. Рядом – море, солнце, зелёная трава. Та самая, из самого начала.
Анита смотрела долго. Всматривалась в лицо той, другой себя – без синяков под глазами, без пустоты. Верящей, что впереди – только свет.
Она взяла стикер, написала коротко: «Вернулась». Наклеила на обратную сторону фотографии. Положила на подоконник – на видное место. Чтобы каждый день смотреть и помнить: та девочка никуда не исчезла. Просто устала на время.
– Я здесь, – прошептала Анита. – Я вернулась.
Она откинулась на подушку, закрыла глаза. И память хлынула не спросив. Картинка за картинкой, как старый потрёпанный альбом, который нельзя захлопнуть.
Анита открыла глаза, посмотрела в потолок – белый, без трещин. И поплыла.
Двенадцать лет. Екатеринбург. Квартира с запахом перегара.
Отец вернулся под вечер. Анита сидела за уроками, сжимая ручку так, что костяшки побелели. Она знала этот шаг – нетвёрдый, сбивчивый, иногда с остановкой у стены, чтобы не упасть. Мама была в другом городе – командировка, срочная, на три дня. Анита осталась одна. С ним.
– Дочка, – отец плюхнулся на диван, заплетающимся языком попытался улыбнуться. – Ты моя хорошая.
Анита молчала. Она боялась. Не того, что он ударит – никогда не поднимал руку. Боялась непредсказуемости. Пьяный человек – как зверь, который то ластится, то рычит. Сегодня он добрый, завтра – злой. А через час – плачет. Анита знала, что отец алкоголик. Но он никогда не соглашался. Это был не он, это «работа нервная», это «бывшие друзья», это «жизнь так сложилась». Не он. Он хороший. Он любящий. Он просто… пьёт.
Она помнила, как во втором классе не видела его больше трёх месяцев. Звонила ему в слезах, кричала в трубку: «Папа, где ты? Приезжай!». Он не отвечал. Только гудки, долгие, пустые. Потом, когда подросла, поняла: запой. Он уходил в него, как в омут, будто его не существовало. А потом возвращался – виноватый, с подарками, с клятвами, что больше не повторится. Повторялось.
Анита научилась не верить. Взрослеть приходилось быстро.
Однажды – ей было уже четырнадцать – очередной запой отца совпал с маминой бессонницей. Они ссорились всегда одинаково: мама кричала, отец молчал или уходил. Но в этот раз мама не выдержала. Анита проснулась ночью от звука сирены – «скорая» у дома, соседи в коридоре, чьи-то слёзы. Маму увезли в психдиспансер. Нервный срыв. Анита осталась с отцом, который ничего не понимал – был пьян в стельку, не помнил, как приехала скорая, как увезли маму.
– Ты что с мамой сделал? – кричала Анита ему в лицо. Он молчал.
Бабушка с дедушкой приехали на следующий день. Забрали Аниту к себе. Мама лежала в больнице – худая, серая, с остановившимся взглядом. Анита не узнавала её. Та, что когда-то играла на пианино, смеялась, пекла пироги – превратилась в тень. Лекарства делали своё дело, стирая личность. Анита сидела у маминой койки, держала её холодную руку и не плакала. Не могла.
Бабушка с дедушкой ухаживали за мамой каждый день. Отец так и не появился в больнице. Когда вышел из запоя – не знал, что случилось. Узнал – заплакал. Позвал Аниту ночью, посадил на табуретку, сам стоял на коленях, глядя в пол.
– Ты должна знать, – сказал он, – что мамы у тебя больше нет. Будь готова.
Он ревел. Трясся. Клялся в любви, извинялся, целовал её руки. Она отстранилась.
А на следующую ночь он привёл домой другую женщину. Анита услышала голоса, смех, звон посуды. Взяла рюкзак, наушники, ключи – и ушла. Побои? Не было. Но предательство было хуже любого удара. Сбежала к бабушке. Начался бунт – против отца, против его лжи, против его слабости. Она могла вернуться, но не хотела. Дома появлялась только когда его не было.
Мама вышла из больницы через три месяца. Анита пришла встречать и не узнала. Человек-овощ. Никакой. Серый, худой, заторможенный. Она говорила «да» и «нет», смотрела в одну точку, не реагировала на вопросы. Анита поняла тогда – и правда мамы больше нет. Есть оболочка.
Она не злилась на мать. Жалела. И это было тяжелее злости.
Семнадцать лет. Вроде взялась за голову.
Хорошо училась, почти не бунтовала. Отец лечился, кодировался – срывался, снова кодировался. Анита уже не верила. Просто ждала, когда это кончится. Не зная, что конец будет внезапным.
Звонок от бабушки: «Анита, папа… его больше нет». Сердце остановилось. Похоронный дом – казённые стены, запах формалина. Она стояла у гроба и не могла плакать. Только смотрела на лицо, которое помнила весёлым. Кладбище, земля, венки. Дни без сна. Пустой взгляд мамы – её там посадили на транквилизаторы.
Похоронили отца. Мама стала никем. Анита осталась одна.
Год – никакой. Пустой. Как белый лист, на который не упало ни чернил.
Восемнадцать. Поступила на дизайнера. Мама обрадовалась? Не помнит. Мама была уже не здесь, даже когда тело сидело на диване и смотрело в стену. Анита совмещала учёбу и больницу, лекарства, подработки – чтобы оплатить то, что не покрывала страховка. Она не жаловалась. Редко спала.
Мама умерла весной. Анита запомнила небо – серое, равнодушное. Кладбище, те же венки, та же земля. Она рыдала навзрых, уткнувшись в надгробие. Не помнит, сколько ночей провела там. После похорон – тишина. Абсолютная, ледяная. Не было никого.
Она забила на учёбу. Не ходила, перестала сдавать проекты. А в промежутках между слезами – клубы, алкоголь, табак. Тогда это казалось единственным, что заглушает. Не заглушало. Только делало больнее наутро.
Девятнадцать. Переезд в Крым. Место силы? Анита думала, что да. Но Крым не лечил – просто был фоном, красивым и равнодушным. Вещества, первые отношения, абьюз, драки. Она ввязывалась в них сама – хотела чувствовать боль, чтобы забыть ту, что внутри. Потом другие отношения, такие же токсичные. Пустилась во все тяжкие.
И вдруг – пауза.
Анита сидела на кровати, уставившись в стену. Воспоминания нахлынули и ушли, оставив после себя не пустоту – ожог. Она чувствовала запах перегара, слышала мамин плач, ощущала холод кладбищенской земли. И вдруг – толчок. Что-то сжалось внутри.
Сначала было просто не по себе. Как будто забыла что-то важное и не могла вспомнить. Анита поёрзала, поправила подушку. Потом стало трудно дышать. Грудная клетка сдавилась, будто кто-то обмотал её верёвкой и тянул. Она сделала вдох – неполный, рваный. Ещё.
– Нормально, – сказала она вслух. – Всё нормально.
Но внутри нарастало. Сердце забилось быстрее, потом чаще, потом – как бешеное. Анита прижала ладонь к груди, чувствуя, как оно колотится о рёбра, будто хочет вырваться. Ещё вдох – не хватает воздуха. Комната стала маленькой, стены наваливались. Потолок опускался.
«Нет, – подумала она. – Нет, только не сейчас. Я же справлялась. Я же…»
Она встала, но ноги подкосились. Опустилась на пол, прислонилась спиной к кровати. Холодный пол обжёг ладони. Анита сжала пальцы, вцепилась в ворс ковра. Игрушечное, но единственное, что держало её здесь, в реальности.
Дышать. Надо дышать.
Она попыталась сделать медленный вдох – получилось судорожно, со свистом. В ушах зашумело. Глаза застилала пелена. Анита моргнула, но картинка не прояснилась. Только мутное пятно окна, серое небо, которое будто тонуло в молоке.
«Не падай, – приказала она себе. – Не сдавайся. Ты уже не в Крыму. Ты не одна. У тебя есть…»
Мысли путались. Тело не слушалось. Всё, что она строила месяцами – режим, бег, общение, осторожную надежду – сейчас рушилось. Потому что прошлое нашло её. Потому что оно всегда было здесь, просто притаилось.
Анита закрыла глаза – и сразу увидела лицо отца. Пьяного, в слезах. Мамино серое лицо на больничной койке. Кладбище, венки, земля под ногтями. Телефон, который не отвечал. Свою пустую квартиру в Крыму, где темно и стены не пускали воздух.
– Нет! – выкрикнула она. Голос прозвучал глухо, будто из ваты.
Она вцепилась руками в голову, сжала волосы. Дышать. Не получается. В груди – огонь, колючий, жгучий. Кажется, что сейчас разорвёт. Или уже разорвало.
«Я снова там. В той тишине. Ничего не изменилось. Я та же. Слабая. Никчёмная. Я строю себя заново? Смешно. Я – тот же комок страха и грязи».
Мысли резали, как осколки. Анита не могла их остановить. Она тряслась, крупно, мелко, не в силах совладать с телом. Пот по спине, дрожь в руках, зубы стучат.
– Пожалуйста, – прошептала она. – Кто-нибудь. Пожалуйста, пусть это кончится.
Но никто не пришёл. Не было Леры, не было Вики, не было Лены, не было Адель. Была только она и паника, которая сжирала изнутри. Она каталась по полу, пытаясь унять дрожь, сложилась в позу эмбриона, зажмурилась, прижала колени к груди.
«Я не выдержу, – пронеслось в голове. – Сейчас умру. Сердце остановится. Или разум сломается. Я попаду в психушку. Как мама. Овощ. Никакой».
Вдох – выдох. Не получается. Грудь заклинило. Вдох – и не выпустить. Вдох – и кажется, что воздуха нет, а вокруг вакуум.
Она не знала, сколько прошло времени. Десять минут? Час? Вечность? Тело болело – от напряжения, от того, что она выгибалась на полу, пытаясь выжить. К горлу подступила тошнота. Анита перевернулась на бок, обхватила себя руками. Раскачивалась взад-вперёд.
– Ты справишься, – сказала она. Голос чужой. – Ты справлялась и раньше. Справляйся и сейчас.
Медленно, очень медленно, страх начал отступать. Не исчез – просто убрался в угол сознания, откуда подглядывал. Дыхание выровнялось. Грудная клетка разжалась, впуская холодный воздух. Анита сделала несколько глубоких вдохов, потом ещё. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно.
Она села, прислонившись к кровати. Посмотрела на свои ладони – они были в синяках от того, что она сжимала их в кулаки. На рубашке – мокрые пятна. Голова гудела.
– Это прошло, – сказала она вслух, чтобы зафиксировать. – Я жива. Я справилась.
Она сжала кольцо отца – ледяное, но родное. Подумала о том, что он не хотел быть алкоголиком. Что мама не хотела сломаться. Что Анита не хотела стать такой. Но выбор – не всегда про хотеть. Иногда – про умение жить дальше. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что ты разбит вдребезги.
– Я не сдамся, – прошептала она. – Понял? Никогда.
Встала на подкашивающихся ногах. Подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ударил в лицо – отрезвляющий, живой. Анита дышала им. Смотрела на серое небо, на крыши домов, на далёкие шпили. Где-то там, за горизонтом, была та, другая жизнь. Здесь, рядом – эта.
«Вернулась», – повторила мысленно. – «Я вернулась».
В ноутбуке мигнуло уведомление – новый комментарий под выложенным треком. Кто-то написал: "Это сильно. Спасибо. Я тоже вернулась". Анита не ответила. Просто улыбнулась.
Питер просыпался серый, холодный, но красивый. Анита смотрела на него и думала: «Всё, что было – было. Я это помню. Но я не буду там жить. Я здесь».
— Привет, новая жизнь, — сказала она. — Я готова.
_______
В фикбуке оставили отзыв, сказав что Анита олицетворение песни "когда рождается музыка" Алёна Швец. Я переслушала и в моменте офигела, очень даже похоже.
(Глава написалась только что, когда села слушать песни Алёны. Решила погрузиться в прошлое и вас немного погрузить в прошлое Аниты)