XIV. Агрессия
Они сидели вдвоём. Анита на скамейке, Адель рядом. Но между ними было расстояние, не физическое, а то, которое режет сильнее ножа. Тишина висела тяжёлая, как перед грозой. Воздух можно было резать.
– Слушай, – начала Адель. Голос спокойный, но в нём чувствовалась сталь. – Давай начистоту. Это правда странно. Ты рисуешь меня, потом врёшь, что просто похожа. Шляешься ночью, я тебя ловлю. Что это?
– Ничего, – ответила Анита. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.
– Не ври. – Адель подалась вперёд. Её разноцветные глаза сверкнули в сумерках. – Если ты что-то ко мне чувствуешь, то это явно не взаимно. Ты для меня отрицательный персонаж.
Анита замерла. Слова ударили больнее, чем она ожидала. Где-то под рёбрами будто зажгли сигарету.
– Отрицательный? – переспросила она. Губы онемели.
– Да. Ты молчишь, смотришь исподлобья, ни с кем не общаешься. А потом вдруг рисуешь меня. Я не понимаю, что у тебя в голове. Но я пришла на проект за помощью. Ради себя. Мне нахуй не нужны отношения и чья-то влюблённость.
– Даже речи не идёт о влюблённости! – выпалила Анита, чувствуя, как внутри всё закипает. Кровь прилила к щекам, виски застучали. – Я правда не знаю, почему так получилось. Просто нарисовала. И всё.
– Ты врёшь сама себе, – сказала Адель холодно. Каждое слово падало как камень.
Анита замолчала. В голову хлынули воспоминания, липкие, тошнотворные. Последние отношения. Ей было девятнадцать. Парень, который сначала говорил, что она особенная, а потом оказался манипулятором. Скандалы, слёзы, бессонные ночи. Он говорил: «Ты ни на что не способна», «Ты никчёмная». Она верила. Она всегда верила. Потом мама умерла, и он исчез. Сказал, что не хочет быть с «депрессивной дурой». Не попрощался. Просто пропал.
– Любовь вообще не для меня, – сказала Анита тихо. Горло сжалось. – Это было тяжело. И я не хочу повторять.
Адель молчала.
– Ты для меня никто, – продолжила Анита, поднимая глаза. В них стояли слёзы, но она не позволила им упасть. – Мы знакомы несколько дней. Было бы странно, если бы я к тебе что-то чувствовала. Человек проник в мысли слишком быстро, такого не бывает. Это просто совпадение.
Она встала. Ноги дрожали. Взяла гитару, инструмент вдруг стал тяжёлым, чужим.
– Я не хочу продолжать этот разговор.
И вышла. Не обернулась. Оставила Адель одну, с её разноцветными глазами и поджатыми губами.
На кухне никого не было. Тишина стояла звенящая, только часы тикали где-то на стене. На столе пачка сигарет. Кто-то забыл или оставил специально. Анита не стала думать. Спокойно взяла её, зажигалку нашла тут же и пошла в дальний туалет, тот, которым почти никто не пользовался. Место, где можно сдохнуть в одиночестве.
Закрылась изнутри. Щёлкнул замок. Открыла форточку, в лицо пахнуло холодом. Дрожащими пальцами достала сигарету, прикурила. Пламя зажигалки на секунду ослепило.
Первый вдох обжёг лёгкие. Дым пошёл по трахее, как наждак. Голова закружилась, но это было приятно, хоть какое-то ощущение, кроме пустоты. Она курила, глядя в мутное стекло, на серое небо. Где-то там, за горизонтом, осталась её прошлая жизнь. Та, где она была целой.
Воздух режет лёгкие как лезвие ножа. И тишина.
«Нахуя я пришла на проект? – думала она. – Если вокруг создаются лишь новые проблемы, а старые не пропадают. Я думала, здесь станет легче. А стало только хуже. Намного хуже».
Она вспомнила, как бегала по утрам, прыгала со скакалкой, пела на кухне. И сейчас, сидит в туалете, курит, прячется от всех. Как крыса. Как последняя тварь.
«Я никому не нужна. Адель права – я отрицательный персонаж. Токсичная, молчаливая, странная. Зачем я здесь? Чтобы все убедились, какая я никчёмная?»
Она докурила, затушила окурок в раковину. Он зашипел, оставляя чёрный след. Спрятала пачку в карман.
В голове мелькнула мысль резкая, холодная, как нож.
«А может, закончить нахождение на проекте? Уйти. Как Маша. Сказать, что не справилась. Что слабая. Что я всегда была слабой».
Анита посмотрела на своё отражение в мутном зеркале. Бледное лицо, красные глаза, спутанные волосы. Веснушки как ожоги. Губы потрескались.
– Слабая, – прошептала она. – Да. Слабая.
Она открыла дверь и вышла в коридор. Никого. Прошла в свою комнату, легла на кровать, свернулась калачиком. Ком в горле не проходил.
«Завтра скажу Лауре Альбертовне, – подумала она. – Что хочу уйти. Что не могу больше».
Но внутри, где-то глубоко, под слоями боли и усталости, слабый голос шептал: «Не уходи. Ещё не всё потеряно».
Анита вздохнула и посмотрела на Леру, которая спокойно сидела в телефоне. Листала что-то, улыбалась экрану. Обычный вечер, обычные дела. Для кого-то.
– Лер, – позвала Анита. Голос хриплый, но твёрдый. Она сама удивилась, что может говорить.
– Мгм? – Лера подняла глаза.
– Дай телефон на двадцать минут. Позвонить надо.
Лера не спросила зачем. Просто протянула телефон.
– Давай. Только долго не болтай, батарея садится.
Анита кивнула, взяла телефон и вышла в коридор. Снова в тот же дальний туалет. Снова заперлась изнутри. Достала пачку, зажигалку. Прикурила новую сигарету.
Дрожащим пальцем набрала номер Лены.
Гудки. Раз. Два. Три.
– Алло? – голос сестры, тёплый, немного удивлённый. Такой родной, что захотелось плакать.
Анита молчала несколько секунд. Смотрела на дым, который тянулся к открытой форточке, растворялся в холоде. Язык прилип к нёбу.
– Лен, это я, – наконец сказала она. Голос сорвался.
– Анита? – Лена заговорила быстрее. – Ты чего с чужого номера? Что случилось? Ты как? Там нормально? Тебя не обижают?
– Не тараторь, – перебила Анита, но без злости. – Дай сказать.
Лена замолчала. Анита слышала её дыхание ровное, спокойное. Такое, какого у неё самой не было уже давно.
– Я… – Анита запнулась. Горло сжалось. – Я не знаю, зачем сюда пришла. Думала, станет легче. А стало только хуже.
Она выдохнула дым, закашлялась. Дым лез в глаза.
– У меня сны. Каждый день. Крыша, голос какой-то. Говорит, что я не справляюсь. Что я сдалась. Что я труп.
– Анита…
– Не перебивай. – Анита сжала телефон сильнее, костяшки побелели. – В коллективе тоже… Я не вписываюсь. Все орут, дерутся, пьют. А я молчу. Меня называют отрицательным персонажем. Сказали, что я токсичная.
– Кто сказал? – голос Лены стал жёстче. Анита почти увидела, как та сжала кулаки.
– Не важно. – Анита потушила сигарету, сразу зажгла новую. – Сегодня… сегодня я нарисовала одну девушку. Не специально. Рука сама. А она увидела и сказала, что если я что-то к ней чувствую, то это не взаимно. Что я для неё отрицательный.
– А ты чувствуешь? – осторожно спросила Лена.
— Не знаю! – Анита повысила голос, потом сбавила до шёпота. Голос дрожал. – Не знаю, Лен. Я просто нарисовала. Может, потому что она странная. Как я. Или потому что… не важно. Ну я точно не чувствую к ней ничего, ни неприязни, ни жалости, ни симпатии, нихуя. Просто есть человек и есть. Но что, блять, творит моя бошка – это ненормально.
Она замолчала. Слёзы подступили к глазам, но она не дала им упасть. Лена тоже молчала, давая пространство.
– Я хочу уйти, – тихо сказала Анита. – Завтра скажу Лауре Альбертовне. Что не справляюсь. Что слабая.
– Ты не слабая, – твёрдо сказала Лена. – Ты больная. Это разные вещи. У тебя температура, ты себя плохо чувствуешь. Плюс эти сны, плюс давление. Но ты не слабая. Слабая бы уже собрала чемодан и уехала, не думая.
– Я и собираюсь, – хмыкнула Анита.
– Нет. Ты думаешь. Ты звонишь мне. Ты говоришь. Это не слабость.
Анита не ответила. Затянулась сигаретой, выпустила дым. В груди саднило.
– Послушай меня, – Лена говорила спокойно, но настойчиво. – Ты справишься. Не завтра, так через неделю. Но ты справишься. Ты уже справилась с большим. С алкоголем, с наркотой, с одиночеством. Это просто ещё один этап. Дыши. Не принимай решений на эмоциях.
– А если я не хочу дышать? – прошептала Анита. Голос сломался.
– Тогда выдохни. И вдохни снова. – Лена помолчала. – Я в тебя верю. Помнишь? Я всегда верила.
Анита закрыла глаза. В горле стоял ком, слёзы всё же потекли, горячие, солёные, противные.
– Ты там не одна, – продолжала Лена. – Даже если кажется, что все против. Найди тех, кто за тебя. Там явно есть хорошие люди.
– Адель тоже казалась хорошей, но из-за ебаного рисунка повесила ярлык, – горько усмехнулась Анита, вытирая лицо рукавом.
– Может, она просто напугана. Не оправдываю, но люди ломаются по-разному. Дай себе время. И ей дай время.
Анита докурила вторую сигарету, затушила. Пепел рассыпался по раковине.
– Ладно, – сказала она. – Подумаю.
– Не уходи завтра, – попросила Лена. – Дай себе шанс. Хотя бы до конца недели.
– Подумаю, – повторила Анита. – Спасибо, Лен.
– Позвони ещё. В любое время. Я всегда отвечу.
– Хорошо.
Анита сбросила звонок. Посмотрела на своё отражение в мутном зеркале. Красные глаза, растрёпанные волосы, сигарета в руке. Лицо чужое, ненастоящее.
И вдруг – взрыв. Где-то внутри, резкий, необоснованный. Ярость поднялась из ниоткуда, залила всё чёрной кислотой.
– Блять! – закричала Анита. И ударила кулаком в зеркало.
Зеркало разлетелось с резким звоном. Осколки посыпались в раковину, на пол. Боль прострелила руку, острая, настоящая. Анита посмотрела на разбитые костяшки. Кровь текла по пальцам, капала на белый кафель. Она смотрела на это и не чувствовала боли. Только пустоту.
– Справлюсь, – прошептала она. – Или нет. Но попробую.
Вновь достала сигарету из пачки. Она закурила. Первая затяжка была жёсткой, горькой, от неё закружилась голова. И слёзы, которые, казалось, уже закончились на поминках людей с её фамилией, снова хлынули. Теперь они текли тихо, беззвучно, смешиваясь с сигаретным дымом. Она смотрела вдаль, на тёмный силуэт деревьев. Город жил своей жизнью, огромной и безразличной, и даже не подозревал что сейчас происходило где то за сотни километров, в доме за городом, почти посреди леса, в ёбаном туалете.
Она курила и плакала. Плакала от усталости, от унижения, от того, что снова почувствовала ту самую, старую, знакомую пустоту, которая когда-то чуть не поглотила её целиком. Плакала от страха, что она снова становится той девушкой, которой нужна была таблетка, чтобы просто уснуть.
Она убрала пачку в карман, вымыла руки под холодной водой. Кровь смешивалась с водой, розовыми ручейками уходила в слив.
Вода была горячей, почти обжигающей, но она не чувствовала температуры.
Промокнула костяшки туалетной бумагой – та намокла, пропиталась алым. Сунула руки в карманы, чтобы никто не видел.
Открыла дверь, вышла. Вернулась в розовую комнату, отдала телефон Лере.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что. – Лера взяла телефон, посмотрела на Аниту. – Ты чего такая красная? Что с руками, блять... Плакала?
– Нет. Курила. Вспылила немного, бывает.
Лера хотела спросить ещё, но передумала.
– Понятно, – только сказала она.
Анита быстро сбегала в подсобку, взяла веник и совок. Вернулась в ванную, убрала осколки. Стекло хрустело под ногами, как лёд. Что натворила, то и убрала.
Ушла обратно в комнату, легла на кровать, укрылась одеялом с головой. Закрыла глаза. В ушах всё ещё звенело от крика.
В голове крутились слова Лены: «Ты справишься. Я в тебя верю».
«Хотя бы до конца недели», – повторила она про себя. Сжала разбитые костяшки. Боль отрезвила.
И провалилась в сон. Без сновидений. Только темнота. Только пустота.
Вновь проснулась посреди ночи. Пиздец. Видимо опять эта хуйня пришла. Анита буквально без таблеток спать не могла, вроде всё закончилось, она смогла отказаться. Но видимо не до конца.
Механически натянула на тело свое черное худи, ту самую броню, в которой она могла спрятаться от всех. Взяла блокнот, пачку сигарет, зажигалку и выскользнула из комнаты на балкон, который выходил из коридора их этажа.
Ночь была тихой и прохладной. Воздух пахл мокрым асфальтом после недавнего дождя. Балкон был пуст. Два пластиковых кресла, пепельница. Она села, закурила. Первая затяжка обожгла легкие, протрезвила. Руки все еще слегка дрожали.
Анита выдохнула дым. Через несколько минут дверь на балкон открылась, и вышла Вика. Она выглядела помятой,на ней были спортивные штаны и толстовка с капюшоном, в руках большая кружка с паром.
Увидев Аниту, она ничего не сказала. Просто подошла, обняла одной рукой, крепко, по-братски, похлопала по спине. В этом объятии не было вопросов, только какое-то понимание...
____
Дроп был?? Нормально для психологических качелей или маловато?
Чо думаете, с кем наша история связана? Ваши мысли?