Цена крови

Гриммо, площадь 12, Лондон — утро

Дом на площади Гриммо встретил их запахом пыли, старости и чего-то гнилого, что въелось в стены за десятилетия. Эйслинг никогда не любила это место — слишком много тёмной магии, слишком много мёртвых секретов. Но сегодня у неё не было выбора. Кикимер ждал их в прихожей. Старый домовик стоял, сгорбившись, его длинный нос почти касался груди, а огромные глаза смотрели на Эйслинг с подозрением, на Люциуса — с открытой ненавистью. Его наволочка, когда-то белая, давно стала серой от времени и грязи.

— Кикимер не пустит в дом Пожирателей Смерти, — проскрипел он, и в его голосе послышалось что-то похожее на рычание. — Кикимер верен настоящим хозяевам Блэков.

— Волан-де-Морт больше не твой хозяин, — сказала Эйслинг спокойно. — И никогда им не был.

— Кикимер знает, кто служит Тёмному Лорду, — домовик перевёл взгляд на левое предплечье Люциуса. Тёмной Метки там больше не было — Эйслинг очистила её, — но Кикимер смотрел так, будто видел её. — Кикимер не глупый.

— Мы пришли не за этим, — Эйслинг сделала шаг вперёд. Кикимер попятился, но она не остановилась. — Мы пришли за медальоном Слизерина. Ты знаешь, где он.

Кикимер замер. Его глаза расширились, и в них появилось что-то, чего Эйслинг не ожидала — страх.

— Кикимер не знает ни о каком медальоне, — сказал он, но голос его дрожал.

— Знаешь, — твёрдо сказала Эйслинг.

Она опустилась перед ним на корточки, чтобы смотреть ему в глаза. — Твой хозяин, Регулус Блэк, отдал его тебе на хранение. Он украл медальон из пещеры. Он попросил тебя уничтожить его. Но ты не смог.

Кикимер заплакал. Это были не тихие слёзы — он разрыдался, закрывая лицо трясущимися руками. Его тело сотрясалось от рыданий, из груди вырывались всхлипы, похожие на звериный вой.

— Кикимер пытался! — зарыдал он. — Кикимер пробовал всё! Кикимер бил медальон молотком, бросал в огонь, травил кислотами! Но медальон не уничтожался! Он шептал Кикимеру ужасные вещи! Он говорил, что Кикимер предатель, что Кикимер убил хозяина Регулуса!

— Ты не убивал его, — сказала Эйслинг, и её голос стал мягче — настолько мягче, насколько она вообще могла. — Регулус погиб, потому что хотел остановить Тёмного Лорда. Он знал, что идёт на смерть. И он пошёл. Потому что он был храбрым. Кикимер поднял на неё залитое слезами лицо.

— Хозяин Регулус... был храбрым? — прошептал он.

— Да, — ответила Эйслинг. — Он был героем.

— Кикимер не верит, — сказал домовик, но в его голосе появилась надежда — тонкая, хрупкая, как льдинка на весеннем солнце.

— Кикимер должен поверить, — сказала Эйслинг. — И он должен отдать мне медальон. Я уничтожу его. Навсегда.

Кикимер смотрел на неё долгую минуту. Потом медленно, очень медленно, побрёл в глубину дома, шаркая босыми ногами по деревянному полу. Они ждали. Тишина давила на уши. Люциус стоял у двери, готовый в любой момент выхватить палочку. Эйслинг не двигалась — она смотрела в ту сторону, куда ушёл домовик, и ждала. Кикимер вернулся через пять минут.

В его руках был медальон. Золотая цепочка мерцала в полумраке, крупная буква «S» из изумрудов тускло блестела. Но не это привлекло внимание Эйслинг. От медальона исходила тьма — холодная, липкая, живая. Она пульсировала, как второе сердце, и Эйслинг почувствовала её за три шага.

— Медальон, — прошептал Кикимер, протягивая его дрожащими руками.

Эйслинг взяла артефакт. В тот же миг тьма ударила в неё. Не магией — голосом. Шёпотом, который проникал прямо в мозг, обволакивал сознание, шевелился в самых тёмных уголках души.

«Ты сильная, — шептал медальон. — Сильнее всех. Ты можешь всё. Ты можешь править миром. Зачем тебе этот жалкий Малфой? Он только тянет тебя вниз. Зачем тебе этот замок? Зачем тебе эти люди? Ты можешь быть одна. Ты всегда была одна. Тебе никто не нужен».

Эйслинг усмехнулась.

— Жалкая попытка, — сказала она вслух. — Я не хочу править миром. Я хочу уничтожить тебя.

Медальон замолчал. Но тьма не ушла — она сжалась, готовясь к бою.

— Спасибо, — прошептал Кикимер. — Спасибо, хозяйка. Спасибо.

Эйслинг кивнула, зажала медальон в кулаке и вышла из дома. Люциус — за ней, не задавая вопросов. На пороге она обернулась.

— Кикимер, — сказала она. — Ты свободен. Твой хозяин Регулус хотел бы этого.

Домовик снова заплакал, но на этот раз — тихо, без рыданий. Он стоял на пороге и смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду.

Чистое поле — час спустя

Эйслинг аппарировала на пустынное поле, которое нашла ещё в прошлую вылазку. Место было идеальным — вдали от людей, от магии, от всего живого. Ветер гнал сухую траву, небо было серым, готовым к дождю. Ни деревьев, ни камней — только земля и небо.

— Ты уверена? — спросил Люциус, стоя в нескольких метрах.

— Уверена, — ответила Эйслинг.

Она положила медальон на землю. Тот лежал на сухой траве, и тьма вокруг него сгущалась, чернела, выжигала растения в радиусе метра. Эйслинг подняла меч. Меч гоблинской работы светился в её руках — не солнечным светом, а серебряным, холодным, древним. Она сжимала рукоять, чувствуя, как магия предков течёт по лезвию, ожидая команды.

— Прощай, — сказала она.

Она ударила. Лезвие вошло в медальон — но не раскололо его. Вместо этого тьма вырвалась наружу. Она была чёрной — не как ночь, а как пустота. Как отсутствие всего. Она ударила Эйслинг в грудь с такой силой, что та отлетела на пять метров и рухнула на землю, выронив меч.

— Эйслинг! — крикнул Люциус, бросаясь к ней.

— Не подходи! — она выставила руку, останавливая его.

Боль была невыносимой. Она чувствовала, как тьма проникает в неё — не через кожу, не через магию, а через саму душу. Медальон пытался завладеть ею, сломать её, сделать своей хозяйкой.

«Ты слабая», — шипела тьма. — «Ты всегда была одна. Никто тебя не любил. Никто не полюбит. Твои родители бросили тебя. Приёмные родители продали тебя. Северус жалеет тебя. Люциус хочет только твоё тело. Ты никчёмная. Ты пустая».

Эйслинг сжала зубы. Она лежала на земле, прижимая ладони к груди, и тьма выжигала её изнутри. Но она не сдавалась.

— Ты ошибаешься, — прошептала она, поднимаясь на одно колено. — Я не одна.

«Ты одна», — настаивала тьма. — «Ты всегда была одна».

— У меня есть те, кто верит в меня, — сказала Эйслинг, поднимаясь на ноги. Её тело дрожало, но она стояла. — Северус. Люциус. Мои предки. Они со мной. Всегда.

«Они предадут тебя. Все предают».

— Может быть, — ответила Эйслинг, протягивая руку к мечу.

Лезвие само скользнуло в её ладонь. — Но это не значит, что я должна перестать верить. Она подняла меч.

— Я — Эйслинг Грэм, наследница Мерлина, потомок древнего рода. Меня невозможно сломать.

Она ударила. На этот раз меч вошёл в медальон с хрустом, как кость. Тьма завыла — не шепотом, не голосом, а настоящим воем, который разнёсся по полю и ударил в небо. Из медальона вырвался чёрный дым — густой, вонючий, живой. Он корчился в воздухе, пытаясь удержаться, но серебряный свет меча разрезал его на куски.

Медальон треснул. Изумрудная «S» раскололась на две половины. Золотая цепочка почернела и рассыпалась в прах. Тьма взвизгнула в последний раз — и исчезла. Эйслинг стояла на коленях, опираясь на меч. Её грудь тяжело вздымалась, лицо было бледным, покрытым потом и землёй.

— Ты сделала это, — сказал Люциус, подходя и опускаясь рядом с ней.

— Да, — ответила она. — Медальон уничтожен.

Она посмотрела на свои руки — они дрожали, но сила возвращалась. Магия текла по венам, восстанавливая то, что забрала тьма.

— Теперь осталось только два крестража, — сказала она. — Нагайна и Поттер.

— И душа Волан-де-Морта, которую ты уже очистила, — напомнил Люциус.

— Без крестражей он станет смертным, — кивнула Эйслинг. — Мы сможем убить его.

Она медленно поднялась, опираясь на плечо Люциуса.

— Пора возвращаться в Хогвартс, — сказала она. — Нас ждёт Поттер.

Где-то в Британии — логово Пожирателей Смерти, час спустя

Волан-де-Морт почувствовал потерю, как только медальон рассыпался в прах. Он сидел во главе длинного стола, и его красные глаза горели такой яростью, что Пожиратели, сидевшие вокруг, вжимались в кресла, боясь пошевелиться. Нагайна шипела у его ног, чувствуя гнев хозяина, и её раздвоенный язык трепетал в воздухе.

— Медальон уничтожен, — сказал Волан-де-Морт. Его голос был тихим — слишком тихим. Это был голос человека, который сдерживает ураган внутри себя. — Четвёртый крестраж.

— Мой Лорд, — осмелился подать голос приёмный отец Эйслинг. — Мы найдём Грэм. Мы убьём её. Клянусь.

— Ты уже клялся, — Волан-де-Морт повернул к нему голову. — И она всё ещё жива.

Грэм побледнел.

— Мой Лорд, она сильнее, чем мы думали...

— Она сильнее вас всех, — перебил Волан-де-Морт. — Вы ничтожества. Вы не можете поймать одну девчонку.

Он встал. Пожиратели замерли.

— Мы пойдём на Хогвартс, — сказал он. — Я сам убью Поттера. Я сам убью Грэм. Я сровняю замок с землёй, если потребуется.

— Мой Лорд, — сказал ещё один Пожиратель. — Дамблдор...

— Дамблдор мёртв, — отрезал Волан-де-Морт. — Он умер ещё в прошлом году. Вы забыли?

Пожиратели переглянулись. Смерть Дамблдора была секретом, который знали немногие. Но Волан-де-Морт сказал это так спокойно, так уверенно, что никто не посмел усомниться.

— Готовьте армию, — приказал он. — Мы выступаем через три дня.

— Но, мой Лорд, — возразил Грэм. — Замок защищён древней магией...

— Я сильнее древней магии, — ответил Волан-де-Морт. — Или вы забыли, кто я?

Никто не ответил. Северус Снейп сидел в дальнем конце стола, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо, но внутри всё кипело.

Три дня, — подумал он. — У нас есть три дня.

Он незаметно коснулся своего левого предплечья. Тёмная Метка всё ещё была на нём — Эйслинг не очистила его, чтобы он мог оставаться шпионом. Он знал всё. Каждое слово. Каждый план. И передаст их Эйслинг.

Хогвартс, кабинет Дамблдора — вечер

Кабинет Дамблдора был пуст, когда Эйслинг привела туда Гарри. Директор умер ещё в прошлом году — его кресло стояло пустым, портреты бывших директоров перешёптывались, глядя на них с любопытством.

— Зачем мы здесь? — спросил Гарри, оглядываясь.

— Потому что здесь нас никто не подслушает, — ответила Эйслинг. — Садись.

Гарри сел в кресло напротив неё. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи были опущены. Последние недели дались ему тяжело.

— Ты знаешь, что внутри тебя часть души Волан-де-Морта, — сказала Эйслинг без предисловий.

— Знаю, — кивнул Гарри. — Дамблдор рассказал мне. Ещё на пятом курсе. Но он не сказал, что я должен умереть.

— Дамблдор не хотел тебя пугать, — сказала Эйслинг. — Но сейчас время пришло.

Гарри сжал подлокотники кресла.

— И что я должен сделать?

— Есть два способа, — ответила Эйслинг. — Первый — позволить Волан-де-Морту убить тебя. Частица его души умрёт. А ты — нет. Потому что у тебя есть защита, которую он не сможет преодолеть.

— Какая защита?

— Любовь твоей матери, — сказала Эйслинг. — Она живёт в твоей крови. Пока Волан-де-Морт использует твою кровь для своего возрождения — он не сможет убить тебя.

Гарри побледнел.

— Это звучит как...

— Как лотерея? — закончила Эйслинг. — Да. Есть шанс, что ты выживешь. Есть шанс, что нет.

— А второй способ?

Эйслинг помолчала.

— Я могу попробовать очистить тебя. Использовать ту же магию, что и в дуэли с Волан-де-Мортом. Теоретически, я могу уничтожить частицу его души внутри тебя, не убивая тебя.

— Теоретически? — переспросил Гарри.

— Я никогда не делала этого на живом человеке, — призналась Эйслинг. — Это будет больно. Очень больно. Как будто тебя рвут на части.

— Но я выживу?

— Должен, — сказала Эйслинг. — Если всё получится.

Гарри смотрел на неё долгую минуту.

— Вы не уверены, — сказал он.

— Я никогда ни в чём не уверена, — ответила Эйслинг. — Но я знаю, что, если ничего не делать — Волан-де-Морт убьёт тебя в любом случае. Он придёт в Хогвартс. Через три дня.

— Откуда вы знаете?

— У нас есть свои источники, — ответила Эйслинг.

Гарри усмехнулся — горько, без радости.

— Вы говорите, как шпион.

— Потому что я шпион, — ответила Эйслинг. — Но не тот, о ком ты думаешь.

Она встала.

— У тебя есть время до завтра. Подумай. Завтра вечером я проведу очищение. Если ты согласишься.

— А если нет?

— Если нет — ты встретишься с Волан-де-Мортом лицом к лицу. И мы будем надеяться, что твоя мать была права.

Она направилась к двери.

— Профессор Грэм, — окликнул Гарри.

Она обернулась.

— Я согласен, — сказал он. — На очищение.

— Ты уверен? — Нет, — ответил Гарри. — Но вы сказали, что никогда ни в чём не уверены. Думаю, мы квиты.

Эйслинг посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты храбрее, чем я думала, Поттер, — сказала она.

— Вы жестче, чем я думал, — ответил Гарри. — Но, наверное, это то, что нужно.

Она кивнула и вышла.

Подземелья Слизерина — ночь

Эйслинг вернулась в комнату уставшей, но не сломленной. Люциус сидел в кресле с книгой, но не читал — он смотрел на огонь в камине и ждал её.

— Поттер согласился, — сказала Эйслинг, снимая меч и прислоняя его к стене.

— Я знал, что он согласится, — ответил Люциус, закрывая книгу. — Он не трус.

— Он глупец, — сказала Эйслинг, садясь на кровать. — Но храбрый глупец.

— Это лучший вид глупцов, — заметил Люциус.

Он встал и подошёл к ней.

— Ты сегодня прошла через многое. Медальон, Поттер, собрание Пожирателей...

— Ты знаешь о собрании? — она подняла голову.

— Северус рассказал, — кивнул Люциус. — Три дня. У нас три дня.

— Знаю.

Он сел рядом.

— Ты боишься?

— Нет, — ответила она.

— Врёшь.

— Нет, — она посмотрела на него. — Но страх не остановит меня.

— Я знаю, — он взял её за руку. — Поэтому я тебя и люблю.

Эйслинг молчала.

— Сегодня я буду жестока с тобой, — сказала она. — Я хочу проверить твои границы.

— Я готов, — ответил Люциус.

— Ты не знаешь, к чему готовишься, — сказала она.

— Я готов к тому, что ты сделаешь со мной, — ответил он. — Потому что я знаю — даже в жестокости ты будешь нежной.

Эйслинг смотрела на него долгую минуту.

— Раздевайся, — сказала она. — Ложись на кровать.

Люциус подчинился. Она привязала его к кровати — крепче, чем обычно. Верёвки впивались в запястья и лодыжки, оставляя красные полосы. Он не сопротивлялся.

— Ты будешь слушаться, — сказала она, вставая над ним. — Ты будешь делать то, что я скажу. И если ты хоть раз ослушаешься — я сделаю тебе больно. Настоящую боль.

— Я буду слушаться, — ответил Люциус.

Она начала с магии. Лёгкие электрические разряды касались его кожи — не больно, скорее щекотно. Люциус дёрнулся, но не закричал.

— Тебе нравится? — спросила Эйслинг.

— Да, — ответил он хрипло.

Она усилила разряды. Люциус застонал, выгибаясь на кровати.

— Скажи мне, когда будет слишком, — сказала она.

— Не будет слишком, — ответил он.

— Гордый, — усмехнулась Эйслинг. — Посмотрим, как долго ты продержишься.

Она сменила тактику. Магия огня — маленькие языки пламени, которые танцевали на его коже. Не ожоги — просто тепло. Очень сильное тепло. Люциус зашипел, напрягаясь.

— Терпи, — сказала Эйслинг.

Она усилила огонь. Теперь это были не языки пламени — а тонкие нити жара, которые обвивали его тело, как змеи. Люциус закричал.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, остановись.

— Ты просишь пощады? — спросила Эйслинг.

— Да, — он смотрел на неё мокрыми от слёз глазами. — Пожалуйста.

Она остановилась. Огонь исчез. Остались только красные следы на его коже — не ожоги, просто следы от тепла. Эйслинг посмотрела на его стояк, который был виден даже сквозь нижнее бельё.

— Ты возбуждён, — сказала она. — Даже после боли.

— После твоей боли, — поправил Люциус. — После того, что ты делаешь со мной.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— Знаю, — ответил он.

Эйслинг наклонилась и поцеловала его — нежно, почти ласково.

— Я не люблю жалость, — сказала она. — Но сегодня я пожалею тебя.

Она развязала верёвки.

— Иди ко мне, — сказала она, снимая рубашку.

Он бросился к ней. Не было игр, не было контроля, не было власти. Он схватил её, прижал к себе, опрокинул на кровать. Она не сопротивлялась — она отвечала. Жадно, страстно, отчаянно. Он вошёл в неё резко, почти грубо. Она вцепилась ему в спину, оставляя красные полосы. Они двигались в унисон — быстро, неистово, как будто завтра могла быть война.

— Я люблю тебя, — прошептал Люциус в её губы.

— Я знаю, — ответила она.

Она не сказала «я тоже». Но её тело говорило за неё — как она прижималась к нему, как её пальцы сжимали его волосы, как её дыхание сбивалось в такт его движениям. Когда всё закончилось, они лежали на кровати, переплетённые, мокрые от пота.

— Ты удивительная, — прошептал Люциус.

— Знаю, — ответила Эйслинг. — Но не привыкай к жалости. Завтра я снова буду жестокой.

— Я буду ждать, — сказал он.

Она не ответила. Но её рука легла на его грудь, и он почувствовал, как её сердце бьётся в такт с его. Война приближалась. Но в эту ночь они были вместе.