Цена крови

Люциус Малфой пришёл в сад в шесть вечера, как и было обещано. Без мантии, без трости, в простой чёрной рубашке и брюках. В руках он держал бутылку вина — того самого, урожая её года рождения, разбитую неделю назад. Он ждал. В семь часов пошёл мелкий дождь.

В половине восьмого Люциус всё ещё стоял под старым дубом, промокший до нитки, но не уходил. Он смотрел на окна её покоев, где горел свет, и думал о том, что, возможно, она смотрит на него сейчас и смеётся. Она не пришла.

В девять он вернулся в мэнор, промокший и злой. Но не на неё — на себя. За то, что поверил. За то, что ждал. За то, что позволил себе надеяться. На следующий день он снова пришёл в её покои.

— Вы не пришли, — сказал он, даже не поздоровавшись.

Эйслинг сидела в кресле с книгой, как всегда.

— Я не обещала приходить, — ответила она, не поднимая глаз. — Я сказала «посмотрим». Я посмотрела и решила не приходить.

— Я ждал два с половиной часа под дождём.

— Ваша проблема, — она перевернула страницу.

Люциус стоял в дверях, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло нечто, похожее на гнев. Но он подавил его.

— Вы хотите, чтобы я сдался? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы поняли, — Эйслинг наконец подняла голову, и её серые глаза были холоднее льда. — Вы родились с золотой ложкой во рту, мистер Малфой. Вы привыкли, что всё, чего вы хотите, приходит к вам само. Женщины, власть, деньги, уважение — всё по щелчку пальцев.

Она встала и подошла к нему. Близко. Очень близко.

— Но я — не ваша игрушка, — сказала она тихо, и в этом тихом голосе было больше ярости, чем в крике. — Я не сломаюсь. Я не сдамся. Я не стану очередной вашей девицей на одну ночь. И если вы думаете, что ваше терпение что-то изменит — вы ошибаетесь.

— Я не считаю вас игрушкой, — ответил Люциус, и его голос был спокойным, хотя внутри всё кипело. — И я не ищу девицу на одну ночь.

— А что вы ищете? — Эйслинг усмехнулась. — Неужели любовь? В вашем-то возрасте?

Это было жестоко. Она знала, что это жестоко. И хотела, чтобы это было жестоко. Потому что жестокость была её щитом. Люциус побледнел, но не отступил.

— В моём возрасте, — сказал он, — люди уже перестают врать себе. Я знаю, чего хочу. Я хочу вас. Не для постели, не для статуса, не для того, чтобы похвастаться перед друзьями. Я хочу вас — всю. С вашей злостью, с вашей жестокостью, с вашими стенами. Я хочу быть тем, кто будет рядом, когда эти стены рухнут.

Эйслинг смотрела на него, и её дыхание на секунду сбилось. Но только на секунду.

— Они не рухнут, — сказала она.

— Я подожду, — ответил он.

— Инкарцеро, — бросила она.

Верёвки опутали его, и он рухнул на пол. Эйслинг перешагнула через него и вышла из комнаты, оставляя дверь открытой. Люциус лежал на ковре, глядя в потолок, и думал о том, что она даже не посмотрела на него, когда уходила.

Стены, — подумал он. — У неё не стены. У неё крепость. И я буду штурмовать её, сколько потребуется.

В следующие дни Эйслинг нашла новое увлечение. Она обнаружила в старых кладовых Мэнора, куда её никто не запрещал ходить, меч. Не декоративный, не церемониальный — настоящий, боевой, из гоблинской стали, с тёмной рукоятью, обтянутой драконьей кожей. Он лежал в пыльном сундуке, забытый, возможно, каким-то предком Малфоев, который предпочитал сталь волшебным палочкам.

Эйслинг взяла его в руки, и по её телу пробежала дрожь. Меч будто узнал её. Или она узнала меч.

— Хороший мальчик, — прошептала она, проводя пальцем по лезвию.

С того дня она проводила с мечом всё свободное время. В саду Мэнора, в дальнем конце, за лабиринтом из живых изгородей, она установила мишени — деревянные манекены, обмотанные мешковиной. Их было десять. Она била по ним часами, оттачивая удары, отрабатывая защиту, вкладывая в каждый взмах всю свою злость, всю боль, всё отчаяние, которое копилось в ней годами.

Она тренировалась под дождём, когда вода заливала глаза и волосы прилипали к лицу. Она тренировалась ночью, при свете звёзд, когда остальные претендентки спали в своих тёплых постелях. Она тренировалась на рассвете, когда туман стелился по земле, и в этом тумане её фигура казалась призрачной, потусторонней.

Меч стал её исповедью. Её молитвой. Её единственным способом не сойти с ума в этом золотом гнезде, где её пытались продать, как скот на ярмарке.

— Вы видели эту сумасшедшую? — шептались претендентки за завтраком. — Она целыми днями машет мечом, как варварка какая-то.

— Говорят, она даже ночью не спит. Вчера в два часа ночи я слышала удары из сада.

— Мерлин, она же ненормальная. Кто вообще в наше время пользуется мечами?

— Наверное, в её роду все были дикарями.

Эйслинг вошла в столовую, и шепотки стихли. Она села за стол, налила себе чай и начала есть, не обращая ни на кого внимания. Флоренс Уиллоуби, которая после двух испытаний всё ещё оставалась в числе претенденток, не выдержала.

— Мисс Грэм, — сказала она громко, так, чтобы все слышали. — Неужели в вашем древнем роду не нашлось никого, кто научил бы вас приличному женскому поведению? Вместо того чтобы размахивать мечом, как мужлан, вы бы лучше выучили этикет.

Эйслинг отложила вилку. Повернула голову.

— Леди Уиллоуби, — сказала она спокойно. — Я научусь этикету в тот день, когда вы научитесь отличать декольте от выреза для головы. Судя по вашему платью, этот день ещё не наступил.

Флоренс покраснела до корней волос. Её платье, действительно, было слишком открытым для завтрака.

— Как вы смеете! — взвизгнула она.

— Смею, умею, практикую, — Эйслинг взяла чашку с чаем. — А теперь, если вы не против, я бы хотела доесть свой завтрак в тишине. Ваш голос действует на аппетит так же, как ваше лицо — на либидо.

В столовой повисла шокированная тишина. Кто-то подавился соком, кто-то тихо ахнул. Флоренс вскочила, опрокинув стул, и выбежала из столовой в слезах. Эйслинг спокойно продолжила завтракать.

Нарцисса заметила изменения в муже не сразу — скорее, не хотела замечать. Но когда Люциус в пятый раз за день спросил, который час, и в десятый — не идёт ли дождь, она поняла, что дело серьёзно.

— Люциус, — сказала она вечером, застав его в кабинете, где он сидел, уставившись в окно на сад. — Ты сам не свой.

— Я в порядке, — ответил он, не оборачиваясь.

— Ты смотрел на дождь последние полтора часа, — она подошла и встала рядом. — Там ничего нет, кроме мокрых роз.

— Она там, — тихо сказал Люциус.

Нарцисса проследила за его взглядом. Вдалеке, у самого края сада, мелькнула фигура. Эйслинг. Она стояла под дождём с мечом в руке, её волосы прилипли к лицу, рубашка промокла насквозь, но она не уходила. Она била по манекену снова и снова, и каждый удар был полон ярости.

— Она уже три часа там, — сказал Люциус. — Без перерыва. Без магии. Просто сталь и мышцы.

Нарцисса посмотрела на него. На его лицо, на котором застыло странное выражение — смесь восхищения, боли и чего-то, что она не могла назвать иначе, как любовью.

— Ты влюблён, — сказала она не вопросом, а утверждением.

Люциус промолчал.

— Она привязывает тебя к кровати, — продолжила Нарцисса. — Она не пришла на встречу в саду. Она оскорбляет тебя при каждой возможности.

— Знаю.

— И ты всё ещё хочешь её?

Люциус повернулся к жене. В его глазах было то, чего Нарцисса не видела никогда за двадцать лет брака — искренность.

— Я хочу её больше, чем чего-либо в своей жизни, — сказал он. — И я не получу её. Это самое удивительное. Я не получу её, но я не могу перестать хотеть.

Нарцисса долго смотрела на него. Потом взяла его за руку.

— Я никогда не видела тебя таким, — сказала она тихо. — Живым, я имею в виду.

— Я и сам себя таким не видел, — ответил Люциус.

На следующий день Нарцисса нашла Эйслинг в саду. Был выходной перед четвёртым испытанием, и девушка снова тренировалась. Она стояла под палящим солнцем, и её рубашка промокла от пота, а на руках, там, где рукава закатались до локтей, виднелись свежие порезы от меча — меч был острым, и Эйслинг не всегда успевала уворачиваться от собственного лезвия. Она била по манекену. Снова. Снова. Снова. Каждый удар сопровождался выдохом — резким, почти звериным. Каждый удар был яростью. Каждый удар был болью.

Нарцисса стояла в тени дуба и наблюдала. Она ждала, когда Эйслинг заметит её, но та, казалось, забыла обо всём на свете.

— Мисс Грэм, — позвала Нарцисса наконец.

Эйслинг не остановилась. Она сделала ещё три удара, прежде чем замереть, опустив меч. Её грудь тяжело вздымалась, пот стекал по лицу, смешиваясь с каплями крови из пореза на скуле.

— Леди Малфой, — сказала она, не оборачиваясь. — Чем обязана?

— Я хотела поговорить с вами, — Нарцисса подошла ближе, осторожно, как к дикому зверю. — О Люциусе.

Эйслинг резко развернулась. В её глазах полыхнула ярость.

— Если вы пришли просить меня пожалеть вашего мужа, — сказала она, сжимая рукоять меча, — то можете сэкономить время.

— Я пришла не за этим, — Нарцисса остановилась на расстоянии нескольких шагов. — Я пришла спросить... что вы с ним делаете?

Эйслинг усмехнулась.

— Ничего. Я его игнорирую. Привязываю. Унижаю. Всё, что он заслуживает.

— Я знаю, — Нарцисса кивнула. — И он всё равно возвращается. Каждый день. Каждую ночь. Он не спит, мисс Грэм. Он стоит у окна и смотрит, как вы тренируетесь. Под дождём, под солнцем, ночью — он всегда там.

Эйслинг бросила взгляд в сторону мэнора. На мгновение ей показалось, что она увидела фигуру у окна на втором этаже. Но она тут же отвела глаза.

— Это его проблема, — сказала она.

— Он хочет быть с вами, — продолжала Нарцисса. — Не как хозяин с любовницей. Не как мужчина, который хочет провести ночь. Он хочет... быть рядом. Я знаю его двадцать лет. Я никогда не видела его таким.

— Вам не кажется, что вы не в том положении, чтобы обсуждать со мной чувства вашего мужа? — Эйслинг вонзила меч в землю рядом с собой. — Вы его жена. Или вы забыли?

Нарцисса не отвела взгляда.

— Наш брак — формальность, — сказала она. — Мы не спим в одной комнате уже десять лет. У меня есть тот, кого я люблю. У Люциуса никого не было — до вас.

Эйслинг скрестила руки на груди.

— И вы хотите, чтобы я его пожалела?

— Я хочу, чтобы вы знали правду, — ответила Нарцисса. — Он не пытается вас купить. Он не пытается вами манипулировать. Он просто... потерял голову. Впервые в жизни. И это пугает его так же сильно, как и вас.

— Меня ничего не пугает, — отрезала Эйслинг.

— Правда? — Нарцисса посмотрела на неё с неожиданной мягкостью. — Тогда почему вы бьёте по манекену так, будто он — ваш враг? Почему вы не спите ночами? Почему вы сбегаете в сад каждый раз, когда Люциус подходит слишком близко?

Эйслинг молчала. Её челюсти были сжаты так сильно, что на скулах выступили желваки.

— Потому что в саду я не чувствую себя в клетке, — сказала она наконец. — Я не верю. Он — Малфой. Он — Пожиратель Смерти. Он — человек, который служил Волан-де-Морту. И вы хотите, чтобы я поверила, что он вдруг стал другим? Из-за меня?

— Я хочу, чтобы вы дали ему шанс, — тихо сказала Нарцисса. — Не ради него. Ради себя.

Эйслинг выдернула меч из земли и снова встала в стойку.

— Я не даю шансов, — сказала она. — Шансы получают те, кто их заслужил. Ваш муж пока не заслужил ничего, кроме верёвок.

Она развернулась и снова ударила по манекену. Нарцисса постояла ещё минуту, глядя на неё, а потом ушла. Она знала, что этот разговор ничего не изменил. Но она хотя бы попыталась. Эйслинг била по манекену до тех пор, пока тот не разлетелся на щепки.

Люциус наблюдал за ней каждый день. Он стоял у окна своего кабинета — на втором этаже, откуда открывался вид на весь сад — и смотрел, как она тренируется. Часами. Он видел, как она бьёт по манекенам, как меняет стойки, как её лицо искажается от усилия. Он видел, как она падает на колени, когда силы покидают её, и как через минуту встаёт и продолжает. Он видел, как она плачет однажды — не от боли, а от чего-то другого, чего он не мог понять. Она плакала стоя, сжимая меч, и слёзы смешивались с потом и кровью на её лице. А потом она вытерла лицо рукавом и снова начала бить.

Он хотел выбежать в сад, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что она не позволит. Она ударит его мечом, если он подойдёт слишком близко. И будет права. Он смотрел на неё под дождём, когда она не уходила, даже когда небо разверзлось и вода лила стеной. Её волосы прилипли к лицу, рубашка стала прозрачной, но она не останавливалась. Она била по манекену, и дождь смывал кровь с её рук.

— Безумная, — прошептал Люциус, прижимая ладонь к стеклу. — Ты совершенно безумная.

Но он улыбался. Потому что в её безумии было что-то чистое. Что-то настоящее. Что-то, чего не хватало в его мире фальшивых улыбок и пустых обещаний. В тот вечер он снова пришёл в её покои. Не постучался — вошёл без стука, что было нарушением их неписаного договора. Эйслинг сидела на кровати, перевязывая порезы на руках. Она подняла голову, и в её глазах не было удивления — только усталость.

— Вам что, заняться больше нечем? — спросила она.

— Нет, — ответил он, закрывая дверь. — Уже несколько недель мне нет дела ни до чего, кроме вас.

— Это печально.

— Это факт.

Он подошёл ближе, остановился на расстоянии, которое она обычно считала допустимым.

— Вы сегодня плакали, — сказал он тихо. — Я видел.

Эйслинг замерла. Её пальцы сжали бинт.

— Вам показалось.

— Мне не показалось. Я смотрел на вас четыре часа.

— Тогда у вас слишком много свободного времени, мистер Малфой.

— Возможно, — согласился он. — Но я не мог отвести глаз. Вы были... прекрасны.

Эйслинг усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Прекрасна? Я была в крови, в поту, с мечом в руках, и я плакала, как маленькая девочка. Что в этом прекрасного?

— Всё, — сказал Люциус. — Ваша сила. Ваша ярость. Ваша боль. Всё это — вы. Настоящая. Без масок. Без фальши.

Эйслинг смотрела на него, и её губы дрожали. От холода? От усталости? От чего-то ещё?

— Вы ненормальный, — прошептала она.

— Я уже говорил, что вы меня так называли.

— Я повторю. Вы ненормальный.

Она встала и подошла к нему. В её руке не было палочки, но он знал, что она может привязать его, одним словом.

— Вы думаете, что, если будете говорить красивые слова, я поверю? — спросила она. — Вы думаете, что если будете стоять под дождём и смотреть на меня, я растаю?

— Нет, — ответил Люциус. — Я думаю, что вы не поверите ничему из того, что я говорю. И что вы не растаете. Но я всё равно буду говорить. И всё равно буду смотреть.

— Зачем?

— Потому что, — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, — вы стоите того, чтобы меня отвергали. Каждый день. Каждую ночь. До конца моей жизни, если потребуется.

Эйслинг смотрела на него. В её глазах бушевала буря.

— Инкарцеро, — прошептала она.

Но на этот раз верёвки не появились. Она попробовала снова — щелчок пальцев, мысленная команда. Ничего.

— Что... — начала она.

— Я зачаровал свои мантии перед тем, как войти, — сказал Люциус. — Защита от связывающих чар. Я знал, что вы это сделаете.

Эйслинг отступила на шаг. В её глазах мелькнуло нечто, похожее на панику.

— Вы не имеете права, — сказала она. — Это мои покои. Мои правила.

— Ваши правила, — согласился он. — Но сегодня я хочу поговорить с вами без верёвок. Как человек с человеком.

— Уходите, — её голос дрожал.

— Нет.

— Уходите, или я...

— Что? — спросил Люциус. — Ударите меня мечом? Я знаю, вы можете. Но вы не сделаете этого. Потому что вы не жестоки. Вы просто напуганы.

Эйслинг замерла. Её лицо побелело.

— Не смейте, — прошептала она.

— Я смею, — ответил Люциус. — Потому что кто-то должен сказать вам это. Вы не железная, Эйслинг. Вы — живая. Вы чувствуете боль. Вы плачете. Вы боитесь. И это нормально.

— Я не боюсь! — крикнула она, и в этом крике было столько боли, что Люциус на мгновение пожалел о своих словах.

— Боитесь, — повторил он мягко. — Боитесь, что я окажусь таким же, как ваши приёмные родители. Боитесь, что я использую вас. Боитесь, что если вы позволите себе поверить, то снова потеряете.

— Замолчите! — она зажала уши ладонями, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное.

Люциус не замолчал. Он подошёл ближе и осторожно, очень осторожно, взял её руки в свои.

— Я не причиню вам боль, — сказал он. — Я не предам вас. Я не исчезну. Я буду здесь. Каждый день. Каждую ночь. Даже если вы будете меня ненавидеть. Даже если вы будете привязывать меня каждую минуту.

Эйслинг смотрела на него, и её глаза были полны слёз, которые она отказывалась пролить.

— Вы не можете этого обещать, — прошептала она.

— Могу, — ответил он. — И обещаю.

Она вырвала руки и отступила к окну.

— Уходите, — сказала она. — Пожалуйста.

Это «пожалуйста» сломало что-то в Люциусе. Он не слышал от неё этого слова никогда. Он кивнул и направился к двери.

— Люциус, — окликнула она, когда он уже взялся за ручку.

Он обернулся. Она стояла у окна, и лунный свет падал на её лицо, делая его бледным и почти прозрачным.

— Завтра в шесть, — сказала она тихо. — В саду. Я приду.

Он смотрел на неё долгую минуту, боясь, что если моргнёт, то видение исчезнет.

— Я буду ждать, — сказал он.

Она ничего не ответила. Но когда он вышел и закрыл за собой дверь, ему показалось, что он услышал её шёпот:

— Знаю.