Цена крови

Люциус Малфой пришёл в сад ровно в шесть. Он сделал то, о чём просила Эйслинг: без мантии, без трости, без знаков статуса. Просто чёрные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом, волосы, которые ветер слегка трепал, лишая их привычной идеальной укладки. Он чувствовал себя странно — обнажённым, уязвимым. Словно снял доспехи перед битвой.

Сад Малфой-мэнора в этот час был красив — розы, которые Нарцисса выращивала с особой любовью, отливали золотом в лучах заката, фонтан тихо журчал в центре лабиринта из живых изгородей. Люциус выбрал скамью у старого дуба, сел и стал ждать. Она не пришла в шесть. Не пришла в шесть пятнадцать.

В шесть тридцать Люциус начал хмуриться. Он прошёлся по аллее, вернулся к скамье, сел снова. Его пальцы барабанили по колену — жест, который он никогда не позволял себе на людях. В семь часов, когда солнце уже коснулось горизонта, он услышал шаги.

Эйслинг шла по дорожке медленно, как будто у неё было всё время мира. Она была в своей обычной одежде — брюки, ботинки, рубашка с длинными рукавами, жилетка. Волосы снова стянуты в низкий хвост.

— Вы опоздали на час, — сказал Люциус, поднимаясь.

— Я не опаздывала, — ответила Эйслинг, останавливаясь в нескольких шагах. — Я вообще не обещала прийти. Я сказала «приходите», но не сказала, что приду.

Люциус сжал челюсть.

— Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы посмотреть, будете ли вы ждать, — она склонила голову к плечу, и в её глазах плясали насмешливые огоньки. — Вы ждали. Полтора часа.

— Я сказал, что приду. Я всегда держу слово.

— Держите, — она подошла ближе, но не села. — Что ж, мистер Малфой. Вы получили свой шанс. Я здесь. Чего вы хотите?

Он смотрел на неё, и впервые за долгое время слова, которые он так легко находил в переговорах с министрами и тёмными лордами, исчезли.

— Я хочу... — начал он и запнулся.

— Да? — Эйслинг подняла бровь. — Хотите сказать, что я прекрасна? Что мои глаза сияют ярче звёзд? Что вы никогда не встречали такой, как я? — она усмехнулась. — Это всё говорили. Мне скучно.

Люциус медленно выдохнул. Она играла с ним. И она была права — он действительно собирался сказать что-то в этом роде.

— Тогда скажите, чего вы хотите, — сказал он, меняя тактику. — Я готов слушать.

Эйслинг посмотрела на него с интересом. Потом села на скамью — на противоположный конец, оставляя между ними приличное расстояние.

— Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь, мистер Малфой, — сказала она, глядя на закат. — Я не продаюсь. Не за деньги, не за власть, не за ваше положение. Я не нуждаюсь в защитнике, не нуждаюсь в покровителе. Я — потомок Мерлина, и моей магии достаточно, чтобы стереть этот мэнор в порошок, если я захочу.

— Я знаю, — тихо сказал Люциус.

— Вы знаете, — она повернулась к нему, и в её глазах было что-то опасное. — Но вы не чувствуете. Вы привыкли получать всё, что хотите. Люциус Малфой щёлкает пальцами — и мир пляшет под его дудку. Вы думаете, что я — очередная забава. Что если достаточно долго осаждать меня, я сдамся.

— Я так не думаю.

— Думаете, — отрезала она. — Я вижу это в ваших глазах каждый раз, когда вы приходите в мои покои. Вы смотрите на меня как на головоломку, которую нужно разгадать. Как на крепость, которую нужно взять.

Она подалась вперёд, и её голос стал тише, но от этого не менее опасным.

— Я не головоломка, мистер Малфой. Я не крепость. Я — человек, которого привезли сюда против воли, который хочет одного: чтобы его оставили в покое. Вы не получите меня. Ни как невестку, ни как любовницу, ни как жену. Я не ваша.

Люциус молчал. Ветер шевелил его волосы, и без привычной мантии он выглядел почти обычным человеком — не властителем судеб, а просто мужчиной, который получил пощёчину.

— Вы закончили? — спросил он после долгой паузы.

— Закончила, — Эйслинг откинулась на спинку скамьи.

— Тогда позвольте мне сказать, — он повернулся к ней, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды. Только странная, непривычная для него искренность. — Вы правы. Привык получать то, что хочу. Привык, что мир пляшет под мою дудку. Привык смотреть на людей как на фигуры в шахматной партии.

Он помолчал.

— Но вы ошибаетесь в одном. Вы не забава. И вы не головоломка. Я... — он запнулся, подбирая слова, и это было так непохоже на него, что Эйслинг невольно замерла. — Я не знаю, как это назвать. Я не испытывал этого раньше. Но это не попытка купить или завоевать. Это... желание быть рядом. Даже когда вы меня привязываете. Даже когда вы смеётесь надо мной. Даже когда вы не приходите.

Тишина повисла над садом, нарушаемая только журчанием фонтана. Эйслинг смотрела на него, и в её глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Но это длилось лишь мгновение.

— Красивые слова, — сказала она, возвращая себе привычную холодность. — Но я не верю словам. Я верю только действиям.

— Тогда позвольте действиям говорить за меня, — ответил Люциус.

— Хорошо, — Эйслинг встала. — Я дам вам шанс доказать. Но на моих условиях.

— Я слушаю.

Она повернулась к нему, и в лучах заката её серые глаза казались почти прозрачными.

— Я отвечу на три ваших вопроса. Любых. Честно. Но вы никогда не узнаете, правда это или ложь. Потому что я могу сказать правду, а могу солгать. И вы будете гадать. Это будет вашим испытанием — научиться видеть, когда я говорю правду, а когда нет.

Люциус нахмурился.

— Это жестокая игра.

— Я жестокая, — Эйслинг усмехнулась. — Вы хотели шанс. Получите. Три вопроса. Прямо сейчас.

Он смотрел на неё долгую минуту. Потом кивнул.

— Первый вопрос, — сказал он. — Вы действительно хотите уехать из Мэнора?

— Да, — ответила Эйслинг мгновенно.

Люциус вглядывался в её лицо, пытаясь уловить ложь. Но она смотрела на него спокойно, без тени смущения.

— Второй вопрос, — продолжил он. — Я вам хоть немного интересен?

Эйслинг молчала несколько секунд дольше, чем нужно для простого ответа.

— Вы настойчивы, — сказала она наконец. — Это вызывает... любопытство.

— Это не ответ, — заметил Люциус.

— Это ответ, который вы получили, — она усмехнулась. — Третий вопрос.

Люциус глубоко вздохнул. Он чувствовал, что этот вопрос может всё изменить — или ничего не изменить. Но он должен был задать его.

— Третий вопрос, — сказал он тихо. — Если бы вы были свободны. Если бы не было смотрин, ваших приёмных родителей, вашего прошлого. Если бы мы встретились при других обстоятельствах... вы бы дали мне шанс?

Эйслинг замерла. В её глазах мелькнуло что-то — боль? сожаление?

— Если бы, — повторила она. — Сослагательное наклонение. Любимая игра тех, кто боится реальности.

Она повернулась и пошла прочь по аллее.

— Вы не ответили! — крикнул Люциус ей вслед.

Она остановилась, обернулась через плечо. В лучах заката её фигура казалась призрачной.

— Я ответила, — сказала она. — Просто вы не услышали.

И ушла. Люциус остался сидеть на скамье, глядя на пустую дорожку. Он прокручивал в голове её ответы, каждый жест, каждый взгляд.

«Да» — на первый вопрос. Сказала мгновенно. Слишком мгновенно?

«Это вызывает любопытство» — на второй вопрос. Не «да», не «нет». Ускользающий ответ.

Третий вопрос... она не ответила вовсе. Или ответила молчанием?

Он сидел в саду до темноты, перебирая слова, как драгоценные камни, пытаясь понять, где правда, а где ложь. И не мог. Это бесило его. И это же заставляло его сердце биться быстрее.

На следующий день Люциус снова пришёл в её покои. Постучал. Дождался разрешения. Эйслинг сидела в кресле с книгой и даже не подняла головы.

— Вы пришли узнать, что из сказанного было правдой? — спросила она.

— Я пришёл сыграть в шахматы, — ответил Люциус, доставая доску. — Ваши ответы — это ваше дело.

Она посмотрела на него поверх книги. В её взгляде мелькнуло удивление.

— Вы не хотите знать?

— Хочу, — признался он. — Но вы сказали, что я никогда не узнаю. И вы правы. Я не узнаю. Но это не значит, что я перестану приходить.

Он сел напротив и начал расставлять фигуры. Эйслинг закрыла книгу. На её лице появилось странное выражение — смесь раздражения и... чего-то ещё.

— Вы ненормальный, — сказала она.

— Возможно, — согласился Люциус. — Ваш ход.

Они сыграли три партии. Эйслинг выиграла две. После третьей, когда Люциус поставил ей мат, она откинулась в кресле и посмотрела на него с новым интересом.

— Вы специально проиграли первую партию, — сказала она.

— С чего вы взяли?

— Я видела вашу игру. Вы не могли сделать тот ход слоном, если бы не хотели проиграть.

Люциус улыбнулся — впервые за всё время открыто, без тени высокомерия.

— Может быть. А может быть, я просто ошибся.

— Вы не ошибаетесь, — сказала Эйслинг.

— И вы не ошибаетесь, — ответил он. — Мы оба не ошибаемся. Поэтому нам интересно друг с другом.

Она смотрела на него долгую минуту, потом встала.

— Уходите, — сказала она.

Люциус поднялся, сложил доску.

— До завтра, — сказал он.

— Я не говорила, что вы можете прийти завтра.

— Вы не говорили, что не можете, — он направился к двери. — Инкарцеро?

Она усмехнулась, и в этой усмешке не было злости.

— Не сегодня, мистер Малфой. Идите, пока я не передумала.

Он вышел, закрыв за собой дверь, и прислонился к стене коридора. Сердце колотилось, как у мальчишки.

Боже, — подумал он. Что ты со мной делаешь.

На следующий день она привязала его к кровати. И на следующий после этого — тоже.

Она делала это каждый раз, когда чувствовала, что он подходит слишком близко. Не физически — морально. Когда её стены начинали давать трещины, когда она ловила себя на том, что ждёт его визита, когда её губы начинали складываться в улыбку при его появлении — она останавливала это единственным способом, который знала. Она отталкивала его. И он возвращался.

Каждый раз. С неизменным спокойствием, с терпением, которое, казалось, было бесконечным. Он приходил на следующий день, стучался, ждал разрешения, садился в кресло и спрашивал: «Шахматы?» — как будто ничего не произошло. Это бесило её больше, чем если бы он злился или обижался.

— Вы что, не можете понять? — взорвалась она однажды, после того как он выдержал три часа, привязанный к её кровати, и вернулся на следующее утро как ни в чём не бывало. — Я не хочу вас видеть!

— Вы хотите, — спокойно ответил Люциус, расставляя фигуры. — Вы просто боитесь этого.

— Я ничего не боюсь!

— Боитесь, — он поднял на неё глаза. — Боитесь, что я не окажусь тем, за кого себя выдаю. Боитесь, что вы ошибётесь во мне. Боитесь, что если позволите себе поверить, то снова потеряете.

Эйслинг замерла. Её лицо побелело.

— Не смейте, — сказала она тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. — Не смейте говорить о том, чего вы не знаете.

— Я знаю, что вы потеряли родителей, когда были ребёнком, — сказал Люциус, не отводя взгляда. — Я знаю, что ваши приёмные родители использовали вас. Я знаю, что вы научились не доверять никому, потому что каждый, кому вы доверяли, либо умирал, либо предавал.

— Замолчите.

— Северус рассказал мне не всё, — продолжал Люциус. — Но достаточно, чтобы понять: вы строите стены не потому, что вам так комфортно. А потому, что боитесь, что, если их убрать, кто-то снова причинит вам боль.

— Я сказала, замолчите! — Эйслинг вскочила, и в её руках вспыхнула серебристая магия.

Люциус не двинулся с места.

— Делайте что хотите, — сказал он. — Привяжите меня. Вышвырните из комнаты. Я всё равно вернусь завтра.

Эйслинг смотрела на него, и её руки дрожали. Магия пульсировала вокруг неё, готовая выплеснуться. Но она не выплеснулась.

— Уходите, — прошептала она.

— Эйслинг...

— Уходите! — крикнула она, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на мольбу.

Люциус медленно поднялся. Он подошёл к двери, но перед выходом обернулся.

— Я вернусь завтра, — сказал он тихо. — Я всегда буду возвращаться.

Он вышел. Эйслинг осталась одна, стоя посреди комнаты, и её магия медленно угасала, оставляя после себя ощущение пустоты. Она провела рукой по лицу и прошептала в тишину:

— Зачем ты это делаешь?

Ответа не было.

На следующее утро, перед отъездом в Хогвартс, Драко нашёл Эйслинг в саду. Она сидела на той же скамье, где неделю назад разговаривала с его отцом, и смотрела на фонтан. В её руках не было книги — просто сидела, задумавшись, и это было так непохоже на неё, что Драко на секунду замер.

— Мисс Грэм, — окликнул он, подходя.

Она повернула голову, и в её глазах мелькнуло удивление.

— Мистер Малфой-младший, — сказала она. — Я думала, вы уже уехали.

— Карета подана через час, — он сел на противоположный конец скамьи. — Я хотел поговорить с вами перед отъездом.

Эйслинг посмотрела на него с подозрением.

— Если вы собираетесь просить меня не обижать вашего отца, то можете не беспокоиться. Он сам напрашивается.

Драко усмехнулся — неожиданно легко, без привычной для него надменности.

— Нет, — сказал он. — Я хотел сказать другое.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я не хочу жениться, — сказал он наконец. — Вообще. И уж точно не сейчас. И вы... вы последняя, с кем я бы хотел быть в браке.

Эйслинг подняла бровь.

— Оскорбление? — спросила она.

— Констатация факта, — ответил Драко. — Вы пугающая. Вы смотрите на людей так, будто видите их насквозь. Вы привязали моего отца к кровати. Несколько раз. Он потом ходил и улыбался. Это ненормально.

Эйслинг фыркнула — коротко, почти смешно.

— Вы это хотели мне сказать? Что я ненормальная?

— Нет, — Драко посмотрел ей прямо в глаза. — Я хотел сказать, что мы с вами в одном положении. Нас заставили участвовать в этом фарсе. Мы оба не хотим этого брака. Так что... вы можете не переживать. Я не буду на вас претендовать.

— Я и не переживала, — сухо ответила Эйслинг.

— Знаю, — Драко усмехнулся. — Но я хотел, чтобы вы знали: я не враг вам. И если вы останетесь в Мэноре после смотрин... это будет не из-за меня.

Он встал, собираясь уходить, но потом обернулся.

— И ещё, — сказал он, и в его голосе появилась странная нотка — не детская, почти взрослая. — Мой отец... он не такой, каким кажется. Он многое сделал, о чём жалеет. Многое, что не хочет вспоминать. Но последние недели... я не видел его таким никогда.

— Каким? — спросила Эйслинг, и в её голосе прозвучало любопытство.

— Живым, — сказал Драко. — Он влюблён в вас. Я не знаю, что вы с этим сделаете. Но я хотел, чтобы вы знали.

Он развернулся и пошёл к мэнору, оставляя Эйслинг одну на скамье. Она смотрела ему вслед, и выражение её лица было сложным.

Влюблён, — повторила она про себя. — Глупость какая.

Но почему-то эти слова заставили её сердце биться быстрее.

Третье испытание состоялось через три дня после отъезда Драко. Большой зал был переоборудован под светскую гостиную — круглый стол, накрытый белоснежной скатертью, хрусталь, фарфор, серебряные приборы. За этим столом должны были сидеть претендентки, а напротив — члены жюри и приглашённые гости из числа старых чистокровных семей. Испытание называлось «Светская беседа».

Суть была проста: каждая девушка должна была поддержать разговор с высокопоставленными гостями на любую тему, которую те выберут. Оценивалось не знание фактов (это уже проверили), а умение вести диалог, остроумие, чувство такта, способность выйти из неловкой ситуации и, что самое важное, — умение заставить собеседника почувствовать себя интересным.

— В высшем обществе, — объявила Нарцисса, открывая испытание, — умение говорить часто важнее, чем умение колдовать. Вы должны показать, что способны быть украшением любого приёма, поддержать беседу с министром, герцогом или, скажем, тёмным лордом.

При этих словах несколько девушек вздрогнули. Эйслинг, стоявшая в углу, только усмехнулась. Гостями в этот раз были: леди Августа Лонгботтом (которая приехала с явным намерением никого не щадить), Теофил Нотт (старый друг Люциуса, хитрый и язвительный), и, к удивлению, Эйслинг, Северус Снейп, который занял место в жюри с видом человека, присутствующего на казни.

Испытание началось. Девушек вызывали по одной. Каждая садилась за стол и проводила десять минут в беседе с одним из гостей.

Леди Лонгботтом была беспощадна — она задавала вопросы о политике, истории, генеалогии, и большинство претенденток спотыкались, краснели, теряли нить разговора.

Теофил Нотт был другим — он флиртовал, испытывая девушек на умение держать дистанцию и сохранять достоинство. Многие проваливались и на этом.

Снейп, как и следовало ожидать, был самым страшным. Он не задавал вопросов — он просто смотрел. Девушки начинали говорить, пытались заполнить тишину, лепетали что-то о погоде, о школе, о моде, а он молчал, и это молчание было тяжелее любых вопросов. Одна из претенденток, не выдержав, разрыдалась прямо за столом и выбежала из зала.

— Позор, — прокомментировала Нарцисса.

Эйслинг была последней. Когда назвали её имя, она подошла к столу с ленивой грацией, села и посмотрела на жюри с таким видом, будто они были прислугой, которая вот-вот подаст ей чай.

— Мисс Грэм, — начала леди Лонгботтом своим жёстким голосом. — Я наслышана о вашей родословной. Потомок Мерлина — это, конечно, впечатляет. Но скажите, что вы сами сделали, чтобы доказать свою состоятельность? Или вы планируете всю жизнь ездить на заслугах предка?

Леди Лонгботтом ожидала замешательства. Она всегда использовала эту тактику — задеть гордость, выбить из колеи. Эйслинг посмотрела на неё с лёгкой усмешкой.

— Леди Лонгботтом, — сказала она, — я слышала, что ваш внук, Невилл, проявил себя на удивление храбро в прошлом году. Это его заслуга или ваша?

Августа замерла. Её лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло.

— Мой внук... — начала она.

— Ваш внук, — перебила Эйслинг, и в её голосе не было ни капли неуважения, только спокойная уверенность, — заслуживает того, чтобы его хвалили за его собственные достижения. Так же, как и я. Если вы хотите знать, что я сделала — я освоила беспалочковую магию в двенадцать лет. Я прочла всю библиотеку своего деда к пятнадцати. Я построила свою собственную защиту от тех, кто хотел использовать меня, не имея ни семьи, ни покровителей. А теперь скажите, леди Лонгботтом: чьи заслуги вы считаете более весомыми — мои или моего предка?

В зале повисла тишина. Августа Лонгботтом смотрела на Эйслинг, и в её глазах постепенно гасла враждебность, сменяясь чем-то вроде уважения.

— Хороший ответ, — сказала она наконец. — Неожиданный.

— Я вообще полна неожиданностей, — ответила Эйслинг.

Следующим был Теофил Нотт. Он откинулся в кресле, разглядывая её с откровенным интересом.

— Мисс Грэм, — сказал он, и его голос сочился обаянием. — Скажите, что для вас важнее в мужчине: происхождение, богатство или умение сделать комплимент?

— Ни то, ни другое, ни третье, — ответила Эйслинг.

— А что же?

— Умение вовремя замолчать, — она посмотрела на него с лёгкой насмешкой. — Вы, мистер Нотт, кажется, с этим сложности не испытываете?

Нотт на секунду опешил, а потом рассмеялся — громко, искренне.

— Остроумно, — сказал он, вытирая глаза. — Люциус, где ты её нашёл?

— Она нашлась сама, — тихо ответил Люциус, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило Снейпа приподнять бровь.

Наконец настала очередь Снейпа. Он сидел в кресле, сложив руки на груди, и смотрел на Эйслинг своим обычным непроницаемым взглядом. Все в зале затаили дыхание — предыдущие девушки не выдерживали этого взгляда и минуты. Эйслинг посмотрела на него в ответ. В её глазах не было страха. Не было даже напряжения. Они смотрели друг на друга. Десять секунд. Двадцать.

— Профессор Снейп, — сказала Эйслинг наконец, и в её голосе послышались нотки, которых никто в зале не ожидал — тепла. — Вы будете меня экзаменовать или мы так и будем смотреть друг на друга до вечера? Потому что я, в отличие от вас, не ем на уроках, и у меня скоро разыграется аппетит.

Снейп чуть склонил голову. На его губах, если очень внимательно присмотреться, появилось подобие улыбки.

— Мисс Грэм, — сказал он. — Я слышал, вы освоили беспалочковую магию. Продемонстрируйте.

Эйслинг щёлкнула пальцами, и перед Снейпом появилась чашка горячего чая — именно такой, как он любил, с молоком и двумя кусочками сахара.

— Я помню, — сказала она.

Снейп взял чашку, сделал глоток. Его лицо оставалось непроницаемым, но Эйслинг знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть — он доволен.

— Достаточно, — сказал он.

Это было всё. Эйслинг встала, кивнула жюри и вернулась на своё место. Когда объявили результаты, она, разумеется, заняла первое место. Леди Лонгботтом, уходя, остановилась рядом с ней.

— Вы мне не нравитесь, мисс Грэм, — сказала старуха. — Но я вас уважаю. Это редкость.

— Я польщена, — ответила Эйслинг, и впервые в её голосе не было сарказма.

Вечером того же дня Люциус снова пришёл в её покои. Постучал. Дождался разрешения. Эйслинг сидела у камина, и в её руках не было книги. Она просто смотрела на огонь.

— Вы сегодня были великолепны, — сказал он, садясь, напротив.

— Я всегда великолепна, — ответила она, не оборачиваясь.

— Да, — согласился он. — Я хотел спросить...

— Инкарцеро.

Люциус почувствовал, как верёвки опутывают его тело. Он не сопротивлялся.

— Я мог бы не приходить завтра, — сказал он, когда она подошла и поправила его мантию с таким видом, будто это было обычное дело. — Мог бы обидеться. Мог бы решить, что вы не стоите моих усилий.

— Но вы не уйдёте, — сказала Эйслинг, и это не было вопросом.

— Нет, — ответил он. — Не уйду.

Она остановилась перед ним, скрестив руки на груди.

— Почему?

Люциус посмотрел на неё. Даже привязанный, даже в унизительном положении, он смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в тёмной комнате.

— Потому что, — сказал он, — вы стоите того, чтобы ждать. Даже если вы никогда не скажете, были ли ваши ответы правдой. Даже если вы будете привязывать меня каждый день. Даже если вы никогда не признаетесь, что я вам небезразличен.

Он помолчал.

— Потому что я впервые в жизни встретил того, ради кого готов быть дураком.

Эйслинг смотрела на него. Её лицо было непроницаемым, но в глазах... в глазах что-то менялось. Она протянула руку и коснулась его щеки. Всего на секунду. Тёплые пальцы на холодной коже.

— Вы дурак, Люциус Малфой, — сказала она тихо.

— Знаю, — ответил он.

Она убрала руку и отошла к окну.

— Завтра в шесть. В саду. Приходите без мантии.

— И вы придёте? — спросил он.

Она обернулась. В её глазах плясали отблески пламени.

— Посмотрим.

Верёвки растворились. Люциус поднялся, поправил одежду. У двери он обернулся.

— Я буду ждать, — сказал он. — Даже если вы не придёте. Я буду ждать.

Он вышел. Эйслинг осталась стоять у окна, прижимая пальцы к щеке, которую только что касалась его кожи.

— Дурак, — прошептала она снова. Но в её голосе не было злости. Было что-то другое.

Что-то, чего она боялась признать даже сама себе.