Цена крови

Эйслинг проснулась с первыми лучами солнца — привычка, выработанная годами жизни в доме, где её никто не будил, и никто не ждал к завтраку. Она села на кровати, окинула взглядом роскошные покои и поморщилась. Шёлковые простыни, кружевные занавески, ваза со свежими розами на туалетном столике — всё это было слишком сладким. Слишком женственным. Слишком чужим.

Она подошла к гардеробу, который домовики предусмотрительно заполнили накануне, и с отвращением откинула створки.

— Серьёзно? — голос Эйслинг прозвучал в тишине комнаты с убийственным спокойствием.

Платья. Шесть платьев. Разных фасонов, цветов, тканей — но все одинаково неприемлемые. Шифон, шёлк, кружево, корсеты, завышенная талия, декольте. То, что, по мнению устроителей смотрин, должна носить «достойная претендентка». Эйслинг захлопнула створки так, что треснуло зеркало на внутренней стороне.

— Акцио мой багаж, — щёлкнула она пальцами.

Чемодан, который домовики с непостижимой наглостью убрали в кладовку «до лучших времён», со свистом влетел в комнату и с грохотом приземлился на кровать. Эйслинг распахнула его и, не торопясь, достала свои вещи.

Чёрные брюки из драконьей кожи, заправленные в высокие ботинки на шнуровке. Тёмно-серая рубашка с длинными рукавами. Сверху — чёрная жилетка без рукавов, плотно облегающая фигуру, но не сковывающая движений. Волосы — длинные, тёмные, с лёгкой волной — она стянула в низкий хвост, открывая лицо с острыми скулами и холодными серыми глазами.

В зеркале, которое она тут же починила лёгким движением руки, отражалась не претендентка на роль невесты. Отражалась воительница. Эйслинг удовлетворённо кивнула своему отражению и вышла в коридор.

Большой зал был превращён в импровизированную приёмную. Посередине стоял древний артефакт — Пергамент Рода, который Малфои одолжили у Министерства специально для этого испытания. Старый магический документ, способный проявить родословную до седьмого колена и отметить наличие скверны, полукровия или, что хуже всего, маггловской крови.

Вокруг артефакта уже собрались девушки. Эйслинг заметила, что все они были в платьях — пёстрых, пышных, явно подобранных с мыслью произвести впечатление. Кто-то нервно теребил кружево на манжетах, кто-то перешёптывался, косясь на вход. Когда Эйслинг вошла, шепотки стихли. Она шла через зал медленно, не глядя по сторонам, и в её походке было столько презрения, сколько другие не могли вместить в целую жизнь. Брюки, ботинки, отсутствие единого украшения — всё это кричало: мне плевать на ваши правила.

— Это что за чучело? — раздался голос в тишине.

Эйслинг остановилась. Повернула голову. Девушка, которую она заметила ещё вчера — пепельные волосы, острый подбородок, платье небесно-голубого цвета, стоившее, наверное, целое состояние, — стояла в окружении трёх таких же расфуфыренных подруг и откровенно разглядывала Эйслинг с ног до головы.

— Я говорю, — продолжила пепельноволосая, повышая голос для зрителей, — неужели среди претенденток есть те, кто не понимает, куда они приехали? Это же смотрины, а не дуэльный клуб. Или в твоём древнем роду, — она скривилась, передразнивая вчерашнюю фразу Эйслинг, — не принято уважать принимающую сторону?

Эйслинг медленно, очень медленно перевела взгляд на девушку. В её глазах не было злости. Было то, что страшнее злости — абсолютное, ледяное спокойствие.

— Уважение, — сказала Эйслинг, и её голос разнёсся по залу, как удар хлыста, — это то, что заслуживают. А не то, что выпрашивают крикливыми нарядами и попытками казаться выше своего происхождения.

Пепельноволосая побледнела.

— Как ты смеешь? — выдохнула она.

— Я много чего смею, — Эйслинг сделала шаг вперёд, и девушки, стоявшие вокруг, инстинктивно отступили. — Например, не тратить семейное состояние на платье, которое делает меня похожей на свадебный торт. Или, скажем, не вписывать своё имя в списки претенденток, когда знаю, что моя родословная безупречнее, чем у всех присутствующих здесь вместе взятых.

Она остановилась прямо перед пепельноволосой, и та, несмотря на пару сантиметров преимущества в росте, вдруг почувствовала себя маленькой и жалкой.

— Как тебя зовут? — спросила Эйслинг.

— Флоренс... Флоренс Уиллоуби, — еле слышно ответила девушка.

— Флоренс Уиллоуби, — повторила Эйслинг, и это имя в её устах прозвучало как приговор. — Запомни одно: я здесь не потому, что хочу быть здесь. И если ты хотя бы раз ещё откроешь рот в мою сторону, я заставлю тебя пожалеть, что твоя мать когда-то встретила твоего отца.

Она развернулась и отошла к дальнему концу зала, оставляя за собой мёртвую тишину. Флоренс Уиллоуби стояла, вцепившись в подол платья, и не могла вымолвить ни слова. Её подруги переглядывались, не зная, то ли утешать, то ли делать вид, что ничего не произошло. В боковой двери, незамеченный никем, стоял Люциус Малфой. Он видел и слышал всё.

Интересно, — подумал он, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Очень интересно.

Испытание началось с появлением Нарциссы. Она вошла в зал с безупречной осанкой, в платье цвета слоновой кости, и её лицо не выражало ровным счётом ничего.

— Леди, — сказала она ровным, лишённым интонаций голосом. — Первое испытание — подтверждение чистоты крови. Каждая из вас по очереди подойдёт к Пергаменту Рода и приложит руку. Пергамент сам проявит вашу родословную. Если в ваших жилах есть хотя бы капля маггловской крови или крови предателей крови, Пергамент вспыхнет алым.

Она сделала паузу, обводя зал холодным взглядом.

— Предупреждаю сразу: обмануть Пергамент невозможно. Он видит глубже, чем любая магия сокрытия. Те, кто попытаются солгать, будут изгнаны из Мэнора до заката.

Девушки занервничали. Эйслинг заметила, как побледнели некоторые лица. Значит, есть те, кто надеялся проскочить. Глупцы.

Одна за другой претендентки подходили к Пергаменту. Имена, титулы, даты рождения предков всплывали на древнем свитке золотыми буквами. У большинства родословная была чиста — родители-чистокровки, бабушки-дедушки из старых родов. Но у одной девушки, невысокой брюнетки в розовом платье, Пергамент загорелся алым, и она с криком отшатнулась, как от удара.

— Прадед по материнской линии — сквиб, — констатировала Нарцисса без тени сожаления. — Ступайте. Ваше участие окончено.

Девушка выбежала из зала в слезах. Эйслинг смотрела на это без сочувствия. Сама виновата. Знала, на что шла.

Наконец подошла её очередь. Она почувствовала, как взгляды всех присутствующих скрестились на ней. Флоренс Уиллоуби, оправившаяся от утреннего унижения, смотрела с надеждой на провал. Драко, который сидел в кресле у стены с видом человека, присутствующего на собственных похоронах, поднял глаза. Даже Нарцисса, до этого выглядевшая скучающей, чуть склонила голову, наблюдая.

Эйслинг подошла к Пергаменту и, не глядя, положила ладонь на древнюю бумагу. Секунда. Другая. Пергамент вспыхнул не золотом и не алым. Он вспыхнул серебром — ярким, чистым, ослепительным светом, который залил весь зал. На свитке стали проступать строки, и с каждым новым словом тишина становилась всё тяжелее.

Эйслинг Грэм.

Дочь: Элинор Грэм (урожд. Маккензи) и Финнегана Грэма.

Род Грэм: древнейший чистокровный род, возводимый к первому тысячелетию.

Прямое родство: Мерлин (496 г. до н.э.) — предок в двадцать девятом колене.

Кровь: абсолютно чиста.

Магический потенциал: не поддаётся измерению.

Тишина в зале стала звенящей. Нарцисса Малфой, впервые за всё утро, потеряла контроль над своим лицом. Её брови поползли вверх. Драко выпрямился в кресле, его серые глаза расширились. А Люциус, стоявший в тени колонны, медленно выдохнул, и в его взгляде зажглось то, что он давно уже не чувствовал — охота.

Эйслинг убрала руку с Пергамента, и свет погас. Она повернулась к залу, и на её губах играла лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Что-то не так, леди Уиллоуби? — спросила она, встретившись взглядом с пепельноволосой девушкой. — Вы выглядите так, будто проглотили крысу.

Флоренс молчала. Её лицо было пепельно-серым.

— Я так и думала, — Эйслинг вернулась на своё место, и девушки перед ней расступились, как вода перед носом корабля.

После испытания, когда зал опустел, Драко остался сидеть в кресле, глядя в одну точку. Он не заметил, как подошёл отец.

— Впечатлён? — спросил Люциус, опускаясь в соседнее кресло.

— Она... — Драко запнулся, подбирая слова. — Ей плевать. Я видел её лицо. Ей абсолютно плевать на всё это.

— Да, — согласился Люциус, и в его голосе прозвучало что-то, чего Драко не смог опознать. — Плевать.

— Она не хочет быть здесь, отец. Зачем тогда участвовать?

— Её привезли приёмные родители. Против воли.

Драко нахмурился. В его голове не укладывалось — как можно заставить такую, как Эйслинг Грэм, делать что-то против воли?

— Она потомок Мерлина, — сказал он медленно. — Ты знал?

— Знал? — Люциус усмехнулся. — Ходили слухи. Но видеть подтверждение... это другое.

Он поднялся, поправил мантию.

— Отец, — Драко вдруг сказал то, что крутилось у него на языке всё утро. — Я не женюсь на ней. Даже если ты прикажешь. Она... она страшная.

Люциус посмотрел на сына с непонятным выражением.

— Не волнуйся, Драко, — сказал он мягко, и в этой мягкости было что-то опасное. — Ты на ней не женишься.

Он вышел из зала, оставляя Драко в полном недоумении.

Северус Снейп появился в Малфой-мэноре ближе к вечеру. Формально — для консультации по зельям для леди Нарциссы, которая жаловалась на мигрени. Неформально...

— Эйслинг, твоя выходка с Пергаментом уже обсуждают в Министерстве, — сказал он, входя в её покои без стука. Домовик, который пытался его остановить, висел в воздухе, обездвиженный лёгким заклинанием.

Эйслинг сидела в кресле у камина с книгой в руках и даже не подняла головы.

— Северус, ты входишь в мои покои без стука уже семь лет. Неужели ты думаешь, что в Малфой-мэноре это вдруг перестало быть приемлемым?

— Ты напугала до полусмерти половину претенденток и их родителей, — он опустился в кресло напротив и налил себе чаю из самовозникающего чайника. — Я горжусь тобой.

Эйслинг наконец отложила книгу и посмотрела на него. На её лице появилось то редкое выражение, которое она позволяла видеть только ему — что-то вроде тепла.

— Они заслужили, — сказала она просто. — Особенно эта Уиллоуби. Ты видел её платье? Я думала, у меня глаза вытекут от такого количества кружев.

— Видел, — Снейп поморщился с искренним отвращением. — Напоминает свадебный торт, который решил сбежать с витрины.

Эйслинг фыркнула — коротко, почти смешно.

— Как дела в школе? — спросила она. — Поттер ещё не разрушил замок?

— Пока нет, но учебный год только начался, — Снейп отпил чай. — Ты в порядке? Здесь, я имею в виду.

Эйслинг помолчала.

— Приёмные пытались говорить со мной после испытания. Я привязала их к стульям в их же комнате и сказала, что развяжу, когда они вспомнят, что не имеют права носить фамилию моих родителей.

— И как долго они сидели?

— Три часа. Я потом сжалилась и отпустила. Но они больше не подходили.

Снейп покачал головой, но в его глазах плясали смешинки.

— Ты ужасный человек, Эйслинг Грэм.

— Я знаю, — она улыбнулась — остро, хищно. — Меня это вполне устраивает.

Они ещё некоторое время говорили — о пустяках, о зельях, о новых книгах по темной магии, которые Снейп обещал ей передать. Это был тот редкий островок спокойствия, где Эйслинг могла быть собой — не наследницей, не потомком Мерлина, не претенденткой, а просто девушкой, которая раз в полгода позволяет себе расслабиться в компании единственного человека, которому доверяет.

Когда Снейп ушёл, пообещав навещать её раз в неделю под предлогом «консультаций для леди Нарциссы», Эйслинг снова осталась одна. Она подошла к окну, глядя на тёмный сад, и уже собиралась лечь спать, когда дверь её покоев открылась без стука. На пороге стоял Люциус Малфой. В руке он держал бокал с вином, и на его лице играла та самая улыбка — хищная, оценивающая, опасная.

— Мисс Грэм, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я надеялся застать вас до отхода ко сну.

Эйслинг не двинулась с места. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на него так, будто он был насекомым, которое случайно залетело в комнату.

— Мистер Малфой, — её голос был ледяным. — Вы не умеете стучаться?

— В этом доме я не стучусь, — он сделал шаг в комнату, и в его движениях было что-то от хищника, обходящего добычу. — Это мои покои. Я просто позволил вам ими пользоваться.

— Тогда позвольте мне напомнить вам о правилах приличия, — Эйслинг щёлкнула пальцами, и дверь за спиной Люциуса захлопнулась с громким стуком. — Даже если это ваш дом, моё тело и моё пространство принадлежат мне. И я не потерплю вторжений.

Люциус остановился. В его глазах мелькнуло удивление — смешанное с чем-то ещё. С восхищением.

— Смелая, — сказал он тихо. — Я ценю это.

— Цените на расстоянии, — отрезала Эйслинг. — Зачем вы пришли?

Люциус сделал ещё шаг. Потом ещё. Он двигался медленно, давая ей время, проверяя границы.

— Я пришёл поговорить, — сказал он. — Сегодня вы произвели впечатление. На всех. На моего сына. На мою жену. На гостей. На меня.

— Какая честь, — сухо ответила Эйслинг. — Ваше впечатление меня не волнует.

— Знаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке впервые не было насмешки. — Именно поэтому я здесь.

Он подошёл достаточно близко, чтобы Эйслинг могла рассмотреть бледный шрам на его предплечье — Тёмную Метку, которую он не скрывал в собственном доме.

— Мисс Грэм, — сказал он, — я хочу предложить вам сделку.

— Не интересно.

— Вы даже не выслушали.

— Мне не нужно слушать, чтобы знать, — Эйслинг подалась вперёд, и в её серых глазах загорелся опасный огонь. — Вы смотрите на меня не как на невестку. Вы смотрите на меня как на добычу. И я не собираюсь становиться ни тем, ни другим.

Люциус на секунду замер. А потом рассмеялся — тихо, с хрипотцой.

— Вы правы, — признал он. — Вы правы. Я не хочу вас для Драко.

— Тогда что вы хотите?

Он сделал последний шаг, и теперь между ними было меньше фута. Эйслинг почувствовала запах его одеколона — дорогой, терпкий, с нотками драконьей крови.

— Я хочу, чтобы вы остались в этом доме, — сказал Люциус, и его голос упал до шёпота. — Не как невеста моего сына. Как моя.

В комнате повисла тишина. Эйслинг смотрела на Люциуса Малфоя, и на её лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы, — сказала она медленно, — сошли с ума.

— Возможно, — согласился он.

— Мне семнадцать лет.

— Знаю.

— Я ненавижу этот дом, вашу семью, эти смотрины и всё, что с ними связано.

— Знаю.

— И вы думаете, что я соглашусь стать вашей любовницей, потому что вы — Люциус Малфой и привыкли получать всё, что захотите?

Он промолчал. В его глазах была наглая, уверенная усмешка. Эйслинг улыбнулась — медленно, опасно.

— Инкарцеро, — сказала она, даже не пошевелив пальцем.

Толстые верёвки вырвались из ниоткуда и опутали Люциуса с головы до ног. Он не успел даже охнуть — в следующую секунду он уже лежал на кровати, привязанный к столбикам, как экспонат в музее пыток.

— Вы, — сказала Эйслинг, наклоняясь к нему так, что их лица разделяли считанные дюймы, — забываете, с кем имеете дело.

Она выпрямилась, поправила рукава и направилась к двери.

— Верёвки растворятся через час, — бросила она через плечо. — Советую использовать это время, чтобы обдумать своё поведение.

Она вышла в коридор, оставляя Люциуса Малфоя привязанным к собственной кровати. Он смотрел ей вслед и, несмотря на унизительное положение, улыбался.

— Потомок Мерлина, — прошептал он в пустоту. — Боже, какая женщина.