Гетерохромия судьбы

Воздух Коукворта обжигал мои лёгкие, отдавая привычной гарью и затхлостью.

Я бежал, едва успевая переводить дыхание, а ботинки безнадёжно скользили по неровной брусчатке.

Мы бежали.

За нами гнались.

Впереди, петляя между кирпичными домами, нёсся Северус. Я слышал его дыхание: короткое, рваное. За нашими спинами раздавался тяжёлый топот, свист и злые, перекрывающие друг друга оклики.

Коукворт был нам хорошо знаком. Именно поэтому нас ещё не поймали — в вечерних сумерках уличные фонари только начали зажигаться, размазывая свет по асфальту жёлтыми пятнами. Мои ноги сами знали, куда бежать. Правый поворот на Коттон-лейн. Потом через арку под железнодорожным мостом. Потом прямо, не глядя, потому что здесь я знал каждую выбоину.

Райт, похоже, не только зализал раны за те несколько дней, что прошли после нашей встречи на площадке, но и провёл успешную вербовку — ради мести «ненормальному» Гиллу. Я не оборачивался — это лишь потеря времени и скорости.Но ещё до того, как началась погоня, я успел разглядеть толпу четырнадцати-пятнадцатилетних парней. Их было человек десять. Может, чуть меньше.

Расстояние неудержимо таяло.

— Влево! — отрывисто бросил Северус, не поворачивая головы.

Я послушался без раздумий. Мы свернули в очередной узкий переулок, пытаясь запутать следы, потом сразу ещё раз, описали петлю через какой-то задний двор с вечно незапертой калиткой. Топот сзади немного стих — они хоть ненадолго потеряли нас из виду.

Северус резко затормозил, оглянулся и, сделав обманный рывок в сторону старых складов и пруда, неожиданно вильнул к перекрёстку между главными улицами и побежал в сторону нашей старой школы. Школа Святого Иосифа была в двух кварталах. Мы вырвались на улицу, пробежали мимо булочной Харрисов, мимо почты с разбитым фонарём над крыльцом — и вот он, забор: высокий, некрашеный. Северус бежал дальше. Там за разросшимся кустом колючего шиповника пряталась старая прореха в сетке, отгораживавшей старое футбольное поле. Кое-как протиснувшись на территорию, мы заметались. Где-то вдалеке мелькнул луч фонарика — старый смотритель мистер Лок совершал свой вечерний обход.

Мистер Лок был школьным смотрителем лет, наверное, семидесяти, но передвигался неожиданно бесшумно и обход устраивал добросовестно: через чёрный ход, потом вдоль левого крыла, потом к воротам, через футбольное поле — к правому крылу, и на этом заканчивал. Мы обогнули правое крыло, прижимаясь к стене, и неслышными тенями скользнули в дверь со стороны спортзала. Она была не заперта — кажется, она никогда не запиралась нормально: замок там был сломан ещё когда мы только начали учиться в этой школе. Но стоило нам оказаться внутри, как с улицы донеслись торжествующие крики — преследователи заметили наш манёвр.

Внутри царили полумрак, гулкость и сухой запах пыли со старой резиной. Мы пробежали спортзал насквозь — в темноте лишь смутно угадывались ряды скамеек и свёрнутые сетки, — и только у противоположной стены с ужасом поняли, что это тупик. Внутренняя дверь спортзала была заперта снаружи. Мы кинулись в сторону раздевалки.

Ряды крючков вдоль стен, деревянные скамьи, узкие низкие металлические шкафчики с облупившейся краской. Запах застарелого мыла и влажности из душевых. Северус быстро оглядел помещение.

— Окно слишком высоко, — произнёс я, озвучивая невысказанную мысль Снейпа.

Шаги слышались уже совсем близко. В раздевалке ещё был шкаф для уборочного инвентаря, где обычно хранились мётлы, швабры, вёдра и моющие средства, — его всегда хорошо запирали. В углу стоял старый сушильный шкаф на ножках для спортивной формы, железный, слегка поеденный ржавчиной по нижнему краю. Слышались уже не просто шаги, а отчётливые голоса.

Северус посмотрел на шкаф, потом на меня. Потом распахнул дверцу.

Внутри было пусто — ни единого предмета, только металлические крюки по стенкам и слабый запах ржавого железа.

— Залезай.

— Это плохая идея... — только и успел выдохнуть я.

Северус схватил меня за плечо и буквально запихнул в сушильный шкаф, а затем втиснулся сам, прикрыв за собой скрипучую металлическую дверцу.

Это была катастрофа, а не укрытие.

Я не мог выпрямиться в полный рост. Несмотря на мой скромный рост, голова всё равно упиралась в верхнюю перекладину: приходилось стоять полусогнувшись, вжав плечи и чуть склонив шею. Северус, который был выше меня на несколько сантиметров, не мог даже этого: он был вынужден присесть почти на корточки, упершись спиной в боковую стенку. Мы оказались буквально прижаты друг к другу в кромешной темноте, стараясь даже не дышать.

Снаружи голоса приблизились. Гулкий топот — они уже почти в раздевалке. Потом слова удалось разобрать: «...разошлись, ты ищешь в спортзале, ты ещё раз на улицу...» — они разделились. В раздевалку ввалился один из преследователей. Шаги тяжёлых ботинок эхом отдавались от кафельного пола душевых.

Я старался дышать медленнее. Сердце не слушалось — колотилось с такой настойчивостью, что казалось, его слышно снаружи. Адреналин от бега ещё жил в крови, горячий, пульсирующий. Ладони были влажными.

Шаги прошлись по раздевалке. Двери шкафчиков начали открываться — один, второй, третий.

Я застыл, боясь выдать нас малейшим шорохом.

Северус у моих ног — это звучит неловко, но именно так: он сидел почти на корточках, и его лицо было где-то на уровне моего живота. В темноте я не видел его, только чувствовал. В этот момент он — то ли от невыносимой усталости в ногах, то ли пытаясь перенести вес — опустился ещё ниже. Чтобы не потерять равновесие в тесноте, он инстинктивно схватил меня обеими руками за пояс. Моё сердце и без того колотилось где-то в горле от бешеного выброса адреналина, но в эту секунду ситуация стала совсем невыносимой.

Руки у него были холодными.

Это я почувствовал сразу — ледяные ладони сквозь тонкую ткань рубашки. Я вообще никогда не думал, что обращу внимание на такую мелочь, когда за тобой гонится толпа озлобленных подростков. Но я обратил.

А ещё — на его дыхание. Он старался дышать тихо, почти не дышал, но я отчётливо чувствовал это ровное, едва уловимое тепло. Совершенно, возмутительно явно ощущал.

И вдруг сквозь всю дикую панику того, что нас вот-вот найдут, я с ужасом осознал, что внутри меня поднимается нечто совершенно непозволительное.

Поначалу я даже не понял, что происходит. Просто странное, горячее чувство, зарождающееся где-то внизу живота. Я списал его на адреналин. На то, что не могу отдышаться. На то, что слишком долго задерживаю дыхание. Просто физическое напряжение, ничего больше.

Но потом до меня дошло.

И меня прошибло холодным потом.

Нет! Не сейчас! Не здесь! Не от этого! И уж точно не от него!

Ведь это Северус! Он мой друг. Он сидит на корточках в железном шкафу и держит меня за пояс холодными руками, потому что снаружи нас ищет толпа подростков, — это не... это никак не... это вообще не должно вызывать...

Но его дыхание... Его ладони... Непривычная, тяжёлая волна в нижней части живота, нарастающая с той же неотвратимостью, с которой поднимается жар при простуде.

Я начал мысленно молиться всем известным богам. На всех языках сразу, которые знал или не знал. Я молился, чтобы Северус ничего не почувствовал. Чтобы парень за дверью наконец ушёл. Чтобы всё это куда-нибудь подевалось, растворилось, не существовало...

Шаги снаружи приближались. Дверь шкафа с инвентарём лязгнула — её дёрнули, пытаясь открыть. И вот шаги остановились прямо у нашего шкафа. Преследователь потянулся к ручке. Северус мгновенно изменил позу: он сместился, и его руки соскользнули с пояса на мои бёдра, крепко перехватывая их — он готовился к отчаянному броску, к вылету из шкафа, как только дверца распахнется. Я ощутил прикосновение его рук как ожог. Я...

***

Я распахнул глаза.

Я лежал в своей кровати, судорожно глотая воздух. Тело сотрясала мелкая дрожь, а внизу живота всё ещё пульсировали затухающие отголоски спазмов и острого неконтролируемого наслаждения. Это ощущалось так, словно меня ударили обухом по голове.

Потолок. Белый. Бекингемшир. Моя комната. Раннее утро, серый свет сквозь шторы.

Несколько секунд я просто лежал, пытаясь восстановить дыхание. Потом сжал в кулаках простыню, охваченный абсолютным, первобытным ужасом.

Елизавета Казанцева за сорок пять лет жизни имела, скажем так, достаточно опыта для сравнения. И, боги свидетели, это было совершенно, принципиально другое ощущение. Не лучше и не хуже — другое по природе, по механике, по тому, как именно оно происходило и что оставляло после себя. Там была волна — мягкая, разливающаяся, охватывающая всё тело. Здесь — вспышка. Локальная, острая, жёсткая. И это послесвечение, ещё несколько секунд дрожащее где-то в основании позвоночника...

Я снова уставился в потолок.

Мне тринадцать с половиной лет. Это был совершенно нормальный физиологический процесс. Подростковые поллюции описаны в каждом учебнике физиологии, они случаются у всех мальчиков в период полового созревания, это не требует никаких переживаний, это просто...

Это был Северус.

Вот это уже требовало переживаний.

Я полежал ещё немного, рассматривая потолок с тем философским спокойствием человека, которому больше некуда деваться. Северус Снейп. Мой лучший друг. Мрачный, язвительный, с вечно чернильными пальцами и взглядом человека, которому должен весь мир. Снейп с холодными руками на моих бёдрах в воображаемом металлическом шкафу в воображаемой раздевалке воображаемой школы Святого Иосифа.

Я вздохнул.

Хорошо. Факты. Давайте по фактам.

Факт первый: мне тринадцать. Тринадцатилетние мальчики возбуждаются буквально от всего. В прошлой жизни у моей подруги был сын — хороший парень, — который в этом возрасте умудрился покраснеть при виде рекламного плаката с женщиной в зимней шубе. До щиколоток. Наглухо застёгнутой. В этом возрасте гормоны не спрашивают разрешения и не консультируются с сознанием на предмет целесообразности происходящего. Они просто делают то, что им вздумается. Это биология, а не характеристика личности.

Факт второй: мозг во сне использует то, что есть под рукой. Накануне мы гуляли с Северусом по саду, варили что-то в лаборатории. Он сидел рядом, и мы обсуждали реакции при высокой температуре, и его рука была рядом с моей на столешнице. Тогда я мимоходом подумал, что Северус взрослеет, вытягивается — и что у него очень красивые, выразительные руки. С тонкими суставами, с венами, которые просвечивали сквозь кожу. Это последнее, что помню перед сном. Мозг взял это — и применил к адреналиновому сценарию, который я, очевидно, прокручивал на каком-то фоновом уровне. Логика бессознательного — она не изощрённая. Она просто берёт последнее воспоминание и лепит из него что попало.

Факт третий: стоит быть благодарным своему подсознанию хотя бы за то, что оно не подкинуло мне полноценное порно с участием всех знакомых парней. Мозг мог и такое учудить. Мне крупно повезло.

А с учётом того, что я не обычный тринадцатилетний подросток и знаю всё, что нужно знать о сексе, — тем более о механике процесса, — это было более чем ожидаемо. Вряд ли у меня начались бы сны с туманными образами и смутными ощущениями.

Факт четвёртый — и вот это уже честнее.

Мои вкусы из прошлой жизни не изменились.

Я лежал и думал об этом без особого драматизма, потому что честно говоря это было ожидаемо. За прожитые годы прошлой жизни у меня было достаточно времени, чтобы знать о себе это с полной определённостью. Я — она, то есть Елизавета — всегда любила мужчин. И только мужчин. Это тело, при всей его подростковой необузданности, похоже, ничего не изменило в базовых настройках.

Значит, скорее всего, у меня будут отношения с парнями.

Мама расстроится, когда поймёт, но с этим ничего не поделаешь.

Давид, вероятно, скажет что-нибудь тщательно взвешенное и аккуратное, чтобы не обидеть. А может, всё спишут на подростковое бунтарство?

Ладно. Это всё потом.

Сейчас — душ.

Сперма пропитала пижаму, оставляя неприятное ощущение липкости. Стараясь не шуметь, я осторожно сел на кровати. За окном брезжило серое утро — около полшестого. Я встал, аккуратно свернул испорченные вещи, взял из шкафа чистое бельё и прошёл в ванную.

Стоя под прохладными струями воды, я думал о том, что даже припозднился с этим явлением. Мой сосед по комнате Шон начал тайком бегать по утрам в душ ещё в марте. Ирландский акселерат.

***

В столовой было солнечно, тихо и пахло медовым пирогом.

Северус и мама с Иззи на руках уже сидели за столом. Снейп сидел с книгой, поднял взгляд на меня, когда я вошёл, и в знак приветствия кивнул, затем снова уткнулся в страницы — чем вызвал недовольное покашливание от мамы.

Я сел напротив, налил себе апельсиновый сок и уставился в него.

Ощущение было неловким. Что-то вроде: смотреть на него сейчас стыдно и, возможно, это каким-то образом заметно. Но что именно заметно? Ничего заметно не было. Он просто читал книгу, опять нервируя маму. Всё это произошло исключительно у меня в голове, пока я спал, и не имело к нему ни малейшего отношения.

Я отпил сок, начиная неспешно намазывать тост джемом и продолжая внутренний монолог.

Мне тринадцать. У меня банальный гормональный скачок. Это всё объясняет: и раздражительность последних недель, и то, что при встрече с Райтом меня вынесло настолько быстро, что я почти не успел осознать происходящее. Это просто шалит эндокринная система — враждебная, нелепая и совершенно не интересующаяся тем, что я о ней думаю. Я с ней разберусь. Это просто взросление.

Северус дочитал страницу и перелистнул. Мама уже закончила завтракать и просто сидела для компании — или для того, чтобы нас контролировать? Хотя Северус был очень устойчив к её деликатным покашливаниям.

Мама пристроила Иззи к левому плечу — он там моментально затих — и неспешно гладила его по спине.

— Вы всё-таки решили сегодня поехать в Косой переулок? — сказала она. — Не знаю, успеет ли Давид приехать, чтобы вас отвезти.

Давид два дня назад уехал в Милтон-Кинс, чтобы посмотреть, как идёт строительство нового офиса. С появлением Иззи он хотел перенести офис из Лондона поближе к дому.

— Даже если не успеет, мы можем сами добраться до Лондона, — ответил я.

— Я бы с удовольствием поехала с вами, но Иззи ещё слишком мал. Я так и не смогла уговорить Давида...

— Давид просто следует традиции, — спокойно произнёс Северус, отпивая чай. — Если честно, я никогда не видел младенцев ни в Косом переулке, ни на вокзале.

— Да, да. Давид уже мне всё объяснил, — вздохнула мама. — Посторонним не следует видеть ребёнка до пяти лет. Хотя я не вижу в этом смысла.

— Мама, мы ещё не знаем, будет ли Иззи магом, — мягко вмешался я. — Давид просто не хочет рисковать. В людных магических местах слишком много разных энергий, слишком хаотичный магический фон. Всё в порядке, мам.

— Да, мы справимся сами. Не волнуйтесь, Эстель, — добавил Северус, не отрываясь от книги.

Мама посмотрела на нас с тёплой улыбкой.

— Я знаю, что вы справитесь. Просто хотела поехать с вами. — Она вздохнула. — Ладно. Надеюсь, Давид успеет.

В этот момент снаружи раздался шум подъезжающей машины. Лицо мамы тут же озарилось радостной улыбкой.

Давид подвёз нас к «Дырявому котлу» в начале одиннадцатого.

— Сначала банк, потом я вас отпускаю, — сказал он, паркуя машину. — Буду ждать вас в баре у Тома. — Он строго посмотрел на нас через зеркало заднего вида: — Лютный переулок...

— Даже мысли не допустим, — серьёзно ответил я.

Северус молча кивнул, и Давид удовлетворённо улыбнулся.

У гоблинов всё прошло быстро и деловито, как всегда, когда Давид занимался финансами: точно и без лишних церемоний. Тяжёлые галеоны перекочевали в наши кошельки, Давид ушёл к Тому, а мы остались стоять у ступеней банка, решая, с чего начать.

Косой переулок был всё таким же шумным: гул голосов детей и спорящих родителей, запах свежевыпеченного хлеба из соседнего переулка, жареных каштанов и чего-то неопознанного, слегка серного — из аптеки Малпеппера, там опять продают какую-нибудь дрянь. Яркие витрины сувенирных лавок, тёмные деревянные двери «Флориш и Блоттс», над которыми болтался старый знак с раскрытой книгой. Народу было много — август, конец лета, все собирались в Хогвартс.

— Сначала книжный, — сказал Северус, и я согласно кивнул.

«Флориш и Блоттс» был предсказуемо переполнен. Мы пробрались к нужным полкам, сверяясь со списками. Учебники по трансфигурации, зельеварению, ЗОТИ — всё по стандарту. Северус остановился у соседней секции и заметил, что я снимаю с полки «Уход за магическими существами».

— Ты точно решил пойти на Уход? — Северус скептически на меня посмотрел.

— Будет видно, когда выдадут расписание. Но скорее всего — да.

— Ты понимаешь, что это уроки на улице с живыми тварями, которые могут откусить тебе что-нибудь жизненно важное? Будешь потом ходить как профессор Кеттлберн.

— Но я всё равно останусь таким же обаятельным красавчиком, — не слишком удачно пошутил я.

— Гриффиндорская романтика, — фыркнул он, закатив глаза.

Отстояв длинную очередь, мы расплатились и вышли.

Аптека Слага и Джиггерса встретила нас спасительной прохладой и знакомым запахом сушёных трав, кореньев и чего-то тошнотворного с верхних полок. Мы работали быстро и слаженно: Северус следил за качеством ингредиентов, я — за ценами и остатком галеонов. Оба понимали, что базовый запас нужно собрать сейчас, потому что в Хогсмиде всё обойдётся значительно дороже.

Уже на выходе, щурясь от яркого солнца и вдыхая более чистый воздух, я вдруг заметил знакомую фигуру. Марта стояла прямо возле витрины с котлами неподалёку от входа в аптеку, сверялась со списком в руках и хмурилась. Золотистые кудри были перехвачены небрежно, отдельные пряди выбились и красиво обрамляли её лицо. Она, видимо, почувствовала мой взгляд и посмотрела в мою сторону. Лицо её сразу озарилось радостной улыбкой, по которой я успел соскучиться за каникулы.

Я с улыбкой помахал ей и повернулся к Северусу, чтобы предложить подойти к ней и продолжить сборы уже втроём. Северус смотрел в противоположную сторону. Взглянув туда, я увидел, что с другой стороны переулка у витрины магазина мантий стоит Лили Эванс. Она была в светлом летнем платье без мантии, с рыжими распущенными волосами, рассыпавшимися по плечам. Она подняла руку — и, видимо, подзывала к себе Снейпа.

— Знаешь, — мой голос прозвучал ровно, но про себя я думал о том, что нам и правда нужно отдохнуть друг от друга, — я, пожалуй, пойду к Марте. А ты можешь спокойно идти к Лили. Встретимся позже.

Я развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь его ответа.

Подойдя к Марте, я крепко её обнял, приподняв над землёй и даже немного покрутив в воздухе. Она засмеялась, ударив ладонями меня по плечам.

— Мерлин, Лис! Отпусти, я не воздушный шар! — со смехом сказала она.

— Я просто проверяю, — ответил я.

— Что ты проверяешь?!

— Выросла ли ты за лето. — Я поставил её обратно и оценил. — Кажется, ты даже стала меньше.

— Я не стала меньше! — возмутилась она, поправляя мантию. — Это ты стал выше. Ты меня окончательно перерос!

— Не всем же быть как ты, Дюймовочка, — согласился я.

— Это генетика, и ничего с ней не поделаешь, — сказала она возмущённо. — Ладно, пойдём, тебе всё равно за формой. Расскажешь, как дела, по дороге.

Мы неспешно пошли по переулку. Я рассказывал ей обо всём: про Иззи, про Коукворт, про Гринбергов. Марта внимательно слушала, задавая вопросы.

В лавке мадам Малкин, пока меня быстро обмеряли портновской лентой, Марта держала мой пакет с книгами и делилась своими новостями. Младший двоюродный брат сломал ей ракетку для бадминтона, мать заставила разобрать кладовку, она наконец дочитала «Тысячу магических трав и грибов» — просто потому, что ей это искренне нравилось.

— Это будет адский год, — вздохнула она. — Последний год, представляешь? Я собираюсь в Хогвартс и понимаю, что... это последний раз. Потом — всё. Взрослая жизнь. Если смогу поступить на колдомедика, было бы отлично.

— Или ты станешь первым магом, который получит Нобелевскую премию по биологии, — хмыкнул я.

Она засмеялась.

— Не стану! Нобелевский комитет не поймёт мою работу про магические травы. — Потом сделала такое умоляющее лицо, которого я у неё никогда не видел. — Пожалуйста, не бросай меня один на один с зельеварением, иначе я отравлю всю комиссию на ЖАБА! Взамен обещаю таскать тебе лучшие вкусняшки от домовиков! Наша гостиная в двух шагах от кухонь, они мне никогда не отказывают. Пирожки с черничным джемом? Каждые три дня?

— А как же обещание хвалить меня регулярно, многословно и без всякого предупреждения?

— И это тоже! — с улыбкой сказала она.

— Договорились.

— Торгово-деловые отношения... — Она закатила глаза. — Мне как хаффлпаффке даже за это не стыдно.

— Мне, как ревенкловцу, тем более, — засмеялся я.

Я оплатил за форму, и мы вышли обратно в переулок. После того как посетили ещё пару лавок — набрали писчих принадлежностей, а я помог Марте выбрать ингредиенты в аптеке, — мы решили передохнуть и направились к кафе-мороженому Флориана Фортескью. Заняв столик на террасе, мы почти сразу заметили Лили и Северуса, которые направлялись к нам.

Подойдя, Лили вежливо, но чуть натянуто поздоровалась с Мартой и кивнула мне. Северус тоже поздоровался с хаффлпаффкой. Я ответил Лили лёгким кивком — и они сели за наш столик. Воздух между нами неуловимо уплотнился. Марта сидела рядом со мной, Лили напротив, с Северусом.

Подошла официантка в полосатом фартуке с блокнотом. Лили, привычно беря инициативу в свои руки, начала делать заказ первой.

— Мне, пожалуйста, клубнично-арахисовое мороженое, — звонко сказала она, — и... яблочный крамбл. — Говоря это, она посмотрела на Северуса.

— Если это для Снейпа, — спокойно, но твёрдо перебил её я, не поднимая глаз от меню, — то он любит шоколадно-перечное.

За столиком повисла тишина. Северус замер, Лили вспыхнула и уставилась на меня, а официантка неловко переступила с ноги на ногу, всё так же держа ручку над блокнотом.

— Шоколадно-перечное, — спокойно подтвердил Северус.

Марта, обладая истинно хаффлпаффским талантом сглаживать углы, лучезарно улыбнулась и повернулась к официантке:

— А мне, пожалуйста, шоколадно-малиновое с колотыми орехами. И ещё смесь обычного сливочного и фисташкового. — Она вопросительно посмотрела на меня.

Я с благодарной улыбкой кивнул.

Наконец мы отпустили официантку.

Мороженое принесли быстро. Некоторое время мы ели в молчании. Переулок всё так же гудел и двигался. Кто-то за соседним столиком громко рассуждал о рейтинге метёл.

Лили аккуратно отложила ложечку.

— Эббот, а откуда ты так хорошо знаешь о вкусах Гилла? — невинным тоном поинтересовалась она. — Понятно, что Гилл дружит с Севом с самого детства, они всё друг о друге знают. Но вы-то общаетесь не так долго. Год? Полтора?

Марта медленно отложила ложку и посмотрела на Лили с лёгким, очень внимательным интересом.

— У него достаточно классический вкус, — пожала она плечами. — Я просто запомнила это ещё в прошлом году, когда мы так же сидели здесь после покупок.

— Вот как, — понимающе кивнула Лили. — Просто я завидую такой памяти. Запомнить такую... незначительную деталь.

Паузу перед словом «незначительную» услышали все.

— Лили... — предупреждающе произнёс Северус.

— Что? Просто говорю! Я хочу спросить, разве это проблема? — Она обернулась к нему с лёгкой обидой, а затем снова перевела взгляд на Марту: — Или, может быть, вы... встречаетесь? Тогда всё становится понятно. Хотя ты старше него. Гилл, тебя это не смущает?

Улыбка на лице Марты стала чуть холоднее, но не потеряла вежливости.

— Знаешь, Эванс, — мягко произнесла она, — настоящие друзья замечают и запоминают любые мелочи, связанные с людьми, которые им небезразличны. — Она отправила в рот последнюю ложку мороженого и аккуратно поставила креманку. — Так устроена настоящая дружба.

В этих словах был такой жирный, недвусмысленный намёк на то, что Лили за столько лет дружбы так и не удосужилась запомнить любимое мороженое Северуса, что повисшая пауза стала просто оглушительной.

Лицо Лили пошло красными пятнами. Она резко вскочила, едва не опрокинув стул.

— Меня ждут родители, — бросила она, игнорируя наполовину недоеденное клубничное мороженое. Подхватила свои сумки и, круто развернувшись, быстрым шагом покинула террасу.

Мы проводили её взглядом. Северус мрачно нахмурился, поджимая губы и глядя в свою креманку с шоколадно-перечным лакомством. Я понял, что он злится, но не хочет этого показывать, — он не хотел этого признавать даже себе.

— Зря ты это сказала, Марта. Она теперь будет считать тебя личным врагом до самого выпуска, — сказал я.

Марта улыбнулась — на этот раз совершенно искренне и расслабленно.

— Если честно, плевать. Этот год у меня последний. И тем более — я ничего такого не сказала. А то, что Эванс взяла на себя слишком много, не мои проблемы. — Она повернулась к Снейпу и прямо посмотрела на него. — Я не нацеливалась на неё специально, Снейп. И просить прощения не буду.

— Я понимаю, — произнёс Северус, кивнув.

Остаток мороженого доедали в тишине. Попрощавшись с Мартой возле поворота к общественным каминам, мы с Северусом нашли Давида в баре у Тома — тот спокойно сидел с кружкой крепкого кофе и читал «Ежедневный пророк». Мы наконец отбыли домой.

***

Утром первого сентября дом был наполнен суетой.

Мама, держа на руках маленького Иззи, давала последние указания и прощалась с нами в прихожей.

— Я знаю, что вы уже взрослые мальчики, — произнесла она. — Но всё равно — пишите чаще. Хотя бы раз в неделю. И не три формальные строчки, а нормальное письмо, хотя бы вкратце описав, как у вас дела. — Она выразительно посмотрела на Северуса, явно указывая, от кого именно ждут более длинных писем.

— Обещаю, — сказал я.

Северус обречённо кивнул.

— Мы будем скучать. Правда, Иззи? — Она помахала нам его маленькой ручкой.

— Я тоже, мам. Буду скучать по вам всем. Присылай фотографии — ты ведь научилась пользоваться камерой? — В прошлом году Давид купил знаменитый «Полароид», который как раз набирал популярность.

— О боже, я совсем о нём забыла! — Я был уверен: будь у неё свободны руки, она бы хлопнула себя по лбу. — Буду присылать фото с совой, увидите, как он растёт.

— И свои с папой фотографии тоже присылай, я буду ждать, — попросил я.

— Конечно. — Мама тепло улыбнулась. Ей было искренне приятно, что я стал называть Давида отцом после обряда Пидьон ха-Бен.

Она подошла с Иззи на руках и поцеловала меня в лоб, а потом подставила для поцелуя его щёчку. Щека была мягкой, как сдобная булочка, совсем нежной и пахла молоком. Потом мама подошла к Северусу и ласково коснулась его плеча. Иззи пускал пузыри и что-то лепетал — видимо, желая нам счастливого пути.

***

Давид отвёз нас на вокзал Кингс-Кросс.

Перрон был шумным и привычно волшебным в своей суете: тележки, чемоданы, совиные клетки, родители, прощающиеся с детьми. Запах угольного дыма и разных парфюмов. Красный паровоз стоял у платформы девять и три четверти, изрыгая клубы пара.

Давид шёл рядом с нами, пока мы толкали тележки с сундуками. Когда мы подошли к относительно свободному вагону, он просто по-мужски крепко пожал руку Северусу.

— Приезжай на Рождество, — сказал он. — Если захочешь.

Северус благодарно кивнул.

— Спасибо.

Давид обернулся ко мне и обнял — крепко и коротко, с лёгким хлопком по спине.

— Береги себя, сын. Не забывай писать, я буду скучать, — сказал он.

— Хорошо, папа. Ты тоже береги себя и маму с Иззи. Буду ждать писем и фото, — попросил я.

Мы взяли сундуки и зашли в вагон, выбирая свободное купе.

Поезд тронулся ровно по расписанию.

Я смотрел в окно, пока перрон не скрылся за поворотом, а затем откинулся на мягкую спинку сиденья и прикрыл глаза.

— Не выспался? — спросил Северус.

Он был прав — когда шкатулка Пандоры открылась, ничто не могло её закрыть.

— Всё в порядке, просто немного устал, — соврал я.

Я открыл глаза и посмотрел на него. Он смотрел в окно — на проносящийся мимо пейзаж, на поля и рощи, на небо с тем синим, чистым оттенком, который бывает только в начале осени. Лицо у него было спокойным. Чуть задумчивым. Просто Снейп, едущий в Хогвартс на третий курс — со своими письмами, своими зельями, своими книгами и своими мыслями, доступ к которым был ограничен. Просто Снейп. Просто мой друг.

И я. Тоже еду в Хогвартс на третий курс — со своим взрослением, своей учёбой, своими вопросами о собственной ориентации и большими планами на будущее.

Впереди нас ждал новый учебный год.