Гетерохромия судьбы

Элише Гилл.

Лето в нашем доме после рождения Иззи стало другим.

Оно не стало хуже, вовсе нет — просто весь ритм жизни, само дыхание дома теперь подстраивались под крошечного, но невероятно требовательного диктатора. Кормление, короткие периоды тревожного сна, внезапные пробуждения, которые по его собственному желанию случались в час ночи, в три, в половину пятого, — и крики, которые в три часа ночи звучат особенно громогласно.

Родители Давида уехали через несколько дней после брит-милы.

Прощание затянулось: Мириам никак не могла выпустить Иззи из рук, то и дело прижимая его к себе. Было видно, насколько тяжело ей даётся этот скорый отъезд, но в Иерусалиме их ждали дела, не терпящие отлагательств. Аарон крепко, по-мужски пожал мне руку, пожелав успехов в грядущем учебном году, а затем я утонул в тёплых объятиях Мириам. Уезжая, они оставляли с нами Ривку, которая прилетела буквально накануне.

Ривка оказалась женщиной лет пятидесяти, среднего роста, с самой заурядной, но приятной еврейской внешностью: густые тёмные волосы, собранные в строгий узел, и внимательные карие глаза. Но было в ней что-то такое, что делало её заметной: не красота и не яркость, а скорее это спокойное ощущение, что человек точно знает, что делает.

Её путь из Иерусалима был долгим — сначала тряская поездка на машине до Тель-Авива, затем перелёт из международного аэропорта Лод, длившийся долгих шесть часов, и, наконец, туманный Лондон. Ривка была сквибом и долгие годы преданно присматривала за внуками многочисленного рода Мескита. Домовиков эта древняя семья почему-то не держала, отдавая предпочтение человеческим рукам. Ривка же, прекрасно осведомлённая о реалиях магического мира, принимала всё как данность и никогда не задавала лишних вопросов.

С первого же дня она взяла хозяйство в свои руки с такой пугающей эффективностью, что уже к концу недели стала абсолютно незаменимой. Она готовила, убирала, помогала с Иззи. У неё был редкий дар: она умела материализоваться рядом именно в ту секунду, когда её помощь была критически необходима, и бесследно растворяться в пространстве, когда нужда в ней отпадала.

Мама, всегда привыкшая контролировать свой дом, поначалу восприняла идею помощницы в штыки.

— Я не инвалид, — с ноткой уязвлённой гордости заявила она в тот вечер, когда свекровь впервые предложила вызвать их семейную няню.

— Конечно, дорогая, никто этого и не говорит, — мягко, но непреклонно ответила Мириам. — Но тебе необходимо соблюдать Нидда. К моему огромному сожалению, я не могу остаться и взять заботы на себя. А Ривка — замечательная, проверенная женщина. Она помогала в период Нидда обеим твоим старшим невесткам.

— Но мама, — Эстель упрямо вздёрнула подбородок, — Нидда вовсе не означает, что я должна целыми днями лежать в постели, разглядывая потолок, пока другой человек делает мою работу!

— Именно это ты и должна делать: лежать, спать и восстанавливать силы, — отрезала Мириам. Заметив, как возмущённо вспыхнули глаза невестки, добавила — с интонацией человека, который приберёг этот аргумент специально для подходящего момента: — Скажи спасибо, что это мальчик, и твой период очищения продлится лишь сорок дней. Если бы ты родила девочку, Нидда занял бы все восемьдесят. А то и больше, учитывая твой неугомонный характер.

Краска мгновенно схлынула с лица Эстель. Перспектива оказаться запертой в спальне на долгие восемьдесят дней привела её в такой ужас, что весь её бунтарский пыл улетучился. Зная Мириам, мама прекрасно понимала: продолжи она спорить, свекровь из принципа заставила бы её отлёживаться максимальный срок.

— Всё в порядке, мама. Я спокойно проведу Нидда в постели, — поспешно сдалась она. Мириам лишь победно улыбнулась уголками губ.

Дни потекли размеренно, сливаясь в единую череду пелёнок и бутылочек.

Иззи, несмотря на свои крошечные размеры, казалось, заполнил собой всё пространство огромного дома. Его присутствие ощущалось повсюду: во влажном запахе свежевыстиранных пелёнок, аккуратно развешанных в прачечной, в требовательных криках, пробивающихся сквозь перекрытия даже в нижнюю гостиную, в том, как мама теперь ела — быстро и сосредоточенно, игнорируя мягкие уговоры Ривки не спешить. Это чувствовалось в том, как Давид то и дело замирал посреди фразы, прислушиваясь к малейшему шороху из спальни наверху, и в том, как незримо, без всяких договорённостей, изменилось расписание всей семьи и даже громкость наших голосов.

Мы с Северусом вписывались в эту новую, хаотичную структуру по-разному.

Северус несколько дней привыкал не просыпаться с первым криком Иззи ночью. Он с детства спал чутко — я знал это, — и первые дни он появлялся к завтраку позже обычного, с тем выражением лица человека, с которым жизнь обошлась несправедливо, но он не намерен жаловаться. Я же, к собственному удивлению, освоился быстрее. Может быть, потому что у меня было меньше иллюзий насчёт того, каким будет это лето.

По утрам, пока Северус ещё досматривал сны, я тихонько проскальзывал к матери и забирал Иззи. Стоило мне взять его на руки, как брат замирал, хмуря свои тёмные бровки, и внимательно, почти строго изучал моё лицо. Потом я начинал с ним разговаривать — просто говорить, что угодно, — и его лицо постепенно менялось: хмурость сходила, и он начинал прислушиваться. Иногда улыбался — не тем осмысленным образом, каким улыбаются позже, а этой особой, немного случайной младенческой улыбкой. Это было совершенно неописуемое, тёплое чувство.

Северус же держал Иззи на руках всего один раз. И то — по нелепой случайности.

В то утро Давида вызвали по делам в Лондон. Ривка отправилась на рынок за продуктами — она ходила туда дважды в неделю, строго по списку и всегда одна, без помощников. Мама спустилась вниз за каким-то пустяком, я был на кухне. И в этот момент сверху донёсся крик Иззи — не просто требовательный, а того особого накала, когда понятно, что ждать он не намерен ни секунды.

Мы с мамой, переглянувшись, бросились вверх по лестнице. Взлетев в детскую, мы замерли на пороге. Посреди комнаты, совершенно неподвижно, стоял Северус. Он держал Иззи обеими руками, с той неловкой деревянностью человека, который делает что-то первый раз в жизни и знает, что ошибаться нельзя. Снейп смотрел на ребёнка в своих руках с выражением абсолютной паники, но, как ни странно, Иззи в его руках молчал, с интересом разглядывая тёмные волосы склонившегося над ним подростка.

Мама прикрыла рот ладонью. Я прислонился плечом к дверному косяку.

Заметив нас, Северус дёрнулся и с поспешностью, но аккуратно передал Иззи маме — так, будто секунду назад держал в руках особо опасное существо. Мама взяла его с тихим смехом. Я попытался подавить свой смех, но вышло только хуже — из моего горла вырвался странный хрюкающий звук. Услышав это, Северус моментально вернул себе привычное самообладание, презрительно закатил глаза и прошёл мимо меня, всем своим видом выражая глубочайшее осуждение, чем заслужил мой возмущённый взгляд ему в спину.

***

Лето — это ещё и письма. По крайней мере, у нас.

О рождении брата я первым делом сообщил Марте. Ответ прилетел быстро — пергамент пестрел восклицательными знаками, восторженными поздравлениями и расспросами о самочувствии мамы. Марта писала сумбурно: жаловалась, что мать заставила её осваивать фамильный рецепт пирогов с патокой, делилась сплетнями о брате, который ходил мрачнее тучи из-за расставания со своей девушкой. Она ужасно скучала по Хогвартсу, но при этом с тревогой признавалась, что боится начала учебного года — он был последним, и мысль о взрослой жизни уже сейчас вызывала у неё растерянность.

Шон Келли, верный себе, прислал помятую открытку с ветреного ирландского побережья. Пару коротких строк, ничего лишнего. Написал, что море холодное, дождь идёт в среднем раз в два дня, ирландское лето в целом оправдывает ожидания. На обороте — маяк и серое небо. Открытка была именно такая, какую Шон и должен был выбрать.

Северус писал много. Я не сразу это заметил — он всегда вёл переписку, это было нормально. Но когда в третий раз за неделю обнаружилось, что почтовой совы нет на чердаке, потому что Снейп её уже задействовал, я начал складывать картину. Объём его корреспонденции был явно несопоставим с объёмом моей.

На мои прямые вопросы он отвечал уклончиво: маме, Лили, Малфою. Но судя по количеству конвертов, он вёл с ними непрерывные, построчные дебаты. Когда я как-то вечером поймал его за запечатыванием очередного письма и вопросительно посмотрел, он лишь издал тяжёлый, мученический вздох старца, вынужденного объяснять элементарные истины неразумному младенцу.

— Я пишу нужным людям, Гилл, — произнёс он. — Думаешь, мне это доставляет удовольствие? Ты же знаешь, я это ненавижу. Но считаю необходимым. Это зло, с которым приходится мириться.

Помимо писем, мы проводили долгие часы в домашней лаборатории. Варили сложные составы для заказов Малфоя, разбирали рецептуры тех зелий, которые было слишком рискованно или невозможно варить в Выручай-комнате. Это было хорошим временем: тихим, сосредоточенным, наполненным особенным молчанием, при котором двое людей делают одно дело и понимают друг друга без слов.

***

Тем временем Иззи менялся. Медленно, но неотвратимо.

В первые недели он был похож на сморщенный красноватый помидор, в котором с трудом угадывались человеческие черты. Но постепенно краснота сходила, кожа приобретала светлый оттенок. Личико налилось той самой нежной, сладкой младенческой припухлостью, к которой так и хотелось прикоснуться. Волосы в первые дни казались просто влажными тёмными завитками. Потом они отросли в густые, упругие кудряшки цвета воронова крыла.

Сапфировые глаза мамы Иззи не унаследовал — к моему, если честно, лёгкому сожалению. На меня смотрели тёмно-карие глаза Давида, в которых при определённом освещении можно было разглядеть тёмно-зеленоватые и рыжеватые крапинки — и обрамлялись они теми же ресницами, поразительно длинными и тёмными, которые были заметны ещё в первый день.

Иззи был собой. Не точной копией мамы, не копией Давида. Собой. Иззи.

***

В середине июля Северус уехал. Давид довёз его до станции в Эйлсбери — это было ближайшее место, откуда можно было добраться до Коукворта с пересадкой. Два часа дороги, и он дома.

Мы прожили в относительной тишине ещё неделю, пока в двадцатых числах наконец не истёк срок маминого Нидда.

Она ждала этого дня как освобождения из тюрьмы. Больше никаких запретов, никаких вынужденных часов в спальне — только свобода и свежий воздух. На прикроватной тумбочке Ривка оставила стопку аккуратно исписанных карточек с рецептами и несколько листков с мелкими бытовыми советами, которые так легко забываются в суете, но которые важны. Простилась коротко, без лишних слов: пожала маме руку, кивнула нам с Давидом и вышла к ожидающему такси. Так же тихо, как появилась.

Маминого терпения и радости от простых прогулок по саду хватило ненадолго. Буквально через пару дней, ближе к полудню, она стремительно вошла в гостиную. Весь её вид излучал ту опасную решимость человека, который уже всё спланировал и теперь просто ставит окружающих перед фактом.

— Я хочу в Коукворт, — заявила она с порога.

Давид, сидевший в кресле с газетой, поднял на неё взгляд.

— В Коукворт? — переспросил он так, словно она предложила слетать на Луну.

— Именно. Заодно навестим Гринбергов и заберём Северуса. Недели или двух там будет вполне достаточно. Вернёмся как раз к тому времени, когда мальчикам пора будет собираться в Хогвартс. — Она присела на диван рядом со мной, баюкая на руках Иззи. — К тому же, Иззи нужны люди. Четыре стены и три не меняющихся лица — это не среда для развития ребёнка.

— Иззи нет и двух месяцев, — осторожно сказал Давид.

— Именно поэтому ему нужно видеть что-то, кроме нашего потолка!

Давид смотрел на неё с обречённым выражением человека, который понимает, что уже проиграл, но из чистого упрямства хочет выслушать, какие ещё аргументы запасла его драгоценная жена. Я же сидел молча, с интересом наблюдая за этой перепалкой, прекрасно зная, за кем останется последнее слово. К тому же, я и сам был не прочь развеяться в Коукворте.

— Это не будет слишком тяжело? — предпринял последнюю попытку Давид. — С грудным ребёнком, в дороге...

— Давид, мы едем на машине, в комфорте, а не идём пешком через пустыню, — мягко, но непреклонно ответила мама. — Мне не восемьдесят лет. И Сара безумно скучает по Иззи. — на её губах появилась лёгкая улыбка. — Это было бы несправедливо — не приезжать к ним так долго. Они и так пропустили брит-милу и наречение.

— Кто же знал, что Джозеф умудрится так сильно простудиться в середине лета...

— Давид.

— Я просто выражаю своё искреннее удивление.

— Давид, — повторила мама тем особенным, низким тоном, который ставил последнюю точку в любой дискуссии.

Давид лишь тихо, протяжно выдохнул, сдаваясь.

— Хорошо, — сказал он, откладывая газету. — Послезавтра выезжаем.

***

Коукворт встретил нас своим угрюмым обаянием, которое было у него всегда. Серые, жмущиеся друг к другу дома, узкие улочки, вечный запах затхлой, застоявшейся речной воды. Запах пыли, разогретого асфальта, чего-то жареного из открытого окна. Небо было молочно-белым от жары, солнце — расплывчатым, как через матовое стекло.

Я любил это место той странной любовью, которую трудно объяснить: Коукворт не был красивым, не был весёлым, не был ничем таким, что выбирают для туристических открыток. Но здесь я прожил почти одиннадцать лет. Здесь были узкие улицы, по которым я ходил столько раз, что знал все трещины на тротуаре. Здесь была школа Святого Иосифа, и старая площадка у реки, и старые заброшенные заводы, и дом в Тупике Прядильщиков, и Гринберги, и Снейп.

Аптека Гринбергов стояла там же, где всегда — на углу, между пабом и лавкой мясника на Милл-Роуд. Серенькое здание, ничем не отличающееся от соседей, горшки с яркой геранью на подоконнике, крыльцо с вечно скрипящей второй ступенькой. Вывеска выцвела ещё больше, чем я помнил, — или мне так казалось. Всё остальное было точно так же.

Сара открыла дверь прежде, чем мы успели постучать — как делала всегда. Вышла на крыльцо, посмотрела на нас всех разом — и улыбнулась той широкой, беспримесно искренней улыбкой, которая была только у неё.

— Наконец-то! — Она бросилась к нам, торопливо, но аккуратно обнимая маму, затем Давида, затем меня. Это произошло так стремительно, что оставило после себя лишь лёгкий аромат свежей выпечки. Затем она замерла перед мамой, уставившись на свёрток в её руках. Лицо Сары неуловимо изменилось, смягчилось, озарившись каким-то внутренним, тихим светом.

— Дай мне его, ты наверняка устала с дороги, — сказала она, протягивая руки.

— Здравствуй, Сара, — рассмеялась мама, послушно передавая ей сына.

— Здравствуй, здравствуй. Иди к бабушке, малыш.

Стоило Иззи оказаться в чужих руках, как он, словно по щелчку невидимого тумблера, набрал в лёгкие побольше воздуха и зашёлся оглушительным недовольным криком, выражая полное несогласие с незнакомой обстановкой и незнакомыми руками.

Сара не шевельнулась. Покачивала его, смотрела на него сверху вниз.

— Ну, кричи, кричи, — ласково сказала она, покачивая младенца. — Я видела и пошумнее.

Иззи орал ещё секунд тридцать — а потом, как будто сообразив, что эта аудитория отличается от привычной исключительной устойчивостью и крепостью нервов, немного снизил накал. Видимо, экономя силы для того, чтобы взять савту измором позже.

— Видите? — сказала Сара нам всем с удовлетворённым видом. — Мы уже договорились.

Мы вошли в аптеку. Джозеф уже ждал нас у стойки. После короткого приветствия мы вместе прошли на кухню, расположенную за торговым залом.

За ужином Сара не выпустила Иззи из рук ни разу. Малыш, не привыкший к новой обстановке, запахам и обилию незнакомых лиц, капризничал больше обычного, был более требовательным и плаксивым. Сара качала его, умудрялась поддерживать разговор и, казалось, была полностью удовлетворена таким положением дел.

— Ох, Эстель, — говорила Сара, покачивая недовольно кряхтящего младенца. — Насколько Элише был тихим и спокойным в этом возрасте, настолько же этот — беспокойный. Совершенно разные дети.

— Иззи не такой уж беспокойный, — попыталась защитить сына мама.

— Он беспокойный ровно настолько, насколько и положено быть здоровому младенцу, милая. Я говорю просто в сравнении, — Сара перевела тёплый взгляд на меня. — Ты-то в детстве был настоящим маленьким взрослым. Смотрел на нас всех так, будто уже познал все тайны бытия и просто ждал, когда до нас, глупых, дойдёт суть вещей.

— Это всё твои домыслы, савта, — со смешком отмахнулся я, чувствуя лёгкий укол совести — ведь она была абсолютно права в своих наблюдениях.

— Это чистая правда! Не веришь — спроси Эстель или моего башера, — она кивнула в сторону мужа.

Сабуш Джозеф ничего не ответил. Он просто сидел за столом и смотрел на жену с такой тихой, безгранично счастливой улыбкой, радуясь тому, насколько оживлённой и счастливой она становилась рядом с детьми.

— Ты только посмотри на него, — продолжала Сара, разглядывая Иззи с тем жадным вниманием, с которым рассматривают нечто по-настоящему интересное. — Уже смотрит так осознанно. А ручками и ножками как колотит — того и гляди, сбежит от меня! Настоящая маленькая сорвиголова. Вот помяните моё слово: когда он начнёт ходить, он перевернёт ваш дом вверх дном. — Она чуть улыбнулась. — Но это хорошо. Вашей слишком серьёзной семье это пойдёт только на пользу.

— Это он в Давида, — с лукавой улыбкой заметила мама. — Его мама рассказывала мне, каким невыносимым непоседой Давид был в детстве.

Давид подавился чаем и издал звук крайне неловкого, смущённого протеста. Кухня взорвалась смехом. Смеялись все — даже сам Давид, хотя и старался делать это как можно незаметнее. Дом Гринбергов, наконец-то, снова наполнился жизнью.

***

На следующее утро я пошёл через дорогу.

Эйлин открыла дверь — и я сразу увидел, что она выглядит хуже, чем в прошлый раз. Осунулась. Казалось, она усохла, стала физически меньше, словно какая-то невидимая тяжесть придавливала её к земле. Тени под глазами были тёмными и глубокими. Тёмные волосы были наспех собраны в небрежный пучок, а выцветшее домашнее платье красноречиво говорило о том, что выходить на улицу сегодня она не планировала.

Но стоило ей увидеть меня, как в её тусклых глазах вспыхнула искренняя, тёплая радость.

— Элише. — Голос у неё был тихим, с искренним удивлением. — Вы уже приехали?

— Вчера вечером, миссис Снейп, — мягко ответил я. — Я хотел зайти сразу, но Гринберги задержали.

— Проходи. — Она торопливо посторонилась. — Северус у себя в комнате. Он ещё не спускался к завтраку.

Внутри дом Снейпов оставался неизменным: тот же старый, продавленный до пружин диван в тесной гостиной, вытоптанный узор ковра на полу, пара потёртых кресел. Эйлин провела меня на кухню и суетливо поставила чайник на плиту.

— Как вы тут без Северуса? — спросил я, когда мы сели за грубый деревянный стол.

Она долго молчала, обхватив горячую пузатую кружку обеими ладонями, словно пытаясь согреться этим душным летним утром.

— Терпимо, — произнесла она наконец, глядя куда-то сквозь стену. — Главное... главное, что Сев не дома.

Иногда несколько слов вмещают в себя всё, что нужно знать о человеке и о его жизни. Объяснять больше ничего не нужно.

Мы пили чай молча, и это молчание не было неловким. Она умела быть рядом так, что это не требовало слов — просто тихое, немного усталое присутствие человека.

Вскоре со второго этажа донёсся скрип половиц.

Северус появился в дверном проёме кухни — взлохмаченный, в мятой пижаме, с тем отсутствующим, заспанным видом, который он никогда не допускал при посторонних. Очевидно, он спустился лишь потому, что сквозь дрёму услышал чужой голос. Заметив меня, он на секунду замер, моргнул, словно не веря своим глазам, а затем его недовольное лицо озарилось редкой, открытой и совершенно искренней улыбкой.

***

Дни в Коукворте тянулись медленно. Мы с Северусом слонялись по знакомым с детства улицам и местам, разговаривали обо всём на свете или просто сидели в тени, отдыхая от суматошного начала лета.

Я убегал из дома пораньше, чувствуя нарастающее раздражение. В нашем просторном доме в Бакингемшире ночные крики Иззи приглушались расстоянием и толстыми кирпичными стенами. Здесь же, в тесной квартирке, я слышал каждый его всхлип так отчётливо, словно брат лежал на соседней подушке. Иззи категорически отказывался привыкать к новому месту, капризничал ночами, а я, ворочаясь в духоте, отчаянно мечтал о том, чтобы мне позволили использовать магию на каникулах — одно простое заглушающее заклинание решило бы все проблемы. Мой недосып рос, скапливаясь глухим напряжением.

Это случилось в один из последних дней перед отъездом.

День выдался поистине жарким. Воздух был неподвижным, тяжёлым, изнуряюще знойным. Даже тени не спасали, в них воздух оставался таким же горячим. Мы с Северусом спасались от жары, лениво раскачиваясь на старых деревянных качелях на облупленной детской площадке у реки. Ржавые цепи жалобно скрипели при каждом движении, но эти монотонные покачивания создавали хоть какую-то иллюзию ветерка. Река внизу стояла почти неподвижно — тёмная, маслянистая, без малейшего течения.

Я услышал их задолго до того, как увидел. Тяжёлый топот ног, гогот, развязные голоса — группа парней шла с той намеренной, вызывающей шумностью, которая всегда предвещает проблемы.

Их было четверо.

Питер Райт шёл впереди. За этот год он вытянулся ещё больше, раздался в плечах, его некогда просто рыжие волосы потемнели до медного оттенка, а лицо было густо усыпано веснушками. За ним, чуть сзади, шли Мэтью, Билл и Джек, его вечные подпевалы — они плотным кольцом облепили его, с интересом заглядывая через плечо и рассматривая что-то в его руках, переговаривались и гоготали.

При виде этой компании я лишь тяжело, раздражённо вздохнул. Снейп на соседних качелях напрягся и хмуро сдвинул брови. Наши редкие встречи с Райтом ещё никогда не заканчивались миром.

Наконец, Питер оторвал взгляд от того, что рассматривал с таким интересом, и заметил нас.

— О-о, — протянул он, останавливаясь и театрально округляя глаза. В его голосе сквозило привычное, издевательское превосходство. — Смотрите-ка, парни. Местные сумасшедшие вернулись в родные края. Как дела в дурке?

Его свита разразилась улюлюкающим смехом.

Я промолчал. Северус тоже. Не сговариваясь, мы приняли единственно верное решение — игнорировать этот цирк.

— Что молчите, уродцы? — не унимался Райт, подходя вплотную. — Или у знаменитого Гилла слова закончились?

Он остановился перед качелями — с газетой, небрежно зажатой под мышкой, которую до этого рассматривал с приятелями.

— А мы тебя как раз вспоминали. Что, даже не спросишь почему?

— Зачем? Ты и так всё выболтаешь, Райт, — произнёс я с тем усталым равнодушием, которое давалось мне легче, чем настоящее спокойствие. — У тебя словесное недержание.

— Ха... Ладно, зацени, что у меня есть. Спорим, в вашей психушке такого не показывают, — с сальной ухмылкой он резко развернул перед моим носом глянцевый журнал «Penthouse», который я сначала принял за свёрнутую газету, и чуть ли не ткнул им мне в лицо.

На развороте была изображена девушка, полулежащая на шёлковых подушках. Тёмные волосы, голова запрокинута, глаза томно прикрыты, на пухлых губах играет призывная, удовлетворённая улыбка. Почти обнажённая грудь, длинная нить жемчуга, змеящаяся между грудей и опускающаяся к самому пупку. Область паха едва прикрыта клочком кружевной ткани, а на худых ногах красуются белоснежные чулки. Огромное страусиное перо, едва прикрывавшее её грудь в её руке, лишь добавляло композиции нелепой вульгарности.

Изображение было именно таким, каким оно и должно было быть на страницах этого журнала. Северус на соседних качелях резко отвёл взгляд — я краем глаза заметил, как у него покраснели скулы и уши.

— И? — абсолютно спокойным, скучающим тоном спросил я, даже не отводя взгляда от глянцевой страницы. Мне всё это было знакомо куда подробнее, чем изображено здесь.

Торжествующая улыбка на лице Райта слегка померкла от моего безразличия, но тут же расплылась с новой, ядовитой силой.

— Я тут рассматривал эту шлюшку с парнями, и знаешь, что понял? — с предвкушением протянул он.

Я внутренне подобрался, зная, что ничего хорошего сейчас не услышу.

— Она удивительно похожа на твою шлюху-мать.

Гогот его дружков слился со смехом самого Питера в один отвратительный гул.

Я не помню, как вскочил. Время вдруг замедлилось, превратившись в вязкую плёнку. В следующую секунду я уже видел, как в замедленной съёмке Райт с искажённым от удивления лицом летит спиной назад. Асфальт встретил его с глухим стуком раньше, чем кто-либо из его дружков успел осознать происходящее. Питер инстинктивно попытался приподняться, но я не дал ему ни единого шанса. Я бросился на него, захлестнутый горячей, слепой яростью, бил без жалости, без усталости.

— Элише!

Чьи-то руки — крепкие, жилистые, неожиданно сильные — обхватили меня со спины, рывком оттаскивая от избитого тела. Я отчаянно сопротивлялся, готовый разорвать любого, кто встанет на пути. Секунда. Две. А затем сквозь пелену бешенства пробилось узнавание, что-то во мне переключилось, и я позволил Северусу оттащить себя назад. Тяжело, с присвистом дыша, я обвёл взглядом площадку.

Только сейчас я понял, почему дружки Питера не кинулись ему на помощь. Воздух вокруг нас едва заметно мерцал. Стихийный выброс моей магии воздвиг над нами с Райтом прозрачный, вибрирующий купол, отрезав от всех остальных. Но Северус... Северус прошёл сквозь него. Моё подсознание безошибочно пропустило его, признав своим.

Я посмотрел на Райта. Его лицо превратилось в кровавое месиво, он стонал, пытаясь перевернуться на бок. В этот момент магический купол беззвучно лопнул, растворившись в раскалённом воздухе, но парни так и не двинулись с места. Они стояли, вжав головы в плечи, и с неподдельным, животным ужасом смотрели на нас.

— Если ты ещё хоть раз... — произнёс я всё ещё хрипло и тяжело дыша, — скажешь что-нибудь про мою мать... я вырву твой гнилой язык и засуну его тебе в глотку!

Снейп, не говоря ни слова, развернул меня и буквально уволок с площадки.

Мы шли быстро и молча. Свернув в переулок, Северус затащил меня в густую тень старого раскидистого дуба неподалёку от стен нашей бывшей школы Святого Иосифа. Он остановился и с тревогой вглядывался в моё лицо.

— Как ты? — хрипло спросил он наконец.

— Зачем ты меня остановил? — процедил я, всё ещё чувствуя, как дрожат от переизбытка адреналина руки. — Этот ублюдок...

— Если бы я тебя не остановил, ты бы забил его до смерти! А та преграда... это был стихийный выброс?

— Да, — бросил я. И тут же добавил: — Нет. — Я с силой провёл ладонями по лицу, запустив дрожащие пальцы в волосы. — Мерлин, я не знаю...

— Мне пришлось тебя остановить. Вдруг бы заявились обливиаторы? Дружки Райта точно поняли, что не могут к вам подойти, а сила твоего выброса была... — Северус осёкся, перехватив мои кровоточащие руки и мягко выпутывая их из моих же волос. — Успокойся, Элише. Я бы и сам к тебе присоединился, но ты выбил из Райта всё дерьмо быстрее, чем я вообще успел сообразить, что происходит.

Его привычный ворчливый тон подействовал отрезвляюще. Ярость начала отступать.

— Ага, конечно, — фыркнул я, чувствуя, как накатывает истерическое веселье. — А ещё я видел, как ты залился краской, словно девица, впервые увидевшая голого мужика.

Северус вспыхнул с новой силой, его глаза сузились.

— Ты-то, видимо, уже насмотрелся на голых девиц, раз вообще никак не отреагировал? — огрызнулся он, переходя в защиту. — Чего ещё я о тебе не знаю, Гилл?

— Успокойся, Снейп, всё совсем не так, как ты там себе нафантазировал, — я рассмеялся, хотя смех вышел надтреснутым. Не мог же я признаться ему, что знаю женскую анатомию не по картинкам, а потому, что сам был женщиной в прошлой жизни. — Я просто блефовал. Ладно, пошли к тебе. Надо обработать руки, мама с Иззи наверняка до вечера у савты.

Мы пошли по направлению к Тупику Прядильщиков.

Злость схлынула так же стремительно, как и накатила. Осталась только усталость — та неприятная, опустошённая усталость после большого выброса адреналина, когда тело уже успокоилось, а голова ещё не догнала. Райт и его компашка — просто глупые, жестокие подростки, с которыми я дрался всю свою сознательную жизнь здесь. Они всегда били по больному, искали слабые места, но сейчас мне было почти стыдно за то, как легко и быстро их примитивные слова вывели меня из равновесия. Их слова не значили абсолютно ничего. Но моя собственная, неконтролируемая реакция, этот магический выброс...

Всё дело в усталости. Мне отчаянно нужно было вернуться домой, в Бекингемшир, лечь в свою кровать и нормально, беспробудно выспаться.

Жаркие дни в Коукворте продолжались.

Нидда — это ритуальный статус женщины в иудаизме во время менструации или после родов. Изучая тему, я поняла, что этот период часто ассоциируют со временем последующего очищения.
Что касается журналов, в 1970-х годах в Великобритании Playboy уступал по популярности журналу Penthouse, который был более доступным и откровенным (даже велись так называемые "лобковые войны", кому интересно почитайте более подробно в интернете). Описанный мной номер за август 1973 года реально существовал — при желании вы легко найдете его обложку в интернете.
Делитесь впечатления от прочитанного в комментариях, очень интересно узнать ваше мнение.