Гетерохромия судьбы

Элише Гилл.

Через три дня, в среду тринадцатого июня, их выписали.

Колдомедик, осмотрев маму ранним утром, с удовлетворённой улыбкой заключила, что никаких оснований задерживаться в палате больше нет: у обоих всё было прекрасно. Ребёнок демонстрировал завидный аппетит, а мать восстанавливалась именно так, как и должна была. Впрочем, мама ждала этого вердикта с явным нетерпением, прекрасно зная свой организм и без колдомедиков видя, что малыш чувствует себя замечательно. Больничные стены уже откровенно тяготили её.

Давид приехал за ними в начале второго.

Возвращение домой было наполнено той особенной, суетливой нежностью, которая всегда сопровождает появление нового человека. В родительской спальне, у самого окна, чуть колышась от сквозняка, белел тонкий балдахин над деревянной кроваткой. Той самой, о сборке которой писала мама — она с теплом вспоминала, с каким сосредоточенным видом Давид собирал её ещё в мае, словно выполнял миссию особой значимости.

Я стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал. Мама опускала крошечный свёрток на матрас медленно, затаив дыхание, с той трепетной осторожностью, которая свойственна лишь самым первым дням — пока руки ещё не вспомнили, не восстановили те отточенные, уверенные рефлексы, которые когда-то были выработаны на мне. Она опустила его, не отрывая рук — секунду, другую, — потом, убедившись, что он лежит спокойно, только тогда выпрямилась.

А я стоял и думал: вот она, новая жизнь. Человек, которого три дня назад ещё не было в этом доме, в этом мире — теперь вот он, в этой кроватке, у окна, и за балдахином чуть колышется от сквозняка тюль. И весь привычный уклад сдвигается, уступая ему место. Всё это казалось немного нереальным.

Малыш проспал совсем недолго. Спустя, казалось, всего пару часов он проснулся и требовательно, без всяких предисловий, сообщил о своём пробуждении всему дому. Его крик оказался пронзительным, вибрирующим и совершенно оглушающим.

Мы с Северусом в этот момент как раз поднимались по лестнице и замерли в коридоре, оглушённые этим звуком. Несколько секунд мы просто стояли и слушали, как сотрясаются стены.

— Очень... громогласно, — произнёс Северус наконец, слегка приподняв бровь.

— Да, — глубокомысленно согласился я.

— Это вообще нормально?

— Вроде да, — с явным сомнением протянул я, прислушиваясь к тому, как за дверью мама ласково уговаривает брата. — Раз мама может его почти сразу успокоить, дав поесть или сменив пелёнки, значит, всё в порядке.

Но внутри меня скреблось недоумение. Я очень ясно помнил Настю из своей прошлой жизни. В младенчестве она почти не плакала: только ела, долго спала и просыпалась с тем мирным, немного удивлённым выражением, с каким новорождённые иногда смотрят в потолок. Других младенцев вблизи я не наблюдал ни в той жизни, ни в этой, и потому мои познания в данной области были, мягко говоря, исключительно теоретическими. Этот же ребёнок явно планировал заявить о своих правах на вселенную прямо сейчас.

Северус посмотрел на меня с нескрываемым скептицизмом, но промолчал.

Постепенно, час за часом, дом наполнялся новой, непривычной суетой и радостными, хотя и немного утомительными хлопотами. Среда и четверг пролетели как один долгий, сумбурный день.

Шалом Захор было решено устраивать пятнадцатого — в пятницу вечером, сразу после захода солнца, когда на землю опускался Шаббат.

Это была первая пятница после рождения мальчика. По традиции, которую соблюдают евреи, в этот день должны собираться близкие — для трапезы, молитвы, для того чтобы встретить новую душу, пришедшую в мир.

Родители Давида приехать не успевали. Министерство магии Израиля затягивало выдачу международного портключа для перемещения в Великобританию, но Мескиты-старшие клятвенно обещали успеть хотя бы на Брит-мила. У нас же с мамой родственников не было, а пригласить кого-то из своей старой общины она, по понятным причинам, не могла. Поэтому к восьми вечера в пятницу на пороге появились только савта Сара и сабуш Джозеф Гринберги.

Мы с Северусом как раз дорезали фрукты на кухне. Остальные лёгкие закуски уже дожидались своего часа под полотенцами.

Когда в прихожей раздались голоса, я сразу узнал её по тону ещё до слов.

Савта Сара говорила тепло и очень громко — это было её особенностью, с которой она, судя по всему, не собиралась бороться. Она говорила так не специально, просто такая природа, такой темперамент, при котором радость выражается так, как чувствуется: в полную силу, без смягчений или подавления. Она поздравляла Давида, и в её голосе была такая неподдельная, почти детская радость за чужого ребёнка, что я невольно улыбнулся ещё на кухне, прежде чем вышел.

Мы с Северусом вместе вышли встречать гостей.

Сабуш Джозеф стоял в прихожей и крепко жал Давиду руку — это было рукопожатие, в котором умещается и поздравление, и уважение, и что-то ещё, что слова не передают так точно. Лицо старика лучилось тёплой улыбкой, от которой глубокие морщины у его глаз собрались в густую сеточку.

Савта Сара заметила нас и тут же бросилась крепко обнимать.

— Посмотри на них, башер! — провозгласила она, обнимая меня с той силой, которую сложно было ожидать от женщины её возраста. — Уже настоящие мужчины!

Она уже обнимала Северуса, который за эти годы к этому привык. Джозеф был сдержаннее, но его рукопожатие оказалось на удивление крепким. Он похлопал нас с Северусом по плечам, одобрительно хмыкнув о том, как мы вытянулись за этот год.

Как только мы перешли в гостиную, Сара тут же решительно заявила, что не может ждать ни минуты, и потребовала отвести её к матери. Давид и Джозеф остались внизу, а я повёл савту наверх, в родительскую спальню. Мама всё ещё соблюдала традиционное затворничество — период восстановления, который должен был продлиться сорок дней.

Дверь была приоткрыта, мама полусидела на кровати, опираясь на подушки. Кроватка с малышом стояла рядом.

— Эстель! — Сара, с энергией, совершенно не присущей её возрасту, распахнула дверь. Подошла к кровати и с нежностью взяла маму за руки. — Ты выглядишь прекрасно, я бы в жизни не поверила, что всего три дня назад ты рожала. Ну где малыш? Дай мне на него посмотреть!

— Здравствуй, Сара. Спасибо, — с теплой улыбкой ответила мама, отвечая на её объятия. — Малыш только-только уснул.

— О, я только одним глазком. Тихонечко, как мышка! — пообещала Сара.

И действительно, как совсем молодая девчонка, она поднялась на цыпочки и с благоговением заглянула в детскую кроватку. Её лицо мгновенно смягчилось, наполнившись умилением и нежностью.

— Дорогой, — обратилась ко мне мама, посмотрев через плечо Сары, — спустись, пожалуйста, помоги Давиду накрыть на стол.

— Конечно, мам. Вам принести что-нибудь наверх? — Я кивнул в сторону кроватки с легкой улыбкой. — Подозреваю, савту Сару отсюда сейчас не увести никакими силами. Да и я, судя по всему, окончательно отошёл у неё на второй план.

— Я вижу, что с тобой всё в полном порядке, — даже не повернув головы в мою сторону, отмахнулась савта. — О твоих делах расспрошу позже. А вот этот маленький чудесный человечек говорить пока не может, так что его нужно как следует рассмотреть.

— Иди уже, «обиженный», — со смехом вторила ей мама.

Я спустился вниз.

Стол накрыли в столовой. Северус аккуратно отнёс поднос с закусками наверх для мамы и Сары и вернулся к нам. Мы расставили блюда в столовой, приготовили вино и зажгли свечи — ровно в тот момент, когда солнце скрылось за горизонтом и наступил Шаббат.

Джозеф, как старший мужчина в доме, накинул талит и прочёл молитву. Затем Давид совершил Кидуш, произнёс благословение над вином и свежими, пахнущими сдобой халами. Всё проходило удивительно тепло и по-домашнему, без лишней торжественности.

Мы сели за стол, и потёк неспешный, уютный разговор обо всём на свете — о погоде, о школе в той мере, в которой можно говорить о магическом учебном заведении при маглах, о работе Давида.

Малыш проснулся где-то в середине вечера — его крик прорезал дом с тем же возмущением и требовательностью, как и всегда последние два дня. Как я уже понял, это был не период адаптации или случайностью, а яркой чертой характера. Давид и Джозеф, переглянувшись, лишь добродушно рассмеялись, сойдясь во мнении, что в доме определённо растёт человек с характером, настоящий боец.

Ближе к полуночи мужчины удалились в кабинет Давида — судя по донесшемуся густому запаху, чтобы выкурить по трубке хорошего табака и неспешно обсудить дела. Северус, сидевший рядом со мной, начал нещадно клевать носом. Он с детства спал чутко, и ему было сложнее всех привыкнуть к ночным концертам нового члена семьи. Я отправил его спать, решив, что с уборкой посуды справлюсь и сам.

Я стоял у раковины на кухне, когда услышал лёгкие шаги. Сара спустилась вниз и, не говоря ни слова, встала рядом, начав вытирать полотенцем вымытые мной тарелки.

Некоторое время мы молчали. В кухне горел только один мягкий светильник над раковиной. За окном стояла тёплая июньская ночь, полная стрекота цикад и запахов нагретого за день сада.

— Хорошо выглядишь, — внезапно произнесла она, не глядя на меня. — Ещё сильнее вырос, плечи раздались.

— Это то, что я делаю каждый год, — с лёгкой улыбкой отозвался я.

— Умник, — она не стала прятать ответной усмешки. — Ты рад?

— Да, — честно ответил я. — Очень рад.

— Но? — произнесла она.

Я замолчал, выключив воду.

— Нет никакого «но», савта.

Она повернулась и посмотрела на меня — тем самым долгим, пронизывающим насквозь взглядом, от которого невозможно отшутиться или уйти без предельно честного ответа.

Я вздохнул, опираясь влажными руками о край раковины.

— Это... просто немного странно, — признался я наконец, подбирая слова. — Это хорошо, правда. Просто дом стал другим. Когда что-то меняется настолько кардинально, ты первое время не совсем понимаешь что делать. К этому просто нужно привыкнуть.

— Это называется жизнь, Элише, — мягко сказала она. — И это хорошая жизнь, раз она меняется в такую сторону.

Я на это лишь молча кивнул, соглашаясь.

Родители Давида приехали семнадцатого, в воскресенье.

Как я понял, трансгрессировали сразу, как вышли из Министерства магии Великобритании, едва оформив всё необходимое. Представить себе строгого, представительного Аарона Мескиту в безумном автобусе «Ночной рыцарь» у меня попросту не хватало воображения.

Я видел их всего второй раз в жизни. Первый — когда они приезжали после свадьбы мамы и Давида. Тогда мы встречались в Лондоне, так как дом в Бекингемшире ещё не был до конца отремонтирован. В моей памяти Аарон Мескита оставался высоким мужчиной с тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках, а его жена Мириам — маленькой, чуть полноватой женщиной с невероятно живой мимикой. Она казалась мне типичной итальянкой: если связать ей руки, она, вероятно, не смогла бы вымолвить и слова.

Открыв им дверь, я понял, что память меня не подвела, лишь добавила немного времени их лицам. Аарон Мескита стоял на пороге — именно так, вероятно, будет выглядеть Давид через двадцать лет. То же крепкое сложение, та же идеально прямая осанка, та же медленная, взвешенная манера говорить. Он излучал ауру человека, который привык, что к его словам прислушиваются, и потому никогда не торопится. Седины на висках прибавилось, а у глаз залегли глубокие морщины, которые парадоксальным образом делали его строгое лицо мягче. Он пожал мне руку с тем же спокойным достоинством, с каким держался всегда, и произнёс «Шалом, Элише» — так буднично, будто мы расстались только вчера.

Мириам Мескита была ему полной противоположностью: на голову ниже мужа, с той особой округлостью фигуры, которая в пожилых женщинах выглядит очень уютной и домашней. Тёмные, очень живые глаза. В ней была та особенная, бьющая ключом харизма, которая не позволяет человеку затеряться даже в самой густой толпе. Она бросилась к маме, которая к тому времени уже спустилась в холл, и обнимала её долго, горячо, с невысказанной словами заботой. Только после того, как Давид со смехом и шутками попытался обратить внимание матери на себя, она отпустила невестку и обняла сына.

Затем Мириам повернулась ко мне.

— Ты сильно повзрослел, — сказала она, оглядывая меня с ног до головы.

— Спасибо.

— Это констатация факта, а не комплимент, — с лёгкой, лукавой улыбкой ответила она. — Малыш наверху?

И они с мамой, разговаривая о чём-то на ходу, поспешили на второй этаж.

С Северусом Мириам познакомилась чуть позже, когда все прошли в гостиную. Она остановилась напротив него и окинула парня своим фирменным оценивающим, цепким взглядом, что Снейп инстинктивно подобрался.

— Ты вообще нормально питаешься, мальчик? — прямо в лоб спросила она.

Северус, явно не ожидавший подобного нарушения личных границ в первую же минуту знакомства, слегка растерялся.

— В целом... да, — произнёс он с осторожностью человека, которому задали вопрос, правильного ответа на который он не знает.

— Выглядишь как человек, который забыл, что такое нормальная еда, — бескомпромиссно сообщила она и укоризненно повернулась к маме. — Эстель, ребёнка надо кормить лучше. Одни глаза и скулы!

— Я пытаюсь, Мириам, честное слово, — со страдальческим вздохом отозвалась мама.

Северус смотрел им вслед с таким сложным выражением лица — смесью лёгкой паники, возмущения и искреннего недоумения, — что я не удержался от смешка.

Вечером, когда суета улеглась и гости разошлись по комнатам, Давид тихо попросил меня зайти к нему в кабинет. Мама, сидевшая рядом, проводила меня очень тёплым, ободряющим взглядом, который лишь сильнее запутал меня. Я совершенно не представлял, о чём пойдёт речь.

Кабинет Давида выглядел как всегда. На столе высились стопки документов, которые он, судя по их печальному виду, отложил ещё до начала суматохи с родами. На подоконнике стоял глиняный горшок с новым растением. Прежнее, которое мама самоотверженно, но безуспешно пыталась спасти, сменил какой-то более стойкий жилец. Полки с книгами. Запах старой бумаги.

Давид плотно прикрыл за мной дверь. Я сел в одно из кресел напротив стола и сразу заметил то, чего не было раньше: Давид нервничал. Он не сел на своё место, а остановился у книжного шкафа, повернувшись ко мне спиной, и несколько секунд просто молчал. Я ждал. Было понятно, что ему нужно время — не потому что он не знал, что говорить, а потому что пытался решить, с чего начать этот разговор.

Потом он обернулся.

— Элише, — его голос звучал глуше обычного. — Я хочу тебе кое-что показать.

В его руках была шкатулка. Маленькая, размером с ладонь, сделанная из гладкого тёмного дерева. Простая крышка, никаких вензелей, никаких замков. Просто старое дерево, тёмное и гладкое от множества прикосновений. Он подошёл, поставил её на стол прямо передо мной и поднял крышку.

Внутри, на потёртом ложе из тёмно-синего бархата, лежали монеты.

Пять штук. Старинное серебро — матовое, без молодого блеска, с той тусклой благородной поверхностью, которая бывает у старого серебра. На аверсе чеканка изображала менору, окружённую оливковыми ветвями, и витиеватую надпись на иврите.

Я молча смотрел на них, ожидая продолжения.

— Это, — Давид наконец опустился в своё кресло, не сводя глаз с бархата, — давно приготовил мой отец. Когда я был ещё подростком. — Он замолчал, словно собираясь с мыслями. — Он сказал мне тогда: «Давид, это для твоего первенца. Для Пидьон ха-Бен».

Я знал, что такое Пидьон ха-Бен. Мама рассказывала мне об этом в тех редких, тихих беседах о наших корнях, прося никогда о них не забывать. Выкуп первенца. Древний обряд, уходящий корнями во времена Исхода: всякий первенец мужского пола принадлежит Господу, и отец обязан выкупить его у священника-коэна за пять серебряных монет. Важное уточнение: первенец у матери. И если по какой-то причине отец не смог провести этот обряд, сын обязан сделать это сам, когда достигнет возраста. Тринадцать лет и один день.

— Папа приготовил эти монеты для меня, — тихо продолжил Давид. — На рождение моего первого сына. — Он поднял глаза и посмотрел прямо на меня. — А потом я встретил твою маму. Мы поженились. И я понял, что эти монеты, по всей видимости, мне больше никогда не понадобятся. Потому что первенец у неё уже был.

— Давид, я... — начал было я, чувствуя, как внутри сжимается ком.

— Подожди, Элише. Позволь мне договорить. — Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся края деревянной шкатулки. — Так вот. Первенца всегда выкупает отец. Но твой отец погиб прежде, чем ты успел появиться на свет. И по закону это значит, что ты должен провести обряд сам, когда тебе исполнится тринадцать.

— Я знаю, — хрипло отозвался я. — Мы говорили с мамой. Она хочет, чтобы я провёл Пидьон ха-Бен завтра, сразу после Брит-мила для малыша.

Давид кивнул.

— Я не могу провести этот обряд за тебя. — его голос слегка дрогнул. — Я не твой биологический отец, я прекрасно осознаю это, и законы непреклонны. Но... если ты позволишь мне, если ты согласишься... — он снова опустил взгляд на серебро, — я хочу, чтобы ты использовал именно эти монеты завтра. Те самые, которые мой отец приготовил для первенца нашей семьи.

Он смотрел на меня, и вся его нервозность вдруг исчезла, уступив место обнажённой искренности.

— Ты — первенец нашей семьи, Элише. Не только Эстель. Нашей.

Я смотрел на шкатулку.

На тёмно-синий бархат. На пять серебряных монет с изображением меноры.  В этом, казалось бы, простом жесте скрывалась такая бездна любви, принятия и надежды, что мне стало трудно дышать. Давид не просто давал мне старое серебро. Он говорил мне, что от всего сердца, без единой оговорки, считает меня своим старшим сыном. Пять серебряных монет, которые Аарон Мескита отложил задолго до моего рождения. Задолго до того, как Давид полюбил женщину с чужим ребёнком.

— Он... он не будет против? — едва слышно спросил я.

На лице Давида появилась лёгкая, тихая улыбка.

— Я долго думал, как подойти к нему с этим разговором, — ответил он. — И не успел. Он сам подошёл ко мне вчера вечером и предложил именно то, что я хотел сделать.

Я снова посмотрел на тёмно-синий бархат. На матовое серебро. И вдруг со всей ясностью осознал, что долгие годы сам, своим отстранённым поведением, своей вечной вежливостью возводил между нами стену. Не кирпичную, нет — бумажную, сотканную из эгоизма и страха привязаться. А Давид всё это время, день за днём, год за годом, терпеливо и бережно пытался эту стену порвать.

Я сглотнул горький, царапающий горло ком, резко поднялся с кресла, шагнул к столу и крепко сжал его ладонь.

— Хорошо... папа, — произнёс я.

Последнее слово вышло чуть тише остальных. Не потому что я боялся его произнести, а потому что оно было непривычным, но невероятно правильным.

Лицо Давида изменилось. Не сразу, а так, как бывает у людей, которые чего-то долго ждали и когда это наконец произошло — не сразу могут поверить в случившееся. Он улыбнулся. Широко, пронзительно и светло, так, словно ему только что подарили весь мир. И, глядя на то, каким счастливым может сделать этого человека всего четыре буквы, я понял, каким же слепцом был раньше.

Брит-мила и наречение имени проходили восемнадцатого июня, с утра.

По просьбе мамы Давид позвал раввина Авраама. Единственного  человека здесь, который знал её истинную историю: кем она была до того, как стала Эстель Гилл, и через что прошла.

Раввин Авраам приехал вместе с моэлем — невысоким, предельно собранным и очень спокойным человеком в чёрном костюме, с потёртым кожаным саквояжем, который он с привычной проворностью поставил у двери.

Я не помнил раввина Авраама — в нашу последнюю встречу я был слишком мал. Сейчас передо мной в нашей прихожей стоял по-настоящему старый человек. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, каждая из которых скрывала свою историю, руки сухие, с пигментными пятнами. Но взгляд... Взгляд его выцветающих глаз оставался невероятно ясным. Это был взгляд мудреца, который видел в этой жизни слишком много, чтобы чему-то удивляться, но не утратил способности сопереживать.

Поприветствовав маму, он подошёл ко мне. Раввин долго, изучающе всматривался в мои черты, словно читая в них понятную только ему книгу.

— Элише, — сказал он, пожимая мою руку. — Как ты?

— Хорошо, раввин Авраам. Спасибо.

Он кивнул, потом перевёл взгляд на Северуса, который стоял, как обычно, чуть позади меня, сливаясь с тенями коридора.

— Твой друг? — тихо спросил раввин.

— Да. Северус Снейп. Он гостит у нас на каникулах.

Раввин Авраам посмотрел на Снейпа. Это было то самое долгое, тяжёлое внимание, от которого обычным людям становится не по себе — потому что кажется, будто тебя взвешивают на невидимых весах и видят насквозь. Северус не отвёл глаз, выдержав этот взгляд со спокойствием.

— Хороший ребёнок, — произнёс старик.

Он протянул сухую ладонь, крепко пожал руку опешившему Снейпу и, больше не сказав ни слова, неспешно прошествовал в гостиную под руку с Давидом. Мы с Северусом обменялись долгими, недоумёнными взглядами и поспешили следом.

Церемония проходила в залитой утренним светом гостиной. В центре поставили особое, высокое кресло для сандака — того, кому выпала честь держать ребёнка во время обряда. Аарон Мескита занял это место, принимая своё право деда с торжественной гордостью. Малыш, на удивление, вёл себя смирно, пока его несли на руках, но стоило передать его Аарону, как тишину разорвал возмущённый, требующий справедливости вопль. Взрослые вокруг лишь умилённо заулыбались. Мы же с Северусом синхронно поморщились, для нас этот звук давно потерял своё очарование, повторяясь по нескольку раз за ночь.

Мириам прижала кружевной платок к глазам. Аарон держал ребёнка, а мама держалась за руку Давида.

Малыша быстро успокоили. Моэль действовал уверенно и сноровисто. Раввин Авраам прочитал благословение ровно в ту секунду, как моэль завершил своё дело.

— Барух ата Адонай Элохейну Мелех а-олам, ашер кидшану бэмицвотав вэцивану аль а-мила...

Слова молитвы текли плавно, наполняя комнату тем особым ритмом, который встроен в иврит самой историей. Наступило время наречения имени.

Давид поднялся. Он стоял очень прямо, без излишнего пафоса, но с глубоким осознанием важности момента.

— Имя нашего сына — Ицхак Джонатан Мескита, — отчётливо произнёс он.

Раввин Авраам произнёс молитву нарекания.

— Ицхак, — тихо произнёс улыбающийся Аарон, не отрывая взгляда от внука. — Потому что он будет смеяться и радоваться жизни. И всех вокруг будет смешить и заставит улыбаться.

— Папа, — мягко укорил его Давид.

— Я просто объясняю суть, — отмахнулся старик.

— Это очень хорошее имя, папа, — тепло улыбнулась мама, касаясь плеча свёкра.

— А Джонатан, — сказал Давид, — потому что это означает «дар Божий». Каждый ребёнок — это великий дар. — Он посмотрел на маму, потом на меня. — Поэтому — Джонатан.

Мы все прекрасно знали негласную договорённость об имянаречении: первое имя, традиционное, выбрал дед, второе, идущее от самого сердца, — Давид. Я смотрел на брата и думал, что оба подобраны идеально.

Ицхак Джонатан Мескита. Счастливый, дарованный Богом ребёнок.

Чуть позже, когда церемония завершилась, мы с раввином Авраамом уединились в кабинете Давида. Там, в тишине, при закрытых дверях, я провёл Пидьон ха-Бен. Передал пять матовых серебряных монет на тёмно-синем бархате. Раввин Авраам принял их, произнёс положенное благословение.

Когда все формальности были улажены, Иззи снова погрузился в сон, а взрослые переместились в столовую к праздничному обеду, мы с Северусом сбежали через заднюю дверь в сад. День разгулялся, стало по-настоящему жарко. Трава вдоль вымощенных камнем дорожек пошла в рост и явно требовала стрижки, откуда-то издалека монотонно жужжала газонокосилка. Воздух был густым, напоённым ароматом цветущих кустов и нагретой земли — тот самый неповторимый запах июня.

Я сел на ступеньку крыльца, вытянув ноги. Северус молча присел рядом, привалившись плечом к перилам.

— Ицхак Джонатан Мескита, — задумчиво, словно пробуя слоги на вкус, произнёс он, глядя куда-то в глубину сада.

— Иззи, — сказал я.

— Вот так его и будут называть?

— Скорее всего, да.

Северус помолчал, наблюдая за тем, как тяжёлый шмель кружит над кустом пионов.

— Ты рад? — спросил он внезапно. Тон был небрежным, но я знал его слишком хорошо — ему действительно был важен мой ответ.

— Да, — сказал я, откидывая голову назад и жмурясь на солнце. — Рад. Знаешь, это немного странно. То есть — я рад и чувствую себя странно одновременно. Дом стал другим. Семья стала другой. И... наверное, это хорошо. Так и должно быть.

Северус ничего не ответил, переваривая мои слова. В этот момент идиллическую тишину сада прорезал знакомый, требовательный, возмущённый вопль, донёсшийся из открытого окна второго этажа. Иззи проснулся и требовал внимания.

Мы оба одновременно поморщились. А потом, посмотрев друг на друга и поняв, насколько одинаковы сейчас наши страдальческие лица, искренне рассмеялись.

— Как думаешь, — сквозь смех спросил Северус, — он будет шумным ребёнком?

— Я в этом абсолютно уверен, — ответил я. — А ты разве ещё нет?

— Это невозможно было не заметить, — с кривой усмешкой ответил Снейп.