Гетерохромия судьбы

Элише Гилл.

На улице шёл мокрый снег.

Именно мокрый — та особенная, мерзкая, ледяная переходная субстанция, когда вода ещё сама не знает, чем хочет быть. Она в нерешительности налипала на всё вокруг крупными мокрыми хлопьями, которые тут же таяли, оставляя после себя раскисший серый наст под ногами. Дорога была покрыта коварной ледяной коркой с тонким, блестящим слоем воды поверх.

Я, Северус и Давид в три голоса уговаривали маму остаться дома. В её положении тащиться на вокзал по такой отвратительной погоде, рискуя поскользнуться на каждом шагу, было верхом безрассудства. Мама, выслушав наши аргументы, поджала губы с тем самым выражением, которое у неё означало готовность возражать принципиально, долго и активно. Но потом она перевела взгляд на окно. Зимний пейзаж в этот день больше напоминал размытый акварельный этюд, безжалостно утопший в воде. Она тяжело вздохнула, признавая нашу правоту, и нехотя согласилась.

Мы прощались в тёплой, светлой гостиной.

Она стояла посреди комнаты — в длинном домашнем платье с изящным тёмно-синим узором. Её волосы были заколоты в небрежный пучок, но мелкие локоны — те, которые ни в какую не желали укладываться вместе с остальными, — выбились и лежали вдоль висков и по щекам, обрамляя лицо с той непреднамеренной лёгкостью, которая всегда выглядит красивее, чем любая намеренная укладка. Она была маленькой и очень прямой, как и всегда, держала спину с привычным достоинством, но под этой твёрдостью я теперь ясно видел новую, непривычную мягкость. Что-то тёплое, трепетное и чуть уязвимое, что беременность принесла с собой и что она ещё не успела научиться прятать за маской сильной женщины.

Сначала она обняла Северуса.

Он не напрягся. Это было заметно именно потому, что раньше это было иначе — раньше любое прикосновение без предупреждения вызывало у него почти незаметную, но вполне ощутимую реакцию: мгновенное, контролируемое замирание. За все эти годы он привык к объятиям моей мамы, они стали для него чем-то естественным и безопасным. Она обняла его привычно, как обнимают того, кого обнимали уже много раз, — крепко и без предисловий. Потом чуть отступила, держа его за худые плечи, и посмотрела ему в лицо долгим, пристальным, серьёзным взглядом.

— За каникулы ты хотя бы немного поправился, — сказала она. Это прозвучало не как похвала, а просто как констатация факта, с лёгким оттенком облегчения. Потом она строго добавила: — Следи за тем, чтобы нормально есть, Северус. Знаю, что в школе это сложнее. Но следи, Северус.

— Хорошо, — коротко, но твёрдо ответил он.

Она кивнула, принимая этот ответ именно за то, чем он был: за серьёзное обещание, а не за пустую вежливую отговорку. Затем она повернулась ко мне.

Меня она обняла иначе. Крепче. Дольше. И я позволил себе расслабиться, не торопя её отпускать. Мамино объятие пахло её любимыми духами, сушёной лавандой, немного хвоей от ёлки, которую мы ещё не убрали, и тем неуловимым, ни с чем не сравнимым домашним запахом, который я навсегда научился ассоциировать с абсолютной безопасностью.

— Береги себя, — сказала она прямо в мои волосы. Тихо — так тихо, что это было почти не для меня, просто слова, пущенные в воздух, как пускают в воздух что-то, во что верят, не называя это молитвой.

— Ты тоже, — так же тихо ответил я.

Она отступила немного — ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Её тёплая рука легла мне на щёку — лёгким, быстрым, совершенно привычным жестом, каким делают что-то тысячу раз и перестают задумываться о нём.

— Письма, Элише. Я буду очень ждать твоих писем. Мне стало гораздо лучше, и я точно смогу писать тебе развёрнутые ответы.

— Буду писать, обещаю, — согласился я.

— Ты тоже, Северус, — она перевела взгляд на Снейпа. В её сапфировых глазах появился лёгкий укоризненный прищур. — Ты не написал мне ни единой строчки с самого сентября. Забыл, что обещал в прошлом учебном году? Это касается не только одного года, Северус. Я хочу получать письма за всё ваше время учёбы, пока вы не закончите Хогвартс.

— Эстель... — Северус, видимо, хотел как-то защититься или неловко оправдаться своей вечной занятостью, но мама не дала ему ни единого шанса.

— Хотя бы раз в две недели, прошу тебя, Северус, — мама смотрела на него тем самым особым, проникновенным взглядом, которому было просто невозможно отказать.

— Конечно, Эстель. Обещаю, — покорно сдался Северус, чуть склонив голову.

Она снова повернулась ко мне.

— Вы же будете осторожны, мой лунный принц? — она снова ласково, почти невесомо провела тёплой ладонью по моей щеке. В её глазах, заметно потемневших от нахлынувшего волнения, плескалась вечная, неискоренимая материнская тревога.

Потом она добавила, уже значительно тише:

— И если что-то произойдёт, ты сразу же напишешь мне. Мне или Давиду. Не будешь скрывать и молчать.

В этом настойчивом требовании было что-то, что больно сжало мне сердце. Она знала. Она не знала конкретных обстоятельств, не знала деталей того, что произошло — мы так и не стали ей ничего рассказывать, пощадив её нервы. Но она что-то чувствовала. Материнская интуиция работает без всякой логики — просто берёт молчание и складывает из него тот образ, который там, скорее всего, прячется. Она поняла, что что-то произошло. Что-то было по-настоящему опасным. И она не спрашивала нас в лоб прямо сейчас только потому, что мудро выбирала не пугать себя раньше времени, пока мы живы и стоим перед ней.

— Напишу сразу же, мама, — твёрдо пообещал я, глядя ей в глаза.

Она отступила на шаг, прижала одну руку к животу — совсем чуть-чуть, инстинктивно, как привыкла делать в последние недели, — и едва заметно, тепло улыбнулась нам обоим. Мне показалось, что в этой слабой улыбке было всё: и гложущая тревога, которую она из последних сил сдерживала, и безмерная гордость за нас, которую она не говорила вслух, и та особенная, глубокая, спокойная любовь, которая совершенно не нуждается в постоянном словесном подтверждении.

— Езжайте, — сказала она просто. — Не опаздывайте на поезд.

***

На самой платформе Кингс-Кросс было удушающе серо, ветрено и пронизывающе холодно.

Это был тот особенный, промозглый январский холод, который не жжёт щёки румянцем, а медленно просачивается сквозь одежду, незаметно забираясь под шерстяной шарф, под манжеты рубашки, под самый воротник. Снег здесь — не тот домашний, бекингемширский, а лондонский, уже успевший стать коричневым по краям тротуаров, истоптанный и утративший всякое право называться красивым.

Давид, ловко забрав наши тяжёлые сундуки и поставив их на скрипучую тележку, вёз её с невозмутимым видом человека, которому сейчас не составляет ни малейшего физического труда толкать этот груз. Он просто взял оба сундука и понёс — без лишних споров о самостоятельности, без обсуждения, без предложения «помочь», которое в его исполнении всегда оказывалось просто констатацией факта.

Мы прошли сквозь заколдованный барьер на платформу девять и три четверти. Густые клубы белого пара, с шипением вырывающиеся из-под  Хогвартс-экспресса, смешивались с сырым воздухом, создавая плотную, призрачную пелену. Хогвартс-экспресс стоял у перрона — красный, монументальный, непоколебимый, как всегда выглядящий так, будто он сам по себе и есть самая постоянная вещь в этом мире. Народу было на удивление немного — слишком рано мы приехали, да и слишком ужасная была погода, чтобы долго стоять на перроне.

Давид плавно остановил тележку и повернулся к нам.

Он выглядел так, как выглядел всегда: собранным, уверенным, с той особой закрытостью человека, который привык держать большую часть себя внутри и выпускать наружу только то, что считает нужным и полезным в данный момент.

— Хочу, чтобы вы запомнили одно, — сказал он спокойно, внимательно глядя на нас по очереди. — Я не знаю, что происходит в вашей школе. Но я знаю одно: если вам будет нужна помощь — вы пишете. Незамедлительно. И мы решаем эту проблему вместе, как семья. Вы не остаётесь с ней в одиночку. И ещё... держитесь вместе и не лезьте на рожон без крайней необходимости.

Он посмотрел в тёмные глаза Северуса, потом перевёл взгляд на меня, просто молчаливо убеждаясь, что мы не только слышим, но и чётко понимаем вес его слов.

— Понял, — сказал Северус коротко, сухо, без лишних слов, как всегда. Но в его ровной интонации я ясно расслышал что-то очень похожее на глубокую, искреннюю признательность.

— Я присмотрю за Северусом, а он — за мной, — твёрдо ответил я.

Давид удовлетворённо кивнул. Потом, не меняя серьёзного выражения лица, положил свои большие, тёплые руки на наши плечи — коротко, по-мужски, без лишней сентиментальности.

— Езжайте, парни, — сказал он.

И в точности повторил последнее слово мамы. Я подумал, что они оба, скорее всего, не замечают этого совпадения, не замечают, насколько стали похожи в своей заботе.

Поезд тронулся мягко, чётко по расписанию.

Хогвартс-экспресс знал меня уже почти полтора года, но привыкнуть к его особой атмосфере я так и не успел. И дело было не в мерном стуке колёс — к этому звуку привыкаешь быстро, он вскоре становится незаметным фоном, как собственное дыхание или пульс. Дело было в самом, почти осязаемом ощущении этой поездки. Она всегда казалась мне немного ненастоящей. Это был странный промежуток между двумя мирами, время, застывшее в янтаре, которое не принадлежало ещё ни школе, ни дому. И именно поэтому оно было таким неторопливым, тягучим.

Мы привычно заняли своё купе. Северус молча сел у окна. Снаружи медленно, словно нехотя, уплывал серый город: бетонные платформы, грязные крыши в снежной каше, высокие кирпичные трубы заводов, теряющиеся за туманом. Потом потянулись поля — белые, бескрайние поля, и голые, чёрные деревья вдоль горизонта.

Я сел рядом с ним, достал из сумки «Продвинутую магию рун» и открыл её — хотя прекрасно знал, что читать сейчас не буду. Просто тяжёлая книга в руках давала успокаивающее ощущение занятости. Северус сидел с небольшим дорожным дневником в кожаном переплёте — он что-то быстро записывал своим острым, колючим почерком, убористо, как всегда, не оставляя промежутков между буквами.

Мы оба молчали. Это молчание совершенно не требовало суетливого заполнения словами. Оно было тем самым комфортным молчанием — из тех, которые не давят тяжестью неловкости, а просто есть. Из коридора доносились приглушённые голоса в соседних купе, звяканье чьей-то стеклянной посуды за стеной, мерный стук колёс под полом. Пейзаж за окном становился всё более диким, зимним и незаселённым, чёрные стволы деревьев мелькали всё чаще и темнее.

Лили Эванс появилась примерно через час после нашего отправления.

Она даже не постучала — просто резко открыла дверь, остановилась на пороге, и первое, что она сделала, — посмотрела на Северуса. Её взгляд лишь на долю секунды скользнул по мне, она отвесила формальный, почти ледяной кивок, словно здороваясь с пустым местом, и тут же вошла, сев прямо напротив Северуса.

Это меня удивило. Ведь всё время после летних каникул она строго придерживалась негласного правила: не смела подходить, когда я был рядом со Снейпом. Так же и я принял её молчаливые правила игры, никогда не подходя, если Северус уже общался с Эванс. Но сейчас, судя по её решительному виду, ей срочно нужен был именно Снейп, и она решила нарушить правила, которые сама же и установила.

На её бледных щеках горел лёгкий, нездоровый румянец. И это было скорее всего не от уличного мороза, ведь мы давно уже ехали в тёплом вагоне. Видимо, от сильного внутреннего волнения.

Я молча поднялся, откладывая книгу на сиденье.

— Я пойду найду Марту, — сказал я ровным голосом, глядя на Северуса. — У нее были ко мне вопросы по зельям и рунам, она писала об этом в последнем письме.

Оставив Северуса наедине с нетерпеливо ерзающей Лили, я прикрыл за собой дверь и вышел в шумный коридор.

Марту я нашёл в третьем вагоне от нашего.

Она сидела в купе совершенно одна, что было несколько странно для неё: хаффлпаффец до мозга костей, она притягивала людей с тем непринуждённым постоянством, с которым огонь притягивает мотыльков, и редко оставалась в одиночестве дольше пяти минут. Видимо, ей нужна была тишина. Она читала толстый справочник, уютно подтянув ноги под себя и прислонившись виском к прохладному стеклу. Золотистые волосы убраны в небрежный узел, несколько прядей выбилось и легло по плечам. Тонкий нос уткнулся в страницу.

Когда я открыл дверь, она подняла взгляд — и сразу же улыбнулась, по-настоящему и широко, так, как умела улыбаться только она: всем лицом, без остатка, с тем совершенно бескорыстным теплом, которое не бывает наигранным просто потому что в нём нет ни малейшего расчёта.

— Лис! — сказала она и прихлопнула книгу. — Наконец-то нормальный человек. Садись.

Её чистый взгляд был полон искреннего, неподдельного участия.

— Как ты? Как родители? Как всё после... всего случившегося?

В этом «всего случившегося» была вся Марта: она умела называть сложные вещи не вслух, давая им пространство, но не произнося того, что не нужно произносить в поезде с неплотно закрытыми дверями.

— Со мной всё в порядке, — сказал я, опускаясь на сиденье напротив.

— Правда? — она чуть прищурилась, ища подвох.

— Правда, Марта. — Я чуть помолчал, собираясь с мыслями. — Я всё рассказал отцу. Ну, моему отчиму. Давиду. Обо всём, что случилось в замке.

Марта чуть приподняла золотистые брови — выразительно, без слов.

Она знала — конечно, далеко не всё, но достаточно о том, что произошло на Астрономической башне, чтобы понимать серьёзность ситуации. Я рассказал ей, что с меня взяли твёрдое слово сообщать домой, если что-то подобное случится вновь.

— Правильно сделал, Лис, — сказала она с явным одобрением в голосе. — А маме?

— Маме не рассказал, — тихо добавил я. — Мы с Давидом решили ничего ей не говорить. Она сейчас... — я чуть запнулся, подбирая подходящее слово, — не нужно её лишний раз тревожить.

Марта посмотрела на меня очень внимательно, чуть склонив голову.

— Она беременна? — спросила она вдруг, с той поразительной интуитивной точностью, которая меня в ней всегда немного пугала и поражала.

Я посмотрел на неё с искренним удивлением.

— Откуда ты...

— Лис, ты именно так всегда говоришь о людях, когда отчаянно хочешь их пощадить и защитить, — объяснила она, чуть пожав плечом, словно это было самым очевидным фактом в мире. — Фраза «не нужно тревожить лишний раз» — это сказано про кого-то, кому сейчас и без того физически или морально хватает проблем. Беременность — это самое первое и логичное, что пришло мне в голову. Я угадала?

— Угадала, — со вздохом признал я.

Марта широко и совершенно искренне улыбнулась — и в этой улыбке было столько неподдельной, живой радости, что от неё невозможно было не согреться.

— Поздравляю тебя, Элише! Искренне поздравляю. Это же чудесно! Правда, по-настоящему чудесно! — Её голубые глаза засветились. — У тебя будет младший брат или маленькая сестричка. Ты понимаешь, как тебе повезло?

Я почувствовал, как что-то в её тоне — что-то лёгкое, почти едва уловимое — не вполне совпадало с радостью. Завидовала. Самую малость, совсем не злобно — просто с той мягкой, человеческой тоскующей нотой, которая бывает у людей, когда другому достаётся именно то, о чём они сами в своё время мечтали.

— Ты всегда хотела иметь младших? — спросил я тихо.

Она засмеялась — немного грустновато, но без горечи. Засмеялась именно так, как смеются о том, что давно приняли и отпустили.

— Всегда, — призналась она. — С самого детства, как только поняла, что такая вещь, как младшие братья и сёстры, вообще бывает. Страшно завидовала тем, у кого они были. Это ведь маленький человек, который тебя беспрекословно слушается, который тянется к тебе и смотрит на тебя снизу вверх с обожанием... — Она мечтательно вздохнула. — Разве это не прекрасно?

— У тебя же есть брат, — напомнил я ей то, о чём она сама как-то упоминала.

— Старший, — веско уточнила она с той специфической интонацией, которая не оставляла сомнений: разница здесь существенна и совершенно неустранима. — Старший брат — это совсем, абсолютно другое дело. Старший сам на тебя всегда смотрит сверху вниз. Иногда с любовью, иногда со снисхождением — зависит от настроения, вечно поучая и контролируя. А младший — это было бы что-то совершенно другое. — Она вздохнула ещё раз, чуть улыбнувшись. — Но увы, не сложилось. Так что если позволишь, буду нагло пользоваться твоим.

— Ребёнок ещё не родился, — с усмешкой заметил я.

— А я уже заранее претендую на роль почётной няньки.

Мы немного посмеялись, и я, решив сменить тему, поинтересовался:

— А как прошли твои каникулы?

— Терпимо, — тяжело вздохнула Марта, и это слово прозвучало из её обычно позитивных уст настолько неестественно и мрачно, что я удивлённо изогнул бровь.

— Терпимо? — переспросил я. — От тебя это очень странно слышать.

— Я знаю, — покорно согласилась она без обиды. Переложила книгу, подтянула колени к груди, уютно оперевшись на них подбородком. — В целом всё было очень даже хорошо. Мама готовила такие вещи, что от одного запаха можно было не есть недели две. Папа долгими вечерами рассказывал свои занудные, длинные истории о своей бурной юности, которые я слышу уже в тысячный раз, — я смеялась, как в первый. Это было по-домашнему. Очень привычно и тепло. Но вот мой брат... — она сделала паузу, явно собираясь с мыслями и хмуря светлые брови. — Мой брат весь остаток декабря был просто совершенно невозможен.

— В каком смысле?

— Он влюбился, — с торжественной и пугающей простотой, как объявляют диагноз, произнесла Марта.

Я непроизвольно приподнял брови.

— Он сам тебе сказал?

— О Мерлин, Элише, конечно не сам! — с лёгким, искренним возмущением отозвалась Марта. — Ему тридцать лет! Взрослые, тридцатилетние мужчины просто так не подходят к своим младшим сёстрам, чтобы заговорщицки прошептать: «Послушай, сестрёнка, кажется, я по уши влюбился». Она осуждающе покачала головой. — Но я знаю его осознанных тринадцать лет из своих шестнадцати — первые три года своей жизни, очевидно, не считаются. И вот эти тринадцать лет я за ним наблюдаю. Мне достаточно одного взгляда. — Она стала перечислять симптомы, загибая тонкие пальцы: — Он счастлив без каких-либо видимых причин — до такой степени, что хочется подойти и хорошенько его встряхнуть. Потом он вдруг становится депрессивен — до такой степени тоски, что хочется его утопить в озере, причём желательно без участия сирен, своими собственными силами. Потом он снова неадекватно счастлив. Потом снова летит в пропасть уныния. И так по кругу весь остаток декабря.

— Знаешь, в твоём описании любовь поразительно похожа на тяжёлое биполярное расстройство, — с серьёзным видом сказал я.

— Она им и является, — убеждённо ответила Марта. — Так вот. Кто эта таинственная несчастная и почему его настроение из-за неё скачет, как сумасшедший, неисправный снитч — мне до сих пор неизвестно. Он не говорит. Хотя я честно пыталась аккуратно это выяснить.

— Аккуратно?

— Ну, я не прямо в лоб спрашивала, — чуть уклончиво и смущённо сказала она. Потом, видя моё откровенно скептическое выражение лица, со вздохом добавила: — Хорошо, почти прямо. Но он всё равно не говорит. Упрямый, как... — она сокрушённо помотала головой. — В общем, невыносимо упрямый.

Я немного помолчал, обдумывая услышанное.

— Интересно, — сказал я. — Он хотя бы намекнул что-то? О ней?

— Ни слова. — Марта в отчаянии развела руками. — Это меня и удивляет и пугает больше всего. Обычно он хотя бы намекает на свои увлечения. А тут — молчок. Значит, всё очень серьёзно.

— Или ситуация сложная или запутанная, — предположил я.

— Тоже возможно, — согласилась она, резко посерьёзнев на секунду. Но потом она встряхнула головой, отгоняя мысли. — Ладно. Будем наблюдать. Мне всё равно придётся это выяснить — теперь это уже дело чести и принципа. — Она посмотрела на меня и неожиданно сменила тему с той обезоруживающей лёгкостью, которая была у неё врождённой. — Лис, у меня есть пара вопросов по зельям и древним рунам.

— Давай, выкладывай.

— По рунам у меня вопрос пока отложится — я сначала хочу перечитать тот сложный раздел ещё раз, чтобы не задавать глупых вопросов. А вот по зельям... — она потянулась за своей тяжёлой учебной сумкой, — ты ведь прекрасно знаешь, что для поступления на стажировку целителя в Мунго нужно сдать ЖАБА по зельям как минимум на «Выше ожидаемого», да? Ну, или ещё лучше — на «Превосходно», что практически нереально для подавляющего большинства студентов.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому я и хочу спросить ещё раз: ты точно решила пойти на целителя?

— Точнее некуда, Элише, — без единой секунды паузы, горячо ответила Марта. — Я хочу заниматься именно этим. Не потому что нет других вариантов — просто потому что это именно то, чего я по-настоящему хочу. Всем сердцем. — Она посмотрела на меня с той глубокой серьёзностью, которую позволяла себе только в моменты по-настоящему важных для неё разговоров. — А вот это обязательное «Выше ожидаемого» по зельям меня, конечно, до одури пугает. Там же есть теоретическая часть и практическая. Теоретическую-то я вызубрю, я усидчивая — время ещё есть, как и доступный материал. А вот практика... — Она чуть смешалась.

— Практику я могу разобрать с тобой. Мы проработаем все сложные моменты, — спокойно пообещал я.

Марта широко, счастливо улыбнулась, и её лицо снова засияло.

— Вот именно поэтому, мистер Гилл, — сказала она с лёгким, очаровательным лукавством в голосе, — ты мой самый лучший друг во всём Хогвартсе. Я очень рада, что мой лучший друг так хорошо разбирается в зельях.

— Какая бесстыдная подхалимка, — я искренне рассмеялся, откинувшись на спинку сиденья и скрестив руки на груди.

Она засмеялась — открыто, без церемоний.

— Всего лишь самую малость, — согласилась она без малейшей тени смущения. — Но разве не правда?

— Конечно правда, — признал я. — Но ладно, так и быть, — добавил я с театральной усмешкой. — Хвалите меня, хвалите, миледи, и, возможно, я снизойду до вашей персоны для того, чтобы помогать вам ещё больше и охотнее.

Марта захохотала — тот смех, который начинается неожиданно и за который человеку сразу же немного неловко, но который всё равно не остановить.

— Договорились, — выдавила она. — Я торжественно клянусь хвалить тебя регулярно, многословно и без всякого предупреждения.

— Идеальные, взаимовыгодные условия контракта, — заключил я.

Некоторое время мы просто сидели и увлечённо разговаривали о нюансах зельеварения. Марта задавала вопросы по материалу второго семестра четвёртого курса — то, что профессор Слагхорн имел обыкновение давать скороговоркой, как будто рассчитывал, что ученики заполнят пробелы сами. Я подробно объяснял механизмы реакций. Она слушала именно так, как умеют слушать только люди с по-настоящему хорошей, аналитической головой: не просто послушно кивая, не затем чтобы вызубрить слова, а чтобы понять — переспрашивала там, где ей было нужно, уточняла то, что не сходилось с уже известным.

Это было хорошо. Это было именно тем, чем и должна быть долгая поездка в школьном поезде — умным, спокойным разговором с человеком, который тебе искренне нравится и которого ты уважаешь.

Мы тепло попрощались, договорившись обязательно встретиться в библиотеке Хогвартса уже по составленному и утверждённому расписанию занятий.

***

Обратно в своё купе я шёл медленно.

В коридоре поезда было чуть тесно, в этот час он жил своей жизнью, студенты слонялись без дела: кто-то выходил из купе с пустой кружкой, чтобы набрать воды, кто-то с трудом тащил мимо огромного, недовольно воющего кота в тесной клетке, кто-то просто стоял у окна и смотрел в него с видом глубокого философского погружения. Я шёл не торопясь, чуть касаясь рукой прохладной деревянной обшивки стены, рассеянно скользя взглядом по дверям купе.

Римуса Люпина я увидел у окна в самом конце вагона.

Я заметил его раньше, чем он меня. Он стоял боком ко мне, тяжело облокотившись одной рукой о стену, и смотрел в заиндевевшее окно с тем отрешённым видом человека, которому о многом нужно мучительно подумать без лишних свидетелей или назойливых собеседников.

Он выглядел плохо. Гораздо хуже, чем Люпин выглядел обычно. Он всегда был болезненно худым, всегда — с этой характерной, пугающей бледностью и синеватыми, хроническими тенями под глазами; это было его странной нормой, фоном, к которому окружающие постепенно привыкают и перестают замечать. Но сейчас всё это было совершенно другим, утрированным до предела. Его лицо напоминало жуткую, обтянутую пергаментной кожей восковую маску, скулы заострились так, что казалось, прорвут кожу. Тени под воспалёнными глазами были уже не синими — они были почти пугающе чёрными, как провалы. А ещё он будто физически уменьшился в размерах. Плечи под мятой рубашкой провалились внутрь, руки — особенно та, что безвольно лежала на стене, — казались слишком тонкими, почти прозрачными у выступающих косточек запястья, там, где просвечивали синие вены.

Было понятно, что он болел. И болел, судя по всему, тяжело. Болел чем-то, что после себя оставило такое пугающее физическое истощение, которое, судя по виду, уходить не торопилось.

Я прошёл мимо него, стараясь шагать бесшумно. Он даже не поднял на меня взгляда. Я не стал задерживать на нём взгляд дольше, чем было нужно, подавив вспышку непрошеной жалости, и пошёл дальше по коридору.

Дверь нашего с Северусом купе была приоткрыта.

Я инстинктивно остановился ещё в коридоре, не доходя пару шагов. Не намеренно, чтобы подслушивать — просто остановился, вдруг услышав взволнованный голос.

Голос Лили Эванс. Она говорила негромко, но старый поезд был шумным лишь в меру, а дверь — именно приоткрытой, а не закрытой плотно, — и её слова отчётливо долетели до меня раньше, чем я успел принять осознанное решение, стоит ли мне это слушать или лучше тактично уйти.

— ...это было по-настоящему страшно, Сев. — Её голос был тихим, но с дрожащей ниткой внутри — той, которую человек старается держать под контролем и которая всё равно чуть вибрирует. — По-настоящему. Я поняла это только потом — когда они ушли. Когда я стояла одна в нашей кухне у окна, смотрела на улицу, и до меня вдруг дошло: всё это могло закончиться совершенно иначе.

Голос Северуса я не расслышал отчётливо — он отвечал ей очень тихо, ровно, успокаивающе. Но Лили, словно прорвав плотину, продолжала говорить:

— Мама с папой... Когда к нам домой пришли мрачные колдомедики с профессором Макгонагалл — они были такие бледные, Сев. Ты бы видел их перепуганные лица. Я никогда не видела папу таким. Им объяснили, что это за болезнь, что никто не понимает, откуда она взялась, что однокурсники в больнице в тяжёлом состоянии. Они сидели и слушали весь этот кошмар, и я видела, что папа сжимает под столом руки так сильно, что костяшки стали белыми от напряжения. — Она замолчала на мгновение, судорожно вдыхая воздух. — Потом они закрылись в кабинете и обсудили это между собой, не при мне, но я подслушала под дверью. О том, что, возможно, мне вообще не стоит возвращаться в Хогвартс после каникул. Что там небезопасно. Или стоит серьёзно подумать о срочном переводе в другое учебное заведение. Во Францию, например.

Снейп что-то глухо, напряжённо ответил — я снова не разобрал слов.

— Да, — сказала Лили с истеричным выдохом. — Я в итоге их убедила. Но это было... трудно. Они боятся за меня. — В её звенящем голосе слышалась бесконечная усталость подростка, на которого свалились взрослые проблемы. — Люпин приехал на вокзал. Выздоровел, судя по всему. А остальные... — она на секунду замолчала. — Остальные всё ещё в Мунго. И никто, абсолютно никто ничего нам не говорит об их состоянии!

Я тихо отступил на шаг назад. Простоял в полутёмном коридоре ещё секунду, невидяще глядя на светящуюся щель приоткрытой двери и слушая, как монотонно стучат под ногами железные колёса. Потом решительно развернулся и пошёл прочь, в сторону следующего вагона.

В голове у меня с пугающей чёткостью сложился очень конкретный вывод: они все четверо были в Мунго. Вся неразлучная гриффиндорская четвёрка. Из больницы вышел только Люпин. Что при его скрытой звериной природе и усиленном метаболизме было вполне объяснимо — тело оборотня регенерирует иначе, иммунная система работает по-другому, агрессивнее. Что-то из этого, по всей видимости, помогло ему побороть болезнь. Но то, что Люпин при всех своих особенностях выглядел именно так — полупрозрачным, истощённым до предела, как человек после тяжелейшей болезни, — говорило только об одном. Болезнь была серьёзной. Серьёзнее, чем должна была быть.

И те, кто совершенно не обладал звериной регенерацией оборотня, сейчас гарантированно находились в состоянии гораздо худшем, чем то, что я видел у Люпина в коридоре.

Мне необходимо было с кем-то поговорить. Вернее — мне нужно было срочно узнать, что именно известно остальным. Какие ходят слухи, пугающие подробности, всё то, что уже успело разойтись по Хогвартсу еще раньше, чем мы вообще успели до него доехать. Мне срочно нужны были Шон или Хиллард.

Лучше всего, конечно, Хиллард.

***

Шон Келли и ещё несколько наших однокурсников и старшекурсников с Ревенкло нашлись в шумном шестом купе от конца состава. Я зашёл внутрь, вежливо поздоровался. Шон ответил, привычно, по-свойски подняв руку в приветствии. Сьюзен приветливо кивнула с лёгкой улыбкой. Адель что-то быстро сказала — что-то лёгкое, приветственное, в своей обычной, пулемётно-скорострельной манере. Линда, сидевшая у окна рядом со Сьюзен, увидела меня и почему-то вдруг слегка залилась румянцем — что я отметил лишь краем внимания и так же краем внимания отложил в сторону. У меня были дела поважнее.

— Садись, — сказал Шон, любезно подвигаясь на сиденье. — Ты где пропадал?

— У Марты. По зельям и древним рунам.

Шон понимающе, многозначительно кивнул. Он знал Марту и специфику моих с ней отношений достаточно хорошо, чтобы ничуть не удивляться таким визитам.

— Как прошло Рождество? — спросил я, устраиваясь рядом с ним.

— О, ярмарка в Дублине была просто фантастической! — немедленно, с детским восторгом оживился Шон, с выражением лица человека, который только и ждал этого вопроса. — Каждый год они делают её всё лучше и лучше. Я только что рассказывал всем ребятам — ты, к сожалению, пропустил начало, но главное вот что: есть там один неприметный лоток с жареными каштанами в густом апельсиновом соусе, это просто...

— Только умоляю, не начинай снова свою оду каштанам, — простонала Сьюзен, закрывая лицо руками.

— Я не начинаю снова, — с оскорблённым достоинством ответил Шон. — Я лишь отвечаю на вопрос.

Я открыл рот, чтобы что-нибудь вежливо добавить к этому гастрономическому разговору или попробовать его плавно направить в сторону, которая меня интересовала, — и не успел. Дверь купе с оглушительным грохотом отъехала в сторону, с силой ударившись об ограничитель, и в проём буквально ввалился запыхавшийся Хиллард.

Роберт Хиллард был, пожалуй, самым осведомлённым и информированным человеком в Хогвартсе после, возможно, самого Дамблдора и нескольких ключевых, всевидящих портретов. Это не было субъективным мнением — это было объективным наблюдением, проверенным на практике несколько раз. Хиллард знал абсолютно всё. И он узнавал это быстро, пугающе точно и с такими интимными подробностями, которые в какой-то другой, взрослой ситуации наводили бы на серьёзные мысли о профессиональном шпионаже, а не о простом, невинном добровольном коллекционировании школьных сведений. В Хогвартсе он был сродни явлению природы — не злым, не вредным, просто... таким.

Роберт Хиллард был высоким и жилистым, с постоянно взъерошенными каштановыми волосами и большими глазами цвета лесного ореха, в которых не затухало выражение человека, только что узнавшего нечто важное и физически неспособного держать это в себе дольше пяти минут. Говорили, что он просыпается уже с этим выражением. Я готов был поверить.

Он резко затормозил у дверей, обвёл присутствующих в купе взглядом — быстрым, цепким, охватывающим сразу всех, как это бывает у опытных ораторов, которые привыкли первым делом считывать настроение аудитории.

— Все в сборе? Отлично, — громко объявил он. — Вы слышали последние новости?

— Хиллард, — устало, бесконечно терпеливо произнёс Шон, потирая переносицу, — мы всё ещё едем в поезде. В поезде, Боб. Мы ещё даже до самого Хогвартса не доехали. Откуда, скажи нам на милость, знать последние новости Хогвартса?

— Это не совсем новости Хогвартса, — снисходительно поправил его Хиллард, бочком как краб, протискиваясь на крошечный свободный кусочек сиденья рядом со Шоном. — Это новости, которые произошли на каникулах и которые нас с Хогвартсом напрямую связывают. Разница, смею заметить, принципиальная.

— Хиллард, — повторил Шон с иной, более раздражённой интонацией, — ты неисправимая, болтливая сорока.

— Я ворон, — с немедленной, жгучей обидой и задетым достоинством возразил тот, выпрямив спину. — Я гордый Ворон. Ворон-разведчик, если уж на то пошло. И если ты, неблагодарный Шон Келли, продолжишь меня так обижать, я тебе вообще ничего не расскажу. Совсем. Буду знать эксклюзив — и молчать. Принципиально и назло.

— Роберт, — мягко вмешалась Сьюзен с тем особым, успокоительным тоном, который у неё получался лучше всего, — ты самый быстрый, самый умный и самый информированный ворон во всём Хогвартсе, и мы все это прекрасно знаем и ценим. Шон просто завидует твоим талантам. Не обращай на него внимания. Какие сплетни... кхм... то есть новости, ты нам принес?

Лицо Хилларда немедленно просветлело, деликатно не заметив оговорку Сьюзен. Оно совершило тот удивительный переход от театральной, надутой обиды к гордому торжеству, который занял ровно одну секунду.

— Значит, слушайте, — сказал он, понижая голос ровно настолько, чтобы это создавало нужный заговорщицкий эффект. — На рождественских каникулах в башню Гриффиндора экстренно отправили целую официальную делегацию из больницы Святого Мунго. Целая группа колдомедиков. Искали источник.

— Источник чего? — испуганно спросила Линда, слегка подавшись вперёд и сжав руки на коленях.

— А вот это самое интересное. — Хиллард выдержал драматическую паузу с тем врождённым профессионализмом, который у него был явно инстинктивным. — Нашли скрофунгулюс.

Пауза в купе получилась по-настоящему звенящей.

— Что? — непонимающе произнесла Адель.

— Грибковая золотуха, — тихо, севшим голосом пояснила Сьюзен, резко выпрямившись на сиденье. На её обычно спокойном лице появилось выражение, в котором жуткое узнавание смешалось с панической тревогой. — Это очень старая, страшная болезнь. Моя прапрабабушка умерла от неё в мучениях, ещё в конце семнадцатого века. О ней в Британии не слышали очень, очень давно.

— Именно, — мрачно подтвердил Хиллард. — И самое интересное в этой истории — держитесь крепче за сиденья — кто именно с факультета Гриффиндор умудрился заболеть?

Он сделал ещё одну паузу — намеренную, мастерски нагнетательную. Я в это время уже точно знал ответ.

— Мародёры, — произнёс Хиллард. Громко и торжественно, как объявляют то, что само по себе является финальным аккордом.

Линда громко, испуганно охнула, прижав ладони к щекам.

— Все четверо, — с упоением продолжил Хиллард, переходя уже в режим сухого изложения фактов. — Заболели почти одновременно — что само по себе дело из ряда вон выходящее и крайне странное. Колдомедики, ища очаг инфекции, обшарили весь Хогвартс. Проверили все личные вещи, комнаты, перебрали всю башню Гриффиндора буквально по каждому камню. Параллельно, для подстраховки, они навестили дома всех однокурсников — поголовно, включая маглорождённых, чтобы никого случайно не пропустить и купировать эпидемию на корню. И знаете, что? Ничего. Абсолютно чисто. Ни один человек из тех, кто с ними учится или живёт в одной башне, не заболел. Только эта неразлучная четвёрка.

— Это само по себе крайне подозрительно и странно, — тихо, анализируя факты, произнесла Сьюзен.

— Очень, — с готовностью согласился Хиллард. — Потому что если источник заразы — это что-то в башне Гриффиндора, должны были непременно пострадать все, кто там живёт и дышит одним воздухом. А тут — четыре конкретных человека. Будто болезнь обладала разумом и точно знала, кого именно ей нужно искать.

В купе установилась тяжёлая, немного плотная тишина. Шон молчал, хмуря брови и глядя куда-то в сторону, лишь иногда коротко, с немым вопросом переводя взгляд на меня. Я молчал тоже. Моё лицо оставалось непроницаемой маской. Я смотрел в окно, на заснеженные, бесконечные зимние поля, быстро тянувшиеся за стеклом поезда.

— Люпин, говорят, уже вышел из больницы, — добавил Хиллард уже тише, сбавив тон. — Видели его в поезде. Выглядит как инфернал. А вот остальные всё ещё лежат в закрытом боксе в Мунго. И говорят... — он вдруг запнулся, что на него было совершенно не похоже. — Говорят, прогнозы целителей совсем нехорошие.

Больше к этой мрачной теме в купе до самого конца поездки не возвращались. Я же мысленно пообещал себе: как только мы окажемся в замке, я найду Северуса и вытрясу из него все подробности.

До Хогвартса как всегда добрались в темноте.

Ветер на перроне станции Хогсмид был совершенно другим, нежели лондонский, — не мокрым и пронизывающе вязким, а сухим, колючим и резким, с отчётливым запахом хвои и чистого высокогорья. Снег здесь лежал настоящим, толстым ковром — белым, ровным, звонко хрустящим под ногами, а не раскисшей городской кашей.

Спустившись на платформу, я глазами искал Северуса среди толпы выходящих из вагонов студентов. Нашёл. И увидел, как он — не торопясь, не оглядываясь, с совершенно отрешённым лицом — молча садится в карету с группой слизеринцев, не сказав мне ни слова.

Я смотрел на удаляющуюся карету секунду. Потом ещё одну.

Он избегал меня. Это было очевидно так же, как бывает очевидна неприятная вещь, о которой в приличном обществе не говорят вслух, но все присутствующие прекрасно понимают, что видят одно и то же. Связано ли это с Лили — возможно. Связано ли это с тем, что случилось с Мародёрами на каникулах, — почти наверняка. В любом случае, это был не тот разговор, который можно провести стоя на заснеженном перроне на виду у половины Хогвартса.

— Гилл! — громко позвал Шон позади меня, выводя из оцепенения. — Едешь с нами?

Я медленно повернулся к нему.

— Да, — сказал я ровно. — Еду.

В дребезжащей карете с Шоном, Линдой и Сьюзен мы ехали в молчании. Не потому, что нам не о чём было говорить после долгих каникул, а потому, что величественный замок на горизонте смотрел на нас тысячей тёмных, светящихся окон на фоне чёрного неба, и в этой громаде было что-то, что всегда заставляло благоговейно притихнуть и прерывало любой пустой разговор. Адель умчалась в другую карету с Хиллардом — они, очевидно, договорились об этом ещё в поезде, чтобы обсудить новые сплетни.

Замок неумолимо приближался.

Первый вечер прошёл в тумане. Общий гудящий зал, плотный ужин с однокурсниками... Я то и дело бросал тяжёлые взгляды на стол Слизерина, на Северуса, но он, как по команде, очевидно и методично игнорировал мой взгляд, уставившись в свою тарелку. Я перевёл взгляд на остальных слизеринцев, но так и не нашёл среди них младшего Блэка.

Окончание ужина, тяжёлый подъём по бесконечным лестницам на Башню Ревенкло, ленивый разбор сумок в общежитии. Шон, сидя на кровати, рассказывал что-то ещё про Дублин. Сьюзен в гостиной жаловалась на испорченный в дороге от сырости ценный пергамент. Я вежливо кивал, автоматически улыбался, говорил что-то ободряющее в ответ, а сам неотступно думал только о Выручай-комнате и предстоящем тяжёлом разговоре.

Первый учебный день прошёл в том специфическом, хаотичном тумане, в котором неизбежно проходят все первые дни после долгих каникул: слишком много людей вокруг, несинхронное, плавающее расписание, бодрые профессора, которые сразу же с головой ныряли в новый материал, как будто этих расслабляющих каникул не существовало в природе. Весь этот долгий день Северус снова мастерски избегал меня. Не грубо, не убегая демонстративно — просто он никогда, ни разу за день не оказывался там, где мог бы оказаться я, и мои сверлящие взгляды в его худую спину на совместных парах давали ровно ничего. И это само по себе было достаточно красноречивым ответом.

Лишь поздно вечером, когда замок окончательно затих, мне наконец удалось пробраться в Выручай-комнату.

Это далось нелегко — труднее, чем я рассчитывал. В последние недели перед каникулами меня сопровождали настойчиво и неотступно — несколько старост Воронов сменявших друг друга, — и добраться куда-либо за пределы предписанных маршрутов было задачей почти непосильной. Сейчас старосты немного расслабились — каникулы всё-таки притупляют бдительность, — но всё равно проскользнуть незамеченным потребовало усилий.

Хогвартс был прошит тайными ходами плотнее, чем я ожидал, когда впервые сюда попал. Замок словно прорастал ими изнутри — как плесень прорастает в хлебе: медленно, незаметно, заполняя каждую щель и трещину, так что снаружи не скажешь, что там внутри. Некоторые из этих ходов я успел изучить сам методом проб и ошибок. Другие мне аккуратно показали старшекурсники с нашего факультета — именно те, что могли понадобиться. Гобелен на четвёртом этаже. Узкий проход за поворотом у чучела тролля — тот самый, мимо которого все проходили, ни разу не повернув в нужную сторону. Лестница, которая в зависимости от времени суток меняла направление и которую нужно было поймать на правильном шаге, иначе просто выходишь в другую часть замка.

Петлял я долго, затейливо, пройдя через три смены направления и один совершенно лишний пролёт лестницы, который завёл меня не туда и вернул обратно.

К Выручай-комнате я добрался спустя сорок минут после того, как покинул башню.

Комната встретила меня знакомым теплом. Длинный рабочий стол вдоль одной стены, где стояли и хранились ингредиенты; два кресла перед камином; стеллаж с книгами и записями в дальнем углу. Камин горел. Над ним, в тяжёлой тёмной раме, висел портрет.

Точнее — то, что от него осталось.

— А вот и ты, — прозвучал голос дядюшки Тео. — Я думал, ты уже забыл дорогу.

Я подошёл к камину.

— Дядюшка Тео, — сказал я. — Простите, что долго не приходил. Всё было... сложно.

— Я знаю, — коротко ответил он. — Снейп рассказал.

— Знаю, что рассказал. — Я выдохнул. — К сожалению, у меня не было возможности прийти и лично всё рассказать. Простите.

— Я понимаю, — сказал он без лишней церемонии. — Петлял, как заяц?

— Как заяц, — подтвердил я. — Путал следы и прятался, как какой-то пугливый луикатрос. Долго и через тайные переходы.

Парацельс коротко усмехнулся.

Я повернулся.

Северус стоял у длинного стола, методично сортируя и скрупулёзно проверяя все наши запасы ингредиентов на предмет того, не испортились ли они за время нашего отсутствия. Он перебирал их с видом человека, очень занятого важным делом: открывал, проверял, записывал. Вид у него был настолько демонстративно сосредоточённым, что это само по себе говорило о многом.

— Здравствуй, Северус, — сказал я.

Шорох пергамента. Тишина.

— Вижу, что ты меня заметил, — произнёс я ровно. — И слышишь ты меня прекрасно. Так что надеюсь, теперь ты не будешь делать вид, что я слился со стенами замка и стал настолько незаметным, что меня можно игнорировать?

Снейп вздрогнул. Чуть-чуть, едва заметно, лишь дрогнули худые плечи, но это микродвижение дало мне чётко понять, что Снейп действительно целенаправленно меня избегал всё это время.

— Теперь-то ты, наконец, можешь сказать, что именно сделал с этой четверкой идиотов? — жестко, с нажимом спросил я, подходя ближе.

Снейп продолжал упрямо молчать, сильно, до белизны поджимая тонкие губы.

— Я уже всё узнал, Северус, — с невесёлой, злой усмешкой бросил я. — Скрофунгулюс. Грибковая золотуха. Во-первых, как, Мерлин тебя дери, это тебе вообще удалось провернуть незаметно? Во-вторых, ты вообще в своём уме — связываться с такой древней дрянью?! И в-третьих, ты точно, на сто процентов уверен, что твой след не найдут? Весь Мунго стоит на ушах!

Северус поставил баночку с сушёной арникой.

— Теоретически они не должны умереть, — ответил он с напускным, холодным безразличием, в котором сквозила защитная бравада. — Так что поводов для твоего беспокойства нет.

Что-то внутри меня, терпеливо ждавшее своего момента с самого утра, рванулось наружу. Я сделал последние два шага к столу и опустил ладони на его поверхность с таким звуком, что стекло в дальнем стеллаже едва слышно звякнуло.

— Ты идиот?! — В моём голосе не было вопросительной интонации. — Да мне плевать на Мародёров, пусть они хоть трижды покроются этой дрянью! Хотя я и не желаю им мучительной смерти. Я весь день с ума сходил, переживая, как бы ты сам случайно не заразился этой смертоносной дрянью, пока работал с ней! Для меня важнее ты, а не они, придурок!

Эти слова, сказанные сгоряча, словно пробили его защитную броню. Снейп судорожно выдохнул, его неестественно прямая спина сгорбилась, и он наконец посмотрел на меня — не в сторону, не мимо, прямо.

— Я не заразился, — произнёс он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что знаю, что именно делал и как именно. — Он нервно потёр переносицу испачканными в пыльце пальцами — жест редкий для него, выдающий куда больше, чем он, вероятно, хотел. — Я... не рассчитывал на такое развитие событий. Они должны были проболеть три недели. Начать поправляться уже на второй, — признался он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Но их состояние критическое. Люпин поправился быстро, но остальные... — Он замолчал.

— Третья неделя заканчивается, — закончил я за него. — Вышел только Люпин. Трое — всё ещё в Мунго. И прогнозы, если верить слухам, неутешительные.

Он замолчал.

— Интересно, — произнёс он через секунду — уже иначе. Не с облегчением и не с тревогой, а с тем особенным оттенком в голосе, который у него появлялся, когда в ситуации обнаруживалась переменная, требующая объяснения. — Как Люпин вышел так быстро?

— Как ты вообще умудрился их заразить? И как, Мерлин тебя подери, создал этот вирус в школьных условиях? Это ведь какая-то древняя плесень?

С холста над камином внезапно раздалось неловкое, покашливающее прочищение горла. Точнее, это был звук кашля, исходивший прямо из абстрактной, изуродованной сыростью мазни портрета, под которым ясно слышался виноватый голос Парацельса.

— Кхм... полагаю, это я во всём виноват, Элише, — раздался густой, покаянный голос дядюшки Тео.

Я резко обернулся к портрету.

— Ваша? — переспросил я.

— Полагаю, что моя, — повторил он. Голос его был ровным, без следа виноватости в привычном понимании — но с чем-то другим, тяжёлым и внимательным. — Точнее — вина за то, что этот молодой человек вообще располагал информацией для подобного. Источник — моё исследование. Одно из последних, завершённых перед смертью, которое я не успел опубликовать.

Я молча смотрел на портрет.

— Расскажите, — сказал я.

Из рамы донёсся едва слышный шорох — как будто фигура на холсте чуть переменила позу.

— Я много путешествовал, — с тяжёлым вздохом начал объяснять великий алхимик. — Это была моя природа — не привязываться, не останавливаться, не считать, что знаешь всё о месте, в котором не был. Я изучал. В частности — болезни, их источники, логику их распространения. Скрофунгулюс появлялся вспышками в разных точках Европы. Но никто не дал этому объяснения, которое меня бы устроило. Я долго сопоставлял время возникновения вспышек скрофунгулюса и ареал самых больших эпидемий. Сравнивал. Ездил вдоль берегов. Смотрел. И в конце концов нашёл ответ.

— Какой? — тихо спросил я.

— Мармит, — произнёс он.

В комнате стало тихо.

Мармит — я знал это существо, хотя и плохо: не широко распространённый ингредиент, ловился редко, стоил дорого, использовался только в зелье глубоководного дыхания для работников магических жемчужных ферм. Глубоководное редкое магическое существо, полупрозрачное, с длинными ядовитыми щупальцами — в описании напоминающее помесь кальмара и пылевого клеща.

— Мармит, — повторил я. — Каким образом?

— Не живой, — уточнил Парацельс. — Погибший. Это важно. Мармит иногда гибнет массово у берегов — редко, но бывает, при определённых условиях воды и течений. Тела частично прибиваются к берегу. Там, где в прибрежных породах залегает вивианит...

— Что такое вивианит? — переспросил я.

— Минерал. Синий, железный фосфат. Растёт в разлагающейся органике — в том числе в морских отложениях. Так вот: тела мармита, разлагаясь на открытом воздухе в контакте с вивианитом, сушась под палящим солнцем и смешиваясь с кристаллами морской соли, со временем превращаются в тончайшую, невидимую глазу пыль. В итоге именно эта заражённая пыль, унесённая сильным прибрежным ветром на многие километры вглубь страны, и становится истинным источником вспышек грибковой золотухи.

Я стоял молча, укладывая это.

— Не грибок, — произнёс я медленно.

— Не грибок, — подтвердил Парацельс. — Не плесень, не споры. Реакция разложения глубоководного существа с определённым минералом в специфических условиях. Попадая в организм мага, эта пыль даёт мощный толчок для мутации клеток, что в итоге приводит к страшным симптомам, внешне поразительно похожим на то, как если бы источником являлась агрессивная плесень. Сами щупальца — отклик тела на биологическую структуру мармита. Синеватый отлив — цвет вивианита, отражённый в реакции. Тело реагирует как на грибок, потому что не распознаёт настоящего источника. И целители лечат его как грибок.

— Поэтому зелья не помогают, — сказал я.

— Поэтому. Дипломированные колдомедики в Мунго упорно лечат больных стандартными зельями как от грибка или плесени. Организм не даёт никакого положительного результата, потому что лечат не причину. Целители могут лишь временно снимать тяжёлые симптомы — это всё, что они могут сделать своими микстурами. Никому в их светлые головы просто не приходило, что источник — это разложившееся глубоководное существо, попавшее в вивианит. Причину не ищут там, где она есть, — потому что никто не знал, где она есть. Моё исследование так и не было опубликовано.

Я снова посмотрел в сторону портрета.

— Дядюшка Тео, — мой голос дрожал от сдерживаемого гнева и непонимания, — это было безрассудно! И вы зря — очень зря — рассказали Северусу о такой возможности и дали ему информацию! Я понимаю, что Северус мог быть под сильным влиянием эмоций и жаждой мести, он ещё подросток. Но вы. Вы взрослый, вы мудрый, у вас был весь опыт прожитых лет, чтобы понять, к чему это может привести.

— Я тоже был под сильным влиянием эмоций, Элише! — горячо, с вызовом возразил Парацельс, и его нарисованный голос прогремел на всю комнату. — И то, что я теперь всего лишь портрет, не отнимет у меня моих оставшихся человеческих чувств, гнева и привязанностей! И я считаю, что таких зарвавшихся, жестоких щенков просто необходимо было наказывать! Если бы они, как подобает магам чести, вызвали тебя на дуэль лицом к лицу, по одному, и ты бы честно проиграл, я бы и слова не сказал. Но нападать со спины, исподтишка, как стая трусливых, паршивых шакалов... Годрик Гриффиндор бы в могиле перевернулся от стыда, узнав о таких недостойных студентах своего факультета! — говорил он с нескрываемой, клокочущей злостью. Злость в его голосе была густой, без ничего лишнего — просто злостью человека, который видел много и хорошо знает разницу между честным поступком и трусостью.

Я устало потёр лицо руками, чувствуя, как начинает пульсировать головная боль.

— Ладно. Что сделано, то сделано, — сказал я наконец.

Повернулся к Северусу.

Снейп, хмуро глядя на меня исподлобья, упрямо вздёрнул подбородок.

— Я ни о чём не жалею, Элише. И если бы мне сейчас дали снова выбор, я поступил бы точно так же. Они это заслужили.

Я смотрел на него. Злость, которая поднялась было в начале разговора, уже немного остыла — не исчезла, но перестала жечь. Осталось что-то другое, более сложное: усталость, облегчение от того, что он в порядке, и тот особенный вид беспокойства, который бывает только о тех, кто тебе важен.

— Как ты сделал заражение направленным? — спросил я. — Почему заболели только они четверо, а не весь Гриффиндор?

Северус чуть переступил с ноги на ногу.

— Я взял их биологические частицы, — с профессиональной гордостью объяснил он, подходя к столу. — Волосы с их мантий, пот, ногтевую пластину. Достаточно небольшой биологической единицы, которая содержит индивидуальную магическую сигнатуру. Каждый маг несёт свою — ты знаешь. Я использовал их как якоря. — Он говорил ровно, методично — с той точностью, с которой объясняют работу, в которой хорошо разбираются. — Вивианит и сами частицы погибшего мармита я приобрёл отдельно — это непросто, но возможно. Потом провёл несколько промежуточных процедур, чтобы связать состав с конкретными сигнатурами. Заражение должно было активироваться только при контакте с соответствующими носителями. Не передаваться, не распространяться. Я специально сделал концентрацию более слабой и был на сто процентов уверен, что они не погибнут. Да, это было бы для них мучительно и смертельно опасно на вид, но точно не летально.

— Но не рассчитал, — произнёс я тихо.

— Не знаю, где именно ошибся, — ответил он. — Теоретически с этой концентрацией они должны были пойти на поправку. Если этого не произошло...

— Родовой камень, — произнёс Парацельс.

Мы оба обернулись.

— Я тут думал... — произнёс он медленно, — возможно, их обезумевшие от горя родные могли забрать их из Мунго и отнести в родовой зал, положив на Родовой камень. Раньше, в моё время, так делали все аристократы при тяжёлых, неизлечимых недугах. Когда у мага не хватает собственных сил — родовая магия нескольких поколений поддерживала его. Сейчас это редкость, но в старых семьях этот обычай не умер.

— И что произошло? — спросил я.

— Я точно не уверен, — продолжал рассуждать дядюшка Тео. — Северус сделал болезнь направленной именно на их личные частицы, а значит — и на их магическую сигнатуру, ведь любая частица мага содержит слепок его личной магии. Это могло сыграть злую шутку и парадоксально усилить заразу! Ведь в Родовом камне магии рода, родственной магии больного — просто уйма. Много веков все потомки щедро вливали в камень свою силу. Камень мог начать подпитывать саму болезнь, а не лечить тело! — Он остановился. — Это предположение, не уверенность. Но это объясняет, почему Люпин поправился быстрее.

— А как же Петтигрю? — произнёс Северус. Он нахмурился, потёр переносицу. — У него нет родового камня, насколько мне известно. А он тоже до сих пор болеет.

— Это уже другой вопрос, — ответил Парацельс. — На который у меня пока нет ответа.

В комнате установилась тяжёлая, думающая тишина. Камин потрескивал. Кто-то из нас двоих — я не заметил кто — сделал шаг к огню, и тени на стенах сместились.

— Что делать, — произнёс я, посмотрев на Снейпа. — Анонимно написать им, чтобы сняли с камня?

Северус фыркнул. В этом звуке было столько исчерпывающего сарказма, что его хватило бы на двоих.

— Анонимное письмо с советом снять наследников с родового камня, — произнёс он. — Это ничем не отличается от того, чтобы встать посреди Хогвартса с факелом и написать на стене: «это я заразил ваших наследников древней болезнью». Мы написали бы себе приговор собственными руками.

— Значит, ждём, — сказал я.

— Ждём, — подтвердил он. — Третья неделя заканчивается. Если к концу этого срока не будет слухов об улучшении их состояния... — Он остановился. — Тогда придумаем, как передать весточку. Так, чтобы она выглядела как информация из ниоткуда.

Я посмотрел в тёмные, непроницаемые глаза друга и понял, что спорить бесполезно. Просто потому, что другого пути, который не заканчивался бы катастрофой для нас обоих, сейчас видно не было. Нам оставалось только ждать.

— Хорошо, — сказал я наконец.

За стеной, за несколькими метрами каменной кладки — Хогвартс гудел, жил, шумел, распускал слухи и собирал их обратно. Мы стояли в самом центре этого, в маленькой тихой комнате, надёжно спрятанной замком, который умел хранить тайны лучше любого живого существа.

И ждали.