Гетерохромия судьбы

Элише Гилл.

Утро после стычки в коридоре началось для меня задолго до того, как рассветные сумерки едва коснулись стрельчатых окон Башни Ревенкло. Я лежал в кровати с открытыми глазами уже сорок минут и слушал, как Шон пытается тихо встать и собраться, не разбудив меня.

Он ещё не заметил, что я не сплю. У Шона была удивительная особенность — он искренне верил, что если ходить по нашей спальне на цыпочках, то сосед будет спать беспробудно. На самом деле его «цыпочки» стучали по холодному камню в точности так же, как и его обычные шаги, — просто чуть медленнее и с большими паузами между стуками, немного затихая лишь тогда, когда он ступал на ковёр.

Поняв, что уснуть мне больше не удастся, я шумно вздохнул и приподнялся на локтях, сделав вид, будто только что проснулся. Шон заговорил первым:

— Оу... я тебя разбудил, да? Извини, Гилл. Я пытался как можно тише.

— Нет, не разбудил, — я сел, потирая затекшую шею. — Меня скорее удивляет, что ты проснулся так рано. Обычно в это время я прикладываю все усилия, чтобы растолкать тебя на занятия, а ты отбиваешься подушками.

— Немного не спалось... после вчерашнего, — Шон помрачнел.

Он подошёл к моей кровати и угрюмо сел на самый край. На нём всё ещё была старая, слегка растянутая домашняя пижама с мягкими трикотажными штанами. Запустив пятерню в свои короткие рыжие волосы, он взъерошил их и тихо спросил:

— Ты-то сам как?

Я посмотрел на его помятый вид, на тени под глазами и вздохнул.

— Тоже не очень. Послушай, Шон... — я посерьёзнел, наклонившись к нему ближе. — Нам обоим теперь нужно быть в разы осмотрительнее.

Келли медленно кивнул, уставившись в пол между своими босыми ногами.

— Я знаю.

— Я не имею в виду — бояться, — мягко, но настойчиво продолжил я. — Я имею в виду — не давать им шанса. Не ходить поодиночке между занятиями. Если можешь — не отвечать на провокации в коридорах.

— Слушаюсь, мистер Гилл, — отозвался Шон. В его голосе не было привычной улыбки или раздражения, только глухая усталость.

Я помолчал, разглаживая ладонью одеяло. Мысль, которая сверлила мой мозг с самого рассвета, требовала выхода.

— Шон, я не знаю, что они нам устроят. Но я абсолютно уверен, что они предпримут что-то серьёзное. Мародёры не утрутся после того, как их так прилюдно прижали старшекурсники из-за нас. Иначе собственный факультет просто перестанет их уважать. Для гриффиндорца потерять лицо — хуже смерти.

Шон наконец поднял на меня глаза. В их глубине, за занавесью усталости, всё ещё тлела ядовитая, острая ярость, оставшаяся после вчерашней стычки.

— Элише, я согласен, что эти полудурки злопамятны, как книззлы, — твёрдо сказал он. — Но я слабо верю, что в ближайшее время они решатся на что-то грандиозное. Знаешь почему?

— И почему же?

— Потому что Прюэтты не дураки, — Шон криво усмехнулся. — Если с нами что-то случится в следующие недели — Прюэтты в течение часа поймут, чьих это рук дело. И ещё через полчаса они поднимут всю гриффиндорскую гостиную на уши так, что мало никому не покажется. Поттер до безумия дорожит своим местом в квиддичной команде, его и так отстранили от ближайшего январского матча. Он не станет рисковать полным исключением из сборной. А чтобы провернуть против нас что-то незаметное, тонкое... Да у этой четверки просто мозгов не хватит! Они привыкли действовать нагло, шумно, открыто, вечно прикрываясь своим дурацким статусом «главных школьных весельчаков». Без шума они просто не умеют.

Это была разумная мысль. И ровно поэтому она меня ни капли не успокоила. Я слишком хорошо знал, что у уязвленных, обиженных подростков мозги иногда отрастают там, где их раньше никогда не было. Когда задето эго, дураки становятся изобретательными.

Но Шон сидел передо мной в своей нелепой пижаме, зябко поводя плечами, и по его лицу было видно, как сильно он хочет верить в свои собственные утешения. Я лишь покачал головой, решив не усугублять его тревогу бесплодными спорами.

— Хорошо, — тихо сдался я. — Пусть будет так. Но всё равно — обещай мне, что будешь осторожнее.

— Ты тоже, — Шон поднялся с кровати и похлопал меня по плечу, возвращая себе привычный боевой настрой. — Давай, одевайся. Идём завтракать, а то опять останутся лишь тосты.

Куда более тяжёлый разговор ждал меня вечером в Выручай-комнате. Накануне мне так и не удалось остаться с Северусом наедине, чтобы толком объяснить ему, что произошло у кабинета зельеварения. Естественно, стоило мне закрыть за собой тяжелую дубовую дверь лаборатории, как Снейп перешёл к делу без всяких предисловий.

Он стоял у нашего рабочего стола, залитого мягким светом светляка. Его пальцы, чуть потемневшие от соков трав, методично и с пугающей точностью нарезали сморщенные черные смоквы — дефицитный ингредиент для очередного крупного заказа Люциуса Малфоя. Северус долго, тяжело молчал, пока я пересказывал ему детали вчерашнего инцидента. Слышен был только сухой, ритмичный стук серебряного ножа о доску.

Наконец он отложил нож и повернулся ко мне. Его черные глаза опасно сузились, превратившись в две непроницаемые щели.

— Это было безрассудно, Элише, — его голос прозвучал тише обычного, почти на грани шёпота. — Лезть на рожон в открытую, перед половиной школы... Ты хоть понимаешь, как глупо подставился?

— Я не мог поступить иначе, — ответил я, устраиваясь на краю стола. — Они перешли всякие границы, это было неприемлемо, и это... меня выбесило.

Северус помолчал. Несколько секунд он просто разглядывал меня.

— И я тебя понимаю, — глухо произнёс он.

Я медленно поднял глаза, удивлённый такой переменой в его тоне.

— Я тебя понимаю, — повторил он. — У этих... субъектов есть определённый формат шуток, который я тоже терпеть не могу. Если бы я стоял там, рядом с тобой, я бы, скорее всего, сделал то же самое. Только, может быть, тоньше или не так явно.

Я невольно улыбнулся.

— Не смешно, Гилл, — сухо оборвал Снейп, хотя в уголке его собственного рта предательски дёрнулась мышца, выдавая тщательно скрываемую усмешку. — Я считаю, что твой поступок был правильным. Но за это представление нам придётся дорого заплатить.

— Нам? Тебя там даже не было, — я упрямо мотнул головой. — Даже если придётся заплатить, это буду делать я.

Северус сделал шаг вперёд, стремительно сокращая расстояние между нами.

— Ты близкий мне человек, Элише. Или ты сейчас попытаешься сказать мне, что это не так? — жестко отозвался он. — Кто бьёт по тебе, бьёт по мне. Кто бьёт по мне, бьёт по тебе. Это уже не обсуждается. Так что оставь свой благородный мученический тон для кого-нибудь другого.

Я опустил голову. Но в глубине груди в этот момент разлилось удивительное, чистое тепло. То самое редкое чувство абсолютной безопасности, которое появлялось у меня в Хогвартсе всего в двух случаях: когда я перечитывал длинные, пахнущие лавандой письма от мамы, и когда вот так, напротив меня, сидел или стоял Северус Снейп.

— Будь осторожнее, — закончил он гораздо тише, возвращаясь к столу. — Я серьёзно. Ты недооцениваешь их изобретательность, когда дело касается мести. Даже мелкие, на первый взгляд незначительные пакости могут доконать так, что ты потеряешь бдительность. А им только это и нужно. Не отвечай на их попытки тебя задеть, игнорируй. Главное, чтобы они не подловили тебя одного в тёмном переулке.

— Постараюсь, — тихо ответил я.

— Не «постарайся», Гилл. А сделай это, — твердо отрезал он.

— Обещаю. Я буду очень осторожен.

Северус коротко кивнул. Он знал, что я никогда не раздаю обещания впустую. Развернувшись, он снова взял в руки серебряный нож и вернулся к прерванной нарезке смокв, а я принялся расставлять на полках пустые флаконы, чувствуя, как внутри воцаряется хрупкий мир.

Однако, вопреки всем нашим мрачным ожиданиям и внутреннему напряжению, потянулись дни удивительной, почти неестественной тишины. Хогвартс словно погрузился в летаргический сон. Занятия шли своим чередом. Сириус Блэк, вернувшись из Больничного крыла спустя двое суток — бледный, непривычно тихий, — даже не смотрел в нашу сторону. Он сидел за гриффиндорским столом как каменное изваяние. Джеймс Поттер на переменах демонстративно игнорировал ревенкловцев, утыкаясь в учебники или без прежнего хохота обсуждая что-то с Римусом Люпином. А Питера Петтигрю и вовсе почти не было видно — он тенью проскальзывал в кабинеты и исчезал сразу после колокола.

В ту же неделю затишья мы наконец нашли время, чтобы спокойно сесть и обсудить официальное письмо, пришедшее из госпиталя Святого Мунго. Предложение целительницы Уэлс о модификации и создании принципиально новых акушерских зелий мы разобрали самым тщательным образом, взвесив все «за» и «против», и в итоге решили отказаться. Работать по сорок часов в неделю на нужды госпиталя, будучи второкурсниками, было физически невозможно. Разработка новых, стабильных рецептур требовала колоссального количества времени, сотен часов монотонных экспериментов, постоянных умственных усилий и полного, глубокого погружения. Совмещать это с нашей текущей учёбой было нереально.

Всё, что мы делали в нашей скрытой лаборатории — бесконечные модификации уже существующих зелий, варка малфоевских заказов, разработка новых катализаторов, мои занятия с дядюшкой Тео по целительству и алхимии, высшие зелья Северуса, наши совместные ночные опыты, — всё это поглощало колоссальное количество физических часов и чистой энергии. А у нас, как у живых людей, этот ресурс был ограничен. Тем более преподаватели словно с ума сошли перед праздниками: на носу были предрождественские срезы, и нас буквально заваливали бесконечными свитками эссе и сложными практическими заданиями. В итоге мы оставили это заманчивое предложение Давида как отличный, перспективный вариант на далёкое будущее.

Зато мы согласились продать уже готовый и выверенный нами рецепт зелья от токсикоза для маглы, беременной волшебником, госпиталю Святого Мунго. Это было самым разумным шагом.

В тот же вечер я устроился за столом и написал подробное ответное письмо Давиду. Я попросил его деликатно обозначить целительнице Уэлс две вещи: во-первых, что «мастер» искренне благодарит её за щедрое и лестное предложение о постоянной работе, но в ближайшее время вынужден отклонить его по веским причинам семейного и профессионального характера; во-вторых, что «мастер» готов уступить эксклюзивную лицензию на рецепт зелья госпиталю Святого Мунго на всей территории Британии, но исключительно на условиях абсолютной анонимности создателя.

Ответ от Давида пришёл на удивление быстро — всего через три дня.

«Дорогой Элише, — писал он. — Целительница Уэлс приняла твоё предложение с огромной благодарностью и, что самое приятное, абсолютно без торга. Им очень нужна эта формула. Я лично провёл финальные переговоры, выступая в роли вашего официального поверенного лица. Гоблины в Гринготтсе уже заверили все необходимые магические контракты.

Сумма, на которой мы сошлись в итоге, — триста пятьдесят галеонов. Чтобы ты понимал масштаб: это примерно равняется средней годовой зарплате обычного преподавателя у вас, в Хогвартсе. Чертовски неплохо для начала, правда? Я перевёл всю сумму на твой личный сейф в Гринготтсе — оттуда, по первому твоему официальному распоряжению, я сразу же перенаправлю нужную долю Северусу.

P.S. Эстель просила меня добавить от себя, что она безмерно горда вами обоими. Но при этом убедительно просит вас не задирать носы раньше времени. Удачи на зачётах. До встречи в конце декабря».

Я с улыбкой дочитал письмо до конца и протянул пергамент Северусу, который в это время настраивал весы. Снейп быстро пробежал глазами по строчкам, и на его бледных щеках проступил едва заметный румянец удовлетворения.

— Делим ровно пятьдесят на пятьдесят, — безапелляционно заявил он, возвращая мне письмо.

— Это несправедливо, Северус, — тут же нахмурился я, искренне возмутившись. — Основную, самую тяжелую работу у котла провёл именно ты. Корректировка состава, температурный режим, ручная стабилизация — всё это исключительно твоя заслуга. Моя доля в этом успехе едва ли тянет хотя бы на треть. Я просто помогал с теорией.

— Без твоих математических расчётов стабильности компонентов и перевода старинных мер веса это проклятое варево до сих пор взрывалось бы у меня прямо в котле, — отрезал Снейп.

Он повернулся ко мне, и я наткнулся на тот самый его фирменный, упрямый взгляд, который не терпел ни малейших возражений.

— Мы работали над этим зельем вместе, Элише. От начала и до конца. Тема закрыта. Больше к этому разговору я возвращаться не намерен.

Спорить с ним, когда он включал этот тон, было абсолютно бесполезно. В ту же неделю на мой личный счёт в Гринготтсе — Давид открыл его для меня, когда мне исполнилось одиннадцать лет, для редких школьных нужд и карманных расходов — поступило сто семьдесят пять полновесных золотых галеонов. Точно такая же сумма легла на счет Северуса Снейпа.

Декабрь между тем неумолимо шёл своим чередом. К первой неделе месяца замок преобразился, начав постепенно примерять свой роскошный праздничный наряд. В длинных коридорах Хогвартса появились первые предрождественские гирлянды, искусно сплетенные эльфами из пушистых еловых лап и остролиста. В Большом зале заколдованный потолок превратился в настоящую сказку: на фоне бесконечного снегопада там зажглись сотни парящих свечей, к основаниям которых были прикреплены крошечные золотые колокольчики, тихонько звеневшие от малейшего сквозняка. Замковые домовики каждое утро аккуратно меняли в каминах гостиных тяжелые вязанки сухих хвойных дров. От их мерного, уютного треска по всем этажам разносился густой, смолистый, праздничный запах, смешанный с ароматом имбирного печенья из кухни.

Обещанные пакости от Мародёров всё-таки начались, но они выглядели на удивление жалкими и блёклыми, словно делались исключительно для вида, чтобы не терять репутацию.

В понедельник кто-то из их компании незаметно зачаровал мою чернильницу, когда я занимался в библиотеке. Стоило мне обмакнуть перо, как чернила начали медленно, словно живые червяки, ползти вверх по деревянному древку, намертво пачкая мне пальцы фиолетовым пигментом. Я не стал злиться. Вместо этого я позволил Карен Бигорт, сидевшей неподалеку от меня с несколькими первокурсниками, снять это заклятие. Карен с огромным удовольствием прямо там, между стеллажами, тихо, чтобы не заметила мадам Пинс, устроила импровизированный мастер-класс для обступивших нас ребят, наглядно продемонстрировав, как именно работает подобный сглаз и как его быстро нейтрализовать, попутно прочитав мне лекцию о пользе элементарной наблюдательности.

Во вторник не повезло Шону. Кто-то умудрился наколдовать прямо в складки его теплого синего шарфа ворох мелких, колючих ледяных кристалликов. Они таяли в течение пяти минут от тепла тела, но всё это время нещадно кололи и обжигали ему шею. Шон лишь громко, заковыристо выругался по-ирландски на весь коридор, сорвал шарф, брезгливо отряхнул его от капель и совершенно спокойно намотал обратно, даже не обернувшись в сторону хихикающих гриффиндорцев.

В среду во время перехода между башнями в мою мантию из-за угла прилетело беззвучное мелкое проклятие, мгновенно окрасившее плотную черную ткань в дикий, кричащий ядовито-розовый цвет. Я выхватил палочку и снял этот сглаз за несколько секунд. Шон, шедший рядом, весь остаток пути до кабинета Истории магии откровенно надо мной подтрунивал. Он со смехом уверял, что такому рафинированному блондину, как я, розовый цвет безумно к лицу, так как он выгодно подчеркивает мои «неестественно, мертвенно-бледные щеки».

В общем, ничего опасного не происходило. Обычные, стандартные школьные сглазы, с какими ежедневно сталкивался каждый второй студент Хогвартса.

Северус, узнавая от меня о каждом подобном инциденте, постепенно начал заметно успокаиваться. Напряжение, исходившее от него последние недели, медленно сошло на нет. К концу второй недели декабря он сказал мне — как бы между делом, аккуратно разогревая пламя под котлом для следующей итерации сложного Укрепляющего бальзама:

— Похоже, твой рыжий приятель Келли оказался прав, Элише. Эта четверка гриффиндорских кретинов просто не способна сгенерировать ничего сложного. Раз размахнуться им не дали старшекурсники, они ограничатся этой показательной мелочью. Чтобы перед своими не казаться трусами.

Слово «показательная» Снейп произнёс с той самой фирменной, тонкой иронией, чуть искривив губы. И я, глядя на его расслабленные плечи, тоже окончательно выдохнул.

И ровно в этот самый момент, когда мы оба окончательно потеряли бдительность, мы совершили самую страшную, роковую ошибку.

В один из вечеров середины декабря, когда за окнами замка бушевала настоящая шотландская метель, я работал в нашей скрытой лаборатории совершенно один. Северус прийти не смог, и это было сильным ударом по нашим планам на вечер.

Накануне его буквально прижал к стене в коридоре Кастор Монтгомери — надменный слизеринский семикурсник из весьма влиятельной чистокровной семьи. Монтгомери вовсю готовился к сдаче сложнейших экзаменов ЖАБА по продвинутому курсу зельеварения и никак не мог уложить себе в голову одну замысловатую теоретическую формулу из практикума Слизнорта, касающуюся поглощающих субстанций. Объективно говоря, ситуация была раздражающей: Монтгомери не был настолько глуп, чтобы с треском провалить экзамен, но ему катастрофически не хватало собранности и усидчивости, чтобы понять то, что профессор безуспешно разжёвывал ему на лекциях вторую неделю подряд.

У Северуса не было возможности отказать. Отказать Монтгомери, у которого в гостиной Слизерина был свой собственный, не очень громкий, но устойчивый авторитет, означало нажить себе вечного скрытого недоброжелателя. К тому же Монтгомери был одним из тех немногих чистокровных старшекурсников, кто общался со Снейпом уважительно, как с равным, признавая его неоспоримый талант у котла.

Я не стал засиживаться в лаборатории допоздна. С шести до восьми мы с дядюшкой Тео работали над сложной темой диагностики скрытых сглазов. Это было прямое продолжение той практики, которую мы начали еще в прошлом месяце. Двенадцать полупрозрачных магических иллюстраций, светящихся тусклым фосфорическим светом, парили в воздухе над нашим рабочим столом. Моя задача заключалась в том, чтобы по очереди безошибочно опознать каждый темный сглаз исключительно по внешним, едва уловимым клиническим признакам: объяснить патогенез, расписать влияние на каналы магии и подробно описать пошаговый способ безопасного снятия.

Дядюшка Тео изредка прерывал мою речь своими сухими, едкими замечаниями, поправляя там, где я начинал путаться. К моей огромной гордости, за два часа он поправил меня всего четыре раза. Для его стандартов это было сродни высшей оценке.

Ровно в восемь вечера мы наконец закончили. На всякий случай я тщательно перепроверил защитные заклинания на кипящих котлах, собрал учебники в тяжелую кожаную сумку, накинул теплую зимнюю мантию и аккуратно поправил сине-бронзовый шарф у самого горла. Попрощавшись с портретом дядюшки, я повернул дверную ручку и вышел из гостеприимного тепла Выручай-комнаты.

Восьмой этаж Хогвартса в этот час был абсолютно пуст и погружен в гулкую, морозную полутьму. Древние каменные лестницы словно дремали, изредка со скрипом меняя свое направление где-то внизу. На огромном настенном гобелене с изображением Барнабы Безумного несчастные тролли в балетных пачках выглядели настолько жалко, будто им самим было до смерти стыдно за то, что их пытаются научить классическим танцам.

Я неторопливо двинулся по направлению к лестничному спуску, ведущему на седьмой этаж. Голова была полностью занята мыслями о той самой четвертой ошибке, на которой дядюшка Тео меня сегодня поймал. Что-то упорно не сходилось в моей диагностике пятого типа сглаза. Я мысленно перебирал симптомы: специфическое посинение кожи у внутреннего сгиба локтя, сильно замедленный пульс на левом запястье, едва заметная, легкая дрожь век... Я пытался понять, в каком именно месте моя логика дала сбой и пропустила важное звено.

Пройдя буквально пару десятков ярдов по пустому коридору, я внезапно уловил странный, чужеродный звук. Едва слышный шорох. Шуршание плотной ткани о грубый камень стены.

Я резко, всем телом обернулся, инстинктивно выбрасывая руку вперед и нащупывая палочку, привычно скользнувшую из рукава в ладонь. Но перед глазами в ту же секунду всё странно поплыло.

В полумраке безлюдного коридора, прямо передо мной, воздух внезапно пошёл неестественной, дрожащей рябью. Возник странный, пугающий, бесформенный тёмный провал — жуткое искажение самого пространства, словно живой кусок абсолютной темноты оторвался от стены и двинулся на меня. Это не было похоже на обычный темный угол, куда просто не дотягивался свет факелов. Это было то редкое, противоестественное состояние, когда в самой материи реальности открывается слепая зона, куда человеческий взгляд проникнуть физически не способен. Дальняя стена коридора в этом месте просто... исчезла. Она не стала черной или серой. Её как будто не существовало.

— Проте... — успел сорваться с моих губ отчаянный выдох, я вскинул палочку, но договорить мне не дали.

Я даже успел согнуть колено и рвануться всем корпусом в сторону, пытаясь уйти с траектории возможной атаки. Но удар, пущенный из этой невидимой зоны, уже шёл. Яркий фиолетовый луч заклинания прошёл по касательной прямо у моего правого виска. Я почувствовал короткое резкое жжение, словно по коже с силой провели раскалённой металлической проволокой. Заклятие с грохотом врезалось в каменную стену за моей спиной, выбив сноп искр. Что-то жгучее, невероятно тяжелое, леденящее и парализующее обрушилось сверху, сковывая мышцы. Палочка тут же выскочила из онемевших пальцев. Я даже не пытался поймать её в воздухе — она с сухим, звонким стуком покатилась по каменным плитам пола, исчезая в темноте.

Весь мир вокруг меня бешено качнулся, уходя куда-то вбок. Колени подогнулись, став ватными. Уже падая на ледяной пол коридора и окончательно теряя контроль над собственным телом, я краем угасающего сознания уловил торопливый, испуганный, до боли знакомый шёпот, шедший со стороны темного провала:

— Я же говорил... говорил вам, что он будет здесь!

Писклявый, дрожащий голос Питера Петтигрю эхом отозвался в моей голове за долю секунды до того, как на меня сверху наложили полное Оцепенение и Заклятие Молчания, мгновенно погружая мой мир в абсолютную, беспомощную темноту и удушающую тишину.

Северус Снейп.

В это же самое время огромная гостиная Слизерина, расположенная глубоко под замком, к девяти часам вечера жила своей привычной, размеренной и тихой жизнью. Я сидел в своём излюбленном уединённом углу — в глубоком кожаном кресле у длинного бокового окна, выходящего непосредственно в тёмные пучины Чёрного озера. За толстым подводным стеклом лениво плавали длинные серебристые тени гриндилоу и проносились стайки мелких озёрных рыб. Свет в гостиной оставался неизменным — холодным, приглушённым, изумрудным, слегка болотным; по каменным стенам и старинным гобеленам непрерывно двигались причудливые отражения водных водорослей. Пламя камина, впрочем, весело лизало тяжёлые поленья, бросая тёплые янтарные блики на мебель.

После двух часов непрерывного, изматывающего разжёвывания материала для Монтгомери у меня немного болела голова и сильно тянуло в лабораторию. Но я прекрасно понимал, что туда сегодня уже не успею: Элише, по моим расчётам, к этому часу должен был быть на полпути к Башне Воронов или уже мирно греться в своей постели.

Я сидел в кресле, низко наклонившись, и методично записывал в тетрадь те самые формулы, что мы с Монтгомери сегодня разбирали, — мне нужно было закрепить сложный материал в памяти. Я перепроверял каждую формулу, каждый каталитический цикл. В одной руке у меня было перо, в другой — справочник. По бокам кресла на полу лежали два длинных пергаментных свитка и моя потрёпанная школьная сумка.

Я был погружён в третий абзац — где речь шла о тройных каталитических циклах в усиливающих составах, — когда краем глаза заметил движение. Кто-то очень тихо, плавно, не привлекая абсолютно никакого внимания окружающих, опустился в свободное кресло рядом со мной.

Я даже не поднял глаз от пергамента, продолжая вести пером по строчке. Но боковое зрение чётко определило визитёра. Регулус Блэк.

Я едва заметно напрягся, мои пальцы на полях книги замерли. Отношения между нами были сложными — мы лишь молча кивали друг другу при встрече, соблюдая негласное правило взаимного безразличия, продиктованное разницей в статусе крови и внутрифакультетскими интригами. Но то, что младший Блэк подсел ко мне сам, да ещё и в такой поздний час настораживало.

Регулус молча устроился в кресле. Он не открыл принесённую с собой книгу, не достал перо, не сделал даже малейшего вида, что пришёл сюда учиться. Он просто сел, изящным аристократическим жестом скрестил ноги и принялся задумчиво смотреть сквозь стекло на переплетающиеся водоросли.

Я перевернул страницу справочника с сухим, шуршащим звуком. Прошла долгая, напряжённая минута, наполненная лишь треском камина.

Наконец Блэк заговорил. Его голос прозвучал тихо, лениво, словно он затевал самый пустой, ничего не значащий разговор о погоде:

— Зима в этом году слишком ранняя, Снейп. В Хогвартсе становится чертовски скверно.

Я не ответил, лишь едва заметно повернул голову вбок, давая понять, что слушаю, но не вовлечён.

— Ночью в подземельях холодает так, что согревающие чары едва справляются, — как ни в чём не бывало продолжал Регулус, лениво разглаживая несуществующую складку на своей идеальной мантии с серебряной каймой. — Держать их активными всю ночь не сможет ни один студент, даже старшекурсники. Слишком большой, нерациональный расход магических сил. Хотя... наши подземелья — это ещё ничего. На верхних башнях, должно быть, сейчас царит настоящий ад. На Астрономической, например. Там сейчас гуляет такой ветер, что кровь в жилах способна застыть за пару минут.

Регулус продолжал неотрывно смотреть в окно. Гриндилоу за толстым стеклом неторопливо переплетались своими длинными тонкими щупальцами, похожими на пальцы старого человека, сложенные на коленях.

Перо в моей руке дрогнуло, оставив на полях жирную чернильную черту. Интуиция завыла раненой сиреной. Я медленно повернулся к младшему Блэку.

— К чему эти метеорологические наблюдения, Блэк? — ледяным тоном спросил я.

Регулус слегка прикрыл глаза, его лицо оставалось абсолютно бесстрастной маской.

— Я сегодня вечером, — негромко произнёс он, по-прежнему не глядя на меня, — спускался по лестницам верхних этажей. И совершенно случайно видел, как несколько человек целенаправленно шли в сторону Астрономической башни. Один из них, судя по походке и осанке, кажется, был моим многоуважаемым старшим братом. Остальных я толком не разглядел в темноте. Слишком далеко.

Сердце у меня в груди — медленно, методично — начало стучать всё чаще и чаще.

— А ещё, — продолжил Регулус всё тем же ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом, — чуть ранее, на самой нижней закрытой площадке Астрономической башни, я заметил одного человека. Знаешь, возможно, в полумраке мне просто показалось... но он был похож на одного твоего близкого знакомого. С... другого факультета.

Я замер, перестав дышать.

— Конечно, я могу ошибаться, — добавил Регулус с нарочитой деликатностью. — Я отвратительно вижу в темноте хогвартских переходов. Так что я ничего не утверждаю наверняка. Но... если бы я был, скажем, на твоём месте, Снейп, и у меня был бы единственный друг с другого факультета, не имеющий дурацкой гриффиндорской привычки гулять по верхним этажам после ужина в полном одиночестве... я бы, пожалуй, прямо сейчас поинтересовался у самого друга, не было ли у него каких-то особых планов на этот холодный вечер. Впрочем, это абсолютно не моё дело.

Регулус плавно поднялся с кресла, лёгким жестом поправил идеальный воротник мантии и, не дожидаясь ответа, зашагал в сторону спален мальчиков. После него в воздухе остался лишь едва уловимый шлейф дорогого парфюма и липкой, леденящей тревоги.

Я сидел неподвижно ещё ровно три секунды.

Мысли в моей голове в это мгновение заметались с бешеной скоростью, выстраиваясь в чёткую, страшную логическую цепочку.

Регулус Блэк — слизеринец. А слизеринцы никогда, ни при каких обстоятельствах не подходят к чужим ради пустой болтовни и не дают советов просто так. Если он только что подошёл ко мне и потратил время, это означало, что у него либо есть личная выгода, либо произошло нечто, что заставило его преступить негласное правило факультета и предупредить меня, полукровку.

Регулус видел нескольких человек, идущих к Астрономической башне. Один из них — Сириус. Остальные могли быть только Поттером, Люпином и Петтигрю. Они никогда не ходят в одиночку.

На нижней площадке башни Регулус видел человека «с другого факультета», очень похожего на «моего знакомого».

У меня в этой школе был только один такой знакомый.

Элише.

Элише сегодня вечером был в лаборатории с дядюшкой Тео. Но он никогда не засиживался там до полуночи. К этому времени он уже обязан был греться в Башне Воронов. Если Регулус видел его на Астрономической башне — значит, Элише туда поднялся точно не по своей воле. У него не было ни единой логической причины добровольно идти на продуваемую всеми ветрами вершину зимним вечером. Его туда привели. Силой или хитростью. Четверо против одного.

Я закрыл тетрадь.

Очень спокойно — потому что в гостиной всё ещё сидели Эйвери и Мальсибер — я собрал свои пергаменты и книги в сумку. Очень спокойно поднялся с кресла. Очень спокойно прошёл мимо камина, и никто из них даже не обернулся. Я очень спокойно открыл проход в каменной стене гостиной, вышел наружу и дождался, пока тяжёлая плита с глухим стуком встанет на место, отрезая меня от факультета.

Но стоило проходу закрыться, как маска спокойствия слетела. Сначала я шёл быстрым, размашистым шагом, но уже на втором этаже, когда коридоры окончательно опустели и затихли, сорвался на бег. Тяжёлая мантия развевалась за спиной, дыхание вырывалось изо рта облачками пара, а подошвы ботинок гулко стучали по каменным ступеням бесконечных лестниц, ведущих вверх, к Астрономической башне.

Подземелья. Первый этаж. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой... Поворот налево, к узкой, крутой винтовой лестнице, которая вела на самую вершину.

Подъём по ней был самым длинным в моей жизни. Сердце бешено колотилось где-то в самом горле, дыхание срывалось на хрип, полы мантии путались в коленях, мешая бежать, но я не остановился ни на секунду.

Когда я, тяжело, со свистом дыша и намертво сжимая волшебную палочку в побелевших до судорог пальцах, ворвался через низкую арку на открытую смотровую площадку башни, меня встретила лишь леденящая пустота.

Холодный ночной ветер ударил мне в лицо такой плотной, свистящей ледяной волной, что я на одну долгую, ужасную секунду замер. Мне показалось, будто я ошибся, и Регулус меня просто жестоко разыграл, заставив бежать через весь замок. Снег здесь шёл крупный, тихий, ровный — такой тяжёлый снег бывает только зимой в горах. Дальше, за каменными зубцами башни, весь остальной мир полностью пропадал в белой, непроницаемой пелене метели.

— Люмос Максима! — хрипло, почти срываясь на крик, выдохнул я, вскидывая палочку вверх.

Узкий, ослепительно белый, почти серебряный шар света взмыл к самому небу, выхватив из снежной мглы пустую круглую площадку. Никого. Никаких тёмных силуэтов. Никаких Мародёров. Никакого Элише. Только заиндевевшие старые телескопы и ровные круги на полу, стремительно покрывающиеся свежим снегом.

Я уже готов был выдохнуть от безумного, пьянящего облегчения, решив, что это всё-таки была глупая шутка.

И тут я обернулся к северному зубцу башни. Именно в этот короткий миг мой взгляд зацепился за шарф.

Из открытого стрельчатого проёма окна, ведущего на внешнюю сторону стены, свисал узкий лоскут ткани. Длинный, синий, тонко вязаный шарф — точно такой, какие носили студенты в Башне Воронов. Один край его беспомощно болтался на ветру на уровне моих глаз, второй — уходил вниз, наружу, за каменный зубец башни.

Сердце у меня встало. Я в три шага преодолел разделяющее нас расстояние, ударился грудью о холодный каменный парапет и резко перегнулся через него вниз, молясь всем известным мне богам, чтобы страшная догадка оказалась неверной.

Там, внизу, примерно в трёх метрах под выступом башни, из глухой стены торчал тяжёлый старинный железный крюк со ржавой стальной цепью — часть древнего подъёмного механизма, использовавшегося веками назад для подъёма громоздкого оборудования и фиксации купола башни. И к этому крюку, словно бесформенный, безвольный куль, толстыми верёвками был намертво привязан человек.

— Элише! — этот отчаянный, дикий крик сорвался с моих губ против воли, утонув в вое ветра.

Разглядеть лицо сквозь пелену метели было невозможно, но этот шарф...

Я выпрямился, с силой заставил себя сделать глубокий вдох, собирая в кулак всю свою волю и находя тот самый ровный, холодный и максимально собранный голос, которым я когда-либо колдовал в своей жизни.

— Релашио! — чётко произнёс я, а затем сразу же: — Вингардиум Левиоса!

Палочка в руке на мгновение дёрнулась от напряжения. Я перехватил её, выдохнул сквозь зубы и повторил жест ещё раз, на этот раз безукоризненно чисто. Верёвки лопнули, тело — лёгкое, не сопротивляющееся, страшно безвольное — медленно начало подниматься. Я тянул его вверх, к зубцу, аккуратно, как тянул бы из колодца ведро с водой, которую нельзя пролить. Он поднимался к моему уровню, снег осыпался с него хлопьями, платиновые волосы упали на лицо. Это был Элише, теперь я видел это ясно. Я поднял его в воздух и затащил внутрь башни, прямо на каменный пол. Был ли он в сознании, я не понял, но его глаза были широко открыты.

— Элише, — позвал я, и собственный голос показался мне чужим, надтреснутым. — Элише.

Тело его лежало неподвижно, словно нарисованное на серых плитах башни, синие, покрытые лёгкой изморозью губы не двигались, ни одна мышца на лице не дрогнула. Это была классическая полная связка заклинаний — абсолютное окоченение от Петрифукус Тоталус и заклятие немоты вдогонку, на всякий случай.

Я опустился перед ним на колени прямо в снег, едва не выронив палочку из замёрзших пальцев. Бережно обнял его лицо своей холодной ладонью, чтобы зафиксировать правильный угол для контрзаклинания, и твёрдо произнёс:

— Фините Инкантатем!

Заклятие с тихим хлопком разорвалось.

Элише втянул в себя воздух — длинно, со свистом, как втягивают воздух только что вынырнувшие из-подо льда. И сразу же его начало бить крупной, неконтролируемой дрожью, зубы оглушительно застучали.

Я скинул с себя мантию и накрыл его — поверх его собственной. Мокрые от тающего снега платиновые волосы прилипли к его лбу.

Я подсел к нему ещё ближе, устроился удобнее на коленях, обхватил руками за плечи и за поясницу и притянул к себе на бёдра. Не так, как обнимают друзей. А так, как обнимают того, кого необходимо согреть теплом собственного тела, закрыть собой от этого пронизывающего до костей бешеного ветра.

Он уткнулся лбом мне в ключицу.

Элише Гилл.

Я беспомощно уткнулся лбом ему в ключицу, чувствуя, как Северуса самого бьёт мелкая, нервная дрожь — и дело было точно не в холоде, это был отголосок пережитого им дикого шока. Его ладони судорожно, с силой растирали мою окоченевшую спину и плечи через ткань, пытаясь разогнать застывшую кровь, а горячее, частое дыхание обжигало мою замёрзшую шею.

В этом жесте было столько страха потери, что у меня на мгновение перехватило дыхание сильнее, чем от мороза. Я ещё глубже уткнулся носом в его плечо, жадно впитывая его тепло, пахнущее полынью, горькими травами и дымом слизеринского камина.

— Как ты?.. — его голос окончательно сорвался, прозвучав пугающе хрипло и надломленно. — Что произошло, Элише? Отвечай мне!

— Я... я сам не понял... — мои зубы отбивали чечётку, слова давались с огромным трудом. — Вышел... из лаборатории. Услышал шорох... Успел повернуться... не успел... поставить Протего... Заклятие... сбило с ног.

— Ты увидел, кто именно напал? — его руки на моих плечах сжались сильнее, пальцы почти до боли впились в ткань.

— Я не видел... но падая... услышал... голос... Петтигрю... Они притащили... меня сюда... подвесили. Под Оцепенением...

— Мерзавцы, — выплюнул Северус. В его глазах в свете Люмоса полыхнула такая ярость, от которой мне на секунду стало по-настоящему не по себе. — Тебе нужно в Больничное крыло. Немедленно. Сколько ты здесь провисел?

— Около часа... может, чуть больше. — Я сделал слабую попытку отстраниться, чтобы попробовать встать, но мои ноги совершенно отказались повиноваться, превратившись в два абсолютно нечувствительных куска льда. — Руки... ноги онемели. Знаешь, Северус... если бы я не был магом... И если бы ты меня не нашёл... я бы просто умер здесь до утра. От переохлаждения.

Северус ещё сильнее сжал мои плечи, его лицо исказилось в гримасе. Мы находились так близко друг к другу, что я видел каждую ресничку, каждую напряжённую чёрточку его побледневшего лица.

— Не говори этой чуши, — глухо, прерывисто бросил он. На одну короткую, бесконечную секунду он с силой уткнулся лбом в моё плечо, прежде чем заставить себя полностью взять эмоции под контроль. — Ты бы не умер. Я успел.

— Кстати... — я попытался выжать из себя слабую улыбку, хотя замёрзшие губы едва шевелились и плохо слушались. — Как ты узнал?

— Младший Блэк, — коротко ответил он, аккуратно подхватывая меня под мышки и помогая подняться на ноги.

Мои колени тут же предательски подогнулись, суставы пронзила острая боль, и я едва не рухнул обратно на заснеженные плиты пола. Северус вовремя перехватил меня поперёк талии, сильным, уверенным движением закинул мою правую руку себе за шею и практически полностью принял весь мой вес на своё тело. Мы стояли вплотную, прижавшись друг к другу, и сквозь слои одежды я отчётливо чувствовал, как бешено, часто и неровно стучит его сердце.

— Всё обсудим потом, Гилл. Сейчас главное — дотащить тебя до мадам Помфри. Крепче держись за меня.

Я слабо кивнул, силой заставляя свои непослушные конечности двигаться. Мы медленно, покачиваясь, двинулись к тёмному выходу с площадки башни. Каждое движение отзывалось во всём теле мучительной, пульсирующей болью от возвращающейся циркуляции крови, но близость Северуса, его надёжное, крепкое плечо и сильная, жёсткая хватка на моей талии давали странное, пьянящее чувство безопасности.

— Как думаешь... — тихо, экономя силы, спросил я, пока мы медленно спускались по крутой винтовой лестнице. — Это ловушка Регулуса? Чтобы мы были ему должны?

— Мы ему и так теперь должны, — мрачно отозвался Северус, бережно придерживая меня на крутом повороте ступеней. — Но это точно не его подстава. Он презирает Сириуса и его методы. Он действительно просто увидел их...

Кое-как, совместными усилиями, мы преодолели оставшиеся бесконечные этажи погружённого в сон замка. Я уже немного начал чувствовать пальцы на ногах, хотя каждый шаг по-прежнему отзывался тысячами раскалённых иголок в мышцах. Когда мы наконец толкнули тяжёлые двери Больничного крыла, мадам Помфри, тихо дремавшая в кресле своего кабинета, мгновенно выскочила на шум, на ходу выхватывая палочку.

— О Мерлин! Что ещё стряслось?! — в ужасе всплеснула она руками, мгновенно оценив мой жуткий внешний вид и то, как Северус буквально нёс меня на себе.

— Сильное переохлаждение, мадам Помфри, — быстро и чётко доложил Снейп, бережно помогая мне опуститься на край ближайшей свободной койки. — Заклятие Оцепенения и больше часа на морозном воздухе.

Она тут же засуетилась, молниеносно принесла из шкафа и заставила меня залпом выпить большой кубок обжигающего Перцового зелья. Из моих ушей тут же с тихим свистом повалил густой белый пар, а по замёрзшему телу стремительной, благословенной волной разлилось настоящее тепло. Северус отошёл на один шаг назад, но свою мантию забирать у меня не стал, молча со стороны наблюдая за быстрыми действиями медведьмы.

Однако спокойно обсудить случившееся мы не успели.

Двери Больничного крыла с оглушительным грохотом распахнулись во второй раз за эту ночь. В просторное помещение, тяжело, со свистом дыша и едва держась на ногах от ужаса, ворвались ревенкловцы — Сьюзен Ардан и Пол Уильямс. Между ними, безвольно повиснув на их плечах и волоча ноги по полу, находился Шон.

Лицо у Шона было страшно, густо залито кровью с правой стороны — от самого виска через разбитую щёку до подбородка. Под его расстёгнутой мантией виднелась некогда белая рубашка, теперь покрытая огромными, свежими багровыми пятнами. Но самое ужасное было внизу: его правая нога висела под совершенно противоестественным, ломаным углом, а левая — хоть и висела прямо, но плотная ткань мантии на голени была разорвана, и из-под неё торчало что-то острое, белесоватое, что я в первое кошмарное мгновение принял за кусок ткани, пока не осознал, что это живая кость. Дышал Келли часто, мелко, поверхностно; его глаза были полузакрыты.

— Шон! — я в панике попытался вскочить с постели, напрочь позабыв про всё ещё плохо слушающиеся ноги, но Северус сильным движением руки удержал меня за плечо, вынуждая остаться на месте. Я повернул к нему голову и увидел, что в глазах Снейпа застыл ледяной ужас.

Мадам Помфри громко ахнула и в один прыжок оказалась рядом с вновь прибывшими.

— На койку его! Быстро! — рявкнула она голосом, не терпящим возражений. — Аккуратно! Пол, фиксируй и поддерживай шею. Сьюзи, держи ноги, ни в коем случае не сгибать! На счёт три. Раз... два... три!

Они уложили его на матрас соседней кровати.

— Что произошло?! — требовательно спросила колдомедик, уже сканируя тело парня палочкой.

— Мы... мы договаривались вечером позаниматься чарами в гостиной, — бледная как полотно Сьюзен едва сдерживала слёзы, её руки дрожали. — Но Шон не пришёл. Сначала я думала, что он засиделся в библиотеке. Но когда наступил отбой, а его всё ещё не было, я забила тревогу. Сказала Полу и Карен. Мы пошли искать его по маршруту от библиотеки к нашей Башне... И нашли на втором этаже. У самого основания лестницы.

— Да, мы нашли его на площадке второго этажа, — подхватил тяжело дышащий Пол, вытирая пот со лба. — В самом низу между лестничными пролётами. Он... судя по всему, летел на огромной скорости вниз через несколько пролётов подряд. То ли споткнулся в темноте, то ли упал с той самой исчезающей ступени, которую опять заклинило... но, мадам Помфри, посмотрите на его ноги...

Колдомедик резким движением палочки разрезала окровавленные брючины Шона, и я инстинктивно отвернулся, почувствовав, как к горлу подступает тошнота.

Зрелище было жутким. Обе ноги Шона были сломаны в нескольких местах. Из левой голени, прорвав ткань штанов и бледную кожу, сероватым острым оскалом торчал обломок кости — открытый перелом. Все конечности ниже колен представляли собой сплошное, вздувшееся месиво из багрово-синих гематом и неестественных углов. Подросток, упавший с такой высоты, выжил только чудом — или благодаря смягчающим чарам, которые, возможно, были наложены им самим в полёте, но сработали слишком поздно, у самого пола.

Северус медленно, с трудом перевёл свой потемневший взгляд на меня. В его глазах читался однозначный, страшный вывод. Это были Мародёры. Без вариантов. Они разделили нас. Одного отправили медленно замерзать на Астрономическую башню, второго — столкнули с лестницы, обставив всё как несчастный случай из-за невнимательности на исчезающей ступени. Идеальный, жестокий расчёт. И самое страшное, самое отвратительное заключалось в том, что у нас на руках не было ни единого доказательства того, что это сделали именно они.

Мадам Помфри между тем уже работала. Её волшебная палочка плавно плыла над телом Шона короткими, точными движениями. Один за другим над стонущим парнем вспыхивали яркие диагностические контуры разных цветов.

— Так, тяжёлый перелом обеих голеней, — отрывисто, вслух комментировала Помфри для себя. — Закрытый перелом правой плечевой. Сломаны три ребра справа. Тяжёлое сотрясение мозга. Глубокий рваный порез на виске — длиной не меньше трех дюймов. Щиколотка — открытый перелом. Закрытая травма брюшной полости... Мерлин, селезёнка, к счастью, цела, а вот печень повреждена, внутреннее кровотечение. Костеросту понадобится не меньше четырёх полных дозировок до утра. Пол, быстро в мой кабинет, третий ящик в шкафу, верхняя полка, найди маленький синий пузырёк с Кровоостанавливающим! Сьюзи, воды. Сейчас же!

Они оба испуганно бросились исполнять её приказы. Мадам Помфри действовала с невероятной скоростью. Влив в рот находящемуся в забытьи Шону несколько восстанавливающих и обезболивающих зелий, она без паузы принялась вправлять сломанные кости. В тишине Больничного крыла раздался жуткий, сухой, ни с чем не сравнимый хруст соединяющихся костных обломков. От этой дикой боли Шон судорожно, дугой выгнулся на постели, простыни мгновенно смялись. Он на секунду пришёл в сознание, издав хриплый, протяжный, полный нечеловеческой муки стон, от которого у меня перехватило горло.

Минут через двадцать мадам Помфри всё же удалось стабилизировать состояние Шона достаточно для того, чтобы его можно было хотя бы минимально опросить. Она осторожно дала ему выпить какое-то прозрачное зелье на полпути между очередной дозой Костероста и обезболивающего. Ещё через пять минут дыхание Шона выровнялось, лицо немного прояснилось, и он медленно, с трудом приоткрыл мутные глаза.

— Где... где я? — едва слышно выговорил он пересохшими губами.

— Вы в Больничном крыле, мистер Келли, — строго, но с явным облегчением в голосе отозвалась мадам Помфри. — И даже не думайте дёргаться. У вас сломаны две ноги, плечо и три ребра. Плюс внутренние повреждения. Я их сейчас магически сращиваю и фиксирую. Лежите неподвижно, если вам дорога ваша жизнь.

Превозмогая боль, Шон с трудом повернул голову вбок и наткнулся взглядом на меня, сидящего на соседней койке.

— Гилл... — прохрипел он, силясь разглядеть меня сквозь пелену перед глазами. — Ты... Ты как?

— Я в полном порядке, Шон, — тихо, стараясь говорить как можно спокойнее, отозвался я, сжимая кулаки под одеялом. — Лежи спокойно.

— Я... слушай, я не помню, как упал, — медленно, тщательно подбирая слова, проговорил Шон, и по его лбу снова покатились крупные капли пота. — Я шёл по площадке в гостиную. Меня... меня кто-то сзади толкнул. Сильный удар... прямо между лопаток. Я летел вниз... Успел в падении обернуться, посмотреть назад, но там... там вообще никого не было. Пусто. Абсолютно пусто... Дезиллюминационные чары...

Он не договорил. Глаза его снова закрылись, и Шон послушно отключился, глубоко погружаясь в спасительный лечебный сон под мощным воздействием успокоительных капель мадам Помфри.

В помещении на секунду воцарилась тяжёлая, звенящая тишина.

— Мадам Помфри, — негромко, нарушая молчание, сказал бледный Пол Уильямс, — я прямо сейчас пойду в Башню и обо всём подробно заявлю нашему декану, профессору Флитвику. Это не был несчастный случай.

— Идите, мистер Уильямс, немедленно, — отрывисто отозвалась Помфри, даже не отрывая взгляда от наложения очередного лечебного заклятия на Шона. — А всем остальным — немедленно выйти вон из палаты! Ревенкло — марш в свою гостиную. Мистер Снейп — к себе. Мистер Гилл и мистер Келли останутся здесь до самого утра под моим личным присмотром.

Мрачный Пол повернулся ко мне.

— Гилл, ты тоже подвергся нападению? — спросил он скорее утвердительно, чем вопросительно. Мне кажется, все в Хогвартсе знали, что мы с Шоном недавно сцепились с Мародёрами.

— На меня тоже напали. Я их не видел. Подвесили с Астрономической башни, меня нашёл Северус.

— Мерлиновы подштанники, теперь я точно побегу к декану. Ты видел, кто это был?

— Нет, я не видел. Видимо, тоже дезиллюминационные чары...

Пол и всё ещё плачущая Сьюзен вышли из Больничного крыла.

Северус, однако, не спешил уходить. Он дождался, пока ревенкловцы скроются за дверью, а мадам Помфри пойдет к своему шкафу за новыми зельями, и медленно подошёл вплотную к моей койке. Он наклонился чуть ниже, забирая свою мантию.

Его лицо сейчас было бледнее обычного, а в глубине расширенных тёмных зрачков, помимо обжигающей ярости, явственно плескался тот самый странный, запоздалый и острый страх. Страх, который ведом лишь тем, кто едва не потерял что-то жизненно важное.

На мгновение его длинные пальцы скользнули по моей ладони, сжав её с удивительной и нехарактерной для него силой.

— Я найду способ, Элише, — тихо, так, чтобы эти слова предназначались исключительно для моих ушей, выдохнул он. Каждое слово Снейпа вибрировало от скрытой мощи и звучало как нерушимая клятва. — Они заплатят за это. За каждую минуту, что ты провисел на той проклятой башне. За Шона. За всё, что они посмели сделать.

Я лишь слабо, насколько позволяли возвращающиеся силы, сжал его горячие пальцы в ответ, чувствуя, как внутри меня, вопреки пережитому ночному ужасу и слабости, разгорается точно такой же — ответный, холодный огонь.

Северус резко повернулся и стремительным шагом вышел из Больничного крыла. Время глупых детских школьных пакостей закончилось. Была объявлена война.