Гетерохромия судьбы

Элише Гилл.

После первого квиддичного матча нового сезона атмосфера в замке почти не изменилась, если не считать того, что слизеринцы стали бросать в спины гриффиндорцам еще более мрачные взгляды. Львиный факультет, разумеется, не упускал ни единой возможности напомнить змеям о проигрыше. Джеймс Поттер расхаживал по замку с распущенным хвостом — так, как ходят молодые люди, в одночасье ставшие любимчиками собственного факультета. Если раньше многие точили на него зуб или были недовольны исчезающими по вине Мародёров баллами, то теперь все пребывали от него в восторге. Для меня же это были мелочи, не заслуживающие внимания.

Мы с Северусом продолжали учёбу. Дядюшка Тео помогал нам с зельями — что-то модифицировать, что-то менять в этих безумных попытках создать нечто абсолютно новое. А когда у нас выдавался вечер без Северуса — потому что он задерживался в подземельях или, наоборот, приходил в лабораторию раньше меня и успевал доделать своё, — дядюшка Тео занимался со мной отдельно. Под его строгим руководством я погружался в алхимию и целительство. Это было не просто заучивание сухих фактов, это было искусство. Диагностика по неуловимым сбоям дыхания и ритму пульса, распознавание двадцати самых частых проклятий по мельчайшим внешним признакам, стабилизация травм без использования палочки, и, наконец, глубокие принципы того, что лекари Средневековья называли «согласием с пациентом» — это было только начало. Более развернутый и глубокий материал ждал меня впереди. Северус знал, что дядюшка Тео дает мне отдельные лекции по целительству, ему же они были не так интересны, как высшие зелья. Про алхимию мы с дядюшкой Тео, не сговариваясь, решили умолчать. В углу нашего рабочего стола в Выручай-комнате стремительно росла стопка моих тетрадей — узких, в грубой коричневой холщовой обложке, исписанных мелким, убористым почерком, каждая помеченная римской цифрой.

Но нашей главной, изматывающей целью оставалось зелье от токсикоза для моей матери. Я писал ей почти каждые три дня и по её ответам мог сказать, что ей вроде стало легче — но не намного. Поэтому мы торопились. И наконец у нас всё-таки получилось.

Работать над этим зельем мы начали сразу же, как приняли решение в двадцатых числах октября. Северус, я и дядюшка Тео — втроём, методично, без спешки. Сначала разобрали восемь известных версий успокаивающего, шесть из которых традиционно применялись в магической акушерской практике. Затем выяснили — благодаря дядюшке Тео, помнившему практику своего падуанского коллеги, — что в чистом виде ни одна из этих версий маглу не подойдёт.

Суть заключалась в самой природе зельеварения. Магия, которую зельевар вкладывает в зелье во время варки и в процессе помешивания, резонирует с магическим ядром пациента. У сквибов ядро есть, пусть каналы и атрофированы, поэтому зелья на них действуют. Но у маглов ядра нет. У магла, как когда-то выразился дядюшка Тео, попросту «нечему откликаться и не на что воздействовать». Эффект будет либо нулевым, либо непредсказуемо смазанным.

Северус тогда сел напротив рамы дядюшки Тео и спросил очень спокойно:

— Что нужно изменить, чтобы зелье работало не на ядре пациента, а было эффективным само по себе, без якоря в теле? Или... если Эстель носит ребёнка-мага, то якорем будет служить ребёнок? Это ведь меняет всю расчётную базу.

Тогда из холста послышался лишь удовлетворенный хмык.

— Вот, — сказал дядюшка Тео, — мой любимый вопрос. За такие вопросы я когда-то готов был платить своим ученикам золотом.

Весь ноябрь превратился в один бесконечный эксперимент. Три недели бессонных ночей, красных от усталости глаз, перерытых древних фолиантов и споров до хрипоты под сводами Выручай-комнаты. Мы заменили двенадцать базовых ингредиентов на их магловские аналоги. Мы синтезировали собственный, уникальный катализатор на основе кошачьей мяты и сублимации лунного камня высочайшего качества. Мы вливали в котел колоссальные объемы магической энергии.

И вот, в одну из промозглых ночей последней недели ноября, — почти под утро, когда у меня уже слипались глаза, — в котле успокоилось прозрачное, едва заметно мерцающее розоватым светом зелье. Северус зачерпнул каплю стеклянной палочкой, коснулся ею языка и замер.

— Это оно, — тихо произнес Снейп. — Это должно работать без упора на ядро. Но нам нужны клинические испытания.

Флакон с готовым зельем — небольшой, тёмный, наглухо запечатанный воском — мы сразу же упаковали в небольшую посылку. Ранним утром я отправил её с совой Давиду.

Ответ пришел через бесконечно долгие четыре дня. Я распечатал плотный конверт прямо в Большом зале.

«Дорогой Элише», — писал Давид своим аккуратным, чуть наклонённым влево почерком.

«Я надеюсь, что это письмо застаёт тебя в добром здравии и в хорошем расположении духа. У нас всё хорошо, и причиной тому — то, что вы с Северусом нам прислали.

Я доставил зелье в Больницу Святого Мунго в среду утром, как только сова принесла мне посылку. Целители приняли пузырёк с интересом, я бы сказал, весьма сдержанным; должен признаться тебе честно, в первую секунду они посмотрели на меня так, как смотрят на родственников пациентов, которые приносят в больницу "домашние средства" от соседской бабушки. Я уже приготовился отстаивать репутацию выдуманного нами «эксцентричного мастера» с помощью всех своих дипломатических навыков, но старшая колдомедик — целительница Уэлс — решила для проформы проверить состав на диагностической карте. Мой дорогой Элише, через минуту выражения их лиц стоило видеть.

Они переводили ошарашенные взгляды с карты на пузырёк и обратно. Целительница Уэлс очень тихо произнесла: «У меня есть подозрение, что это специально модифицированное зелье для беременных волшебником маглов. Филигранная работа».

Я сохранил невозмутимость, не подтверждая и не опровергая её слова, и просто допил их отвратительный травяной чай. Зелье твоей маме они дали в тот же день, и проследили за её реакцией следующие шесть часов.

Эстель в первый раз за два с половиной месяца вечером поела нормальный ужин. Не одну варёную картофелину. Не пять ложек пустой овсянки. Она съела куриный бульон, мясо, хлеб и выпила чай с молоком. Я сидел рядом и впервые за это время тоже нормально поел, потому что у меня всё это время кусок в горло не лез — было невыносимо видеть, как она мучается.

Зелье работает. Не от первой дозы и не сразу окончательно, но работает. Тошнота отступает уже через полчаса, уровень сил поднимается через час. Целители ведут отдельный журнал по каждому приёму, зелья хватает на четыре дозы в день. Мы передали им рецепт, с вашего с Северусом позволения, под подпись о неразглашении.

Тут, Элише, начинается часть, ради которой я, собственно, и пишу. Целительница Уэлс вчера подошла ко мне в коридоре и спросила прямо: „Мистер Мескита, могу ли я узнать имя зельевара, которого вы наняли, — и не согласится ли этот гений подработать в Святом Мунго на условиях нашего гонорара?" Я ответил уклончиво — сказал, что это частный мастер, который сейчас сильно загружен, и что я передам ему её предложение, но обещать ничего не могу. Она кивнула очень понимающе и добавила: „Если у этого мастера будут лишние сорок часов в неделю, передайте, что Святой Мунго платит вдвое выше рыночного. Нам отчаянно нужны люди, умеющие адаптировать акушерские составы для маглов".

Это будет ваше с Северусом решение. Если вы захотите и если позволит время, я готов стать связующим звеном между вами и Мунго — то есть, попросту, посредником.

Эстель просила меня написать тебе отдельно: сейчас она впервые с октября чувствует, что её живот действительно растёт, а не "только отказывается принимать еду". Она передаёт тебе огромный привет, а Северусу — огромное спасибо. Надеюсь увидеть вас обоих на Рождественские каникулы.

До встречи,

Давид».

Я медленно сложил письмо. В груди разливалось тепло. Моя мама смогла поесть. Это было ровно то, чего я добивался последний месяц, до глубокой ночи отмеряя капли катализатора и сверяя пропорции с тонкими, мелкими записями в моих тетрадях.

В тот же вечер я молча протянул письмо Северусу.

Он прочитал его так же молча, стоя у нашего рабочего стола в лаборатории, и я наблюдал за ним краем глаза, пока сам перебирал высушенные веточки тысячелистника для следующего экспериментального состава. Северус читал так, как читал всегда — без выражения, предельно собранно, переворачивая страницы тонкими пальцами. Когда он дошёл до абзаца про целительницу Уэлс, я заметил, как у него на секунду дрогнула правая бровь. Когда он дошёл до мамы и её ужина — по его плечам прошло то особое, едва заметное движение, которое у Северуса означало, что он расслабился.

Дочитав, он сложил пергамент и протянул его обратно мне. Затем, не глядя на меня, отвернулся к котлу, в котором тихо булькала очередная основа.

— Сорок часов в неделю, — произнес он, не оборачиваясь, но в его голосе звенели тщательно скрываемые нотки гордости. — Гонорар вдвое выше рыночного. Двенадцатилетний слизеринский второкурсник с двойным гонораром приглашенного зельевара Святого Мунго. Ты понимаешь, как это звучит?

— Звучит просто восхитительно, — искренне отозвался я, ломая хрупкий стебель тысячелистника.

Северус ничего не ответил. Лишь тихо, коротко усмехнулся в полумраке лаборатории.

К концу ноября Шотландия окончательно забрала Хогвартс в свои ледяные объятия. Снег лег плотным, серым от постоянных туч покровом. Он укрыл лужайки, сковал крыши теплиц и превратил тропинки к хижине лесничего в скользкие тропы выживания.

На уроках травологии у профессора Спраут под потолком парили маленькие, едва тёплые шары-светильники, потому что в обычном дневном свете в теплицах уже ничего нельзя было разглядеть. На каждом подоконнике Башни Воронов появилась тонкая ледяная корка.

В четверг, в последний день месяца, нам предстояла сдвоенная пара зельеварения вместе с Гриффиндором.

В подземелья мы спускались с Шоном вдвоём. Лестница на пятом этаже, как ей и положено по законам хогвартской подлости, сменила направление прямо перед нашими носами, заставив нас ждать у перил. Я воспользовался паузой, чтобы пересмотреть свои конспекты по составу — у нас сегодня должна была быть варка хорошо известного среди волшебников «Зелья от лёгкой простуды», и я не до конца был уверен, в какой момент нужно класть имбирь относительно тысячелистника. Шон, прислонившись к перилам, лениво крутил между пальцев свою палочку и насвистывал какой-то задорный ирландский мотивчик, в котором я уже начинал узнавать вступление к одной балладе, популярной в магловских ирландских пабах.

— Шон, — вздохнул я, не отрывая взгляда от записей. — Скажи мне, зачем ты снова оделся как цветовой кошмар дальтоника?

— Это, между прочим, — серьёзно отозвался Шон, поправляя свой свитер с грязно-горчичными и ядовито-зелёными полосами, — очень модно сейчас у маглов. Это бренд.

— Что? — я оторвался от тетради, недоверчиво изогнув бровь и не веря своим ушам.

— Бренд. Гордись, что сидишь со мной за одной партой.

Я только фыркнул, пряча улыбку. Лестница наконец-то соизволила подъехать к нашей площадке, и мы продолжили спуск на первый этаж, а затем — к подземельям. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух и тем больше студентов стекалось к кабинету зельеварения. Вскоре мы нагнали шумную группу гриффиндорцев.

Я, как обычно, окинул эту группу взглядом.

Сириус Блэк шёл впереди — так, как ходят люди, для которых коридор является их территорией априори. Рядом с ним подскакивал Петтигрю, активно размахивая руками и что-то рассказывая. Чуть позади шел Джеймс Поттер. Он умудрялся делать три вещи одновременно: жевать лакричную палочку, бросать реплики Блэку и нервно оглядываться по сторонам, инстинктивно проверяя, не идёт ли где-нибудь поблизости Эванс.

Я заметил, что в их привычной компании сегодня не хватает одного человека. Ремуса Люпина не было. Я задумчиво прикинул даты: вчера ночью было полнолуние. Видимо, он снова «навещал заболевшую матушку» и сейчас тяжело отходил в Больничном крыле.

И тут я заметил Линду Вудс.

Линда была одной из наших однокурсниц. Тихая, невысокая девочка с волосами неопределенного мышиного оттенка и тонкими, почти птичьими запястьями. На её левом запястье красовался кривоватый синий шерстяной браслет; этот браслет, как мы все знали, ей связала младшая сестра летом, чтобы Линда не скучала по дому в Хогвартсе, и она никогда его не снимала. Линда была из тех ревенкловцев, которых не сразу замечаешь: она не блистала на лекциях, не участвовала во внеклассных клубах, не занимала никакой особой ниши, кроме одной — она была всегда со всеми вежлива. Со Сьюзи, со мной, с Шоном, со старостами — со всеми в этой школе. Линду в нашей Башне любили все, потому что не любить её было решительно невозможно.

Сегодня Линда шла в подземелья с тремя учебниками в обнимку. Её мантия была не застегнута и чуть тонковата для конца ноября — Линда, как и многие маглорождённые, ещё не привыкла к зиме в Хогвартсе и упрямо считала, что зимняя мантия в замке — это «как-то слишком». Юбку она носила стандартного хогвартского кроя: серую, по колено, с двумя складками сзади. Когда мы с Шоном спускались по последнему лестничному пролёту перед подземельями, Линда поравнялась с группой Сириуса и Поттера. И проходя мимо неё, Сириус — я видел это совершенно ясно, потому что смотрел прямо на него — чуть-чуть, незаметным жестом, без видимого взмаха, шевельнул правой рукой, в которой до этого крутил палочку.

Мантия и юбка Линды поднялась.

Не на сантиметр. Не на пять. Её мантия и форменная юбка были задраны почти до груди невидимым, но сильным потоком воздуха от чужого заклятия.

Я остановился и успел увидеть несколько вещей одновременно.

Я увидел, как Линда — в первое мгновение не понявшая, что произошло, — почувствовала холод на бёдрах. Как у неё расширились глаза. Как она бросила на пол свои три учебника с тонким стуком, от которого по коридору пошло маленькое эхо. Как её руки дернулись вниз, пытаясь поймать ткань, но та не поддавалась — заклятие держало вещи зачарованно поднятыми. Как у Линды — маленькой, аккуратной, всегда-вежливой Линды — лицо в одну секунду залилось краской, и слёзы — крупные, очень настоящие, очень детские — выступили у внешних уголков глаз.

А вокруг стояла лестница, забитая студентами. Гриффиндорцами, нашими, ещё несколькими хаффлпаффцами, шедшими в свою сторону. Все они это увидели.

Юбка и мантия наконец опали. Заклятие, видимо, разрядилось — а может быть, Сириус сам его снял, я не успел проследить. Линда стояла, прижав обе ладони к коленям, согнувшись, и плакала молча, тихо, не вытирая щёк, — сгорая от той самой, особенно тяжёлой формы детского стыда, при которой стыдно не от того, что произошло, а от того, что это увидели многие.

А Сириус Блэк смеялся. Он просто ржал в открытую, как ржёт двенадцатилетний мальчик над «удачной выходкой». Рядом с ним точно так же гоготал Петтигрю, и его смех был особенно противным, потому что Петтигрю смеялся всегда чуть позже остальных — словно проверяя, можно ли уже. Поттер не смеялся в голос, но на его губах играла та самая ленивая, высокомерная улыбка человека, одобряющего отличное шоу.

— Какого Мерлина ты творишь?! — этот рык разорвал гул коридора.

Шон Келли сорвался с места. Он грубо растолкал опешивших студентов, в один прыжок оказавшись рядом с Линдой и закрыв ее спиной от толпы, пока та, всхлипывая, приводила форму в порядок. Я быстро догнал его и встал рядом.

— Зачем вы так издеваетесь над девочкой, Блэк?! — проревел Шон, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

Шон Келли — мой сосед по спальне, знаток нескольких десятков ирландских присказок, человек, которого я за полтора года совместного проживания ни разу не видел по-настоящему злым.

Сейчас он был в бешенстве. Лицо у Шона побагровело так, как багровеют только рыжие, — пятнами, веснушки на щеках стали будто чёрными. Короткая рыжая прядь надо лбом упала ему на глаза, но он не поправил её. Он стоял в трёх шагах от Сириуса и смотрел на него так, словно сейчас, не разбираясь, врежет ему кулаком.

— Зачем? — повторил Шон тише, но с тем особенным металлом в голосе, который у мирных людей появляется только тогда, когда у них кончается терпение. — Зачем ты это сделал?

Сириус повернул к нему голову и перестал смеяться. Он скривил губы, но ответить не успел. Вперед лениво выступил Джеймс.

— Да ладно, Келли, — протянул Поттер с издевательской снисходительностью. — Сири просто решил провести научный эксперимент. Хотел проверить, точно ли Вудс — девочка. А то по ее мешковатой мантии и не скажешь.

Петтигрю снова мерзко хрюкнул. За спиной Шона Линда сжалась еще сильнее, едва слышно всхлипнув. Этот издевательский тон стал искрой, брошенной в пороховой погреб ирландского темперамента Шона.

— Ты, — медленно сказал Шон, и голос у него был уже не свой, — ты что сказал?

Поттер лишь картинно пожал плечами, изображая искреннее непонимание.

Шон бросился вперед. Я даже не успел дернуться. Келли впечатался в Поттера, стальной хваткой сгреб отвороты его мантии и с силой тряхнул. В глазах Джеймса на долю секунды мелькнул неподдельный испуг домашнего мальчика, которого никогда в жизни не били по-настоящему.

— Это уже слишком, Поттер! — прорычал Шон ему в лицо. — Вы совсем края потеряли!

Улыбка мгновенно слетела с лица Сириуса. Его глаза хищно сузились и потемнели от ярости. Он рванулся вперёд на защиту друга, широко замахиваясь для удара в челюсть Шона. Но кулак Блэка так и не достиг цели.

Мои руки сработали быстрее мысли. Я шагнул к Сириусу, и мои пальцы стальной хваткой сомкнулись на его запястье, останавливая удар в воздухе. Я был ниже его почти на полголовы и гораздо легче, но физическая сила здесь не играла роли. Мои пальцы сомкнулись на его запястье у самого основания ладони — жесткий, выверенный захват, в котором большой палец давит в болевую точку, гася всю кинетическую энергию удара. Сириус дернулся и замер. Не потому, что я был сильнее, а от неожиданности, что кто-то вообще посмел его остановить.

— Гилл, — выплюнул он мне в лицо, и его синие, сейчас почти черные глаза бешено сверкали, пока он пытался вырвать руку. — Это вообще не твоё дело. Сгинь, пока цел.

— Это, вообще-то, моё дело, Блэк, — мой голос звучал холодно и абсолютно спокойно, пока пальцы продолжали мертвой хваткой держать его руку. — Это мои однокурсники. А то, что вы делаете со своими дружками, прикрываясь званием великих шутников, давно перестало быть забавным. Это мерзость.

Сириус дёрнулся, второй рукой выхватывая палочку. Шон оттолкнул Поттера и приготовился к драке. Толпа ахнула, предвкушая потасовку прямо перед кабинетом зельеварения.

Но в этот момент нас раскидало в стороны, как слепых котят.

Две массивные, широкоплечие фигуры в гриффиндорских мантиях вклинились в эпицентр конфликта. Братья Прюэтты. Гидеон и Фабиан развели нас с той пугающей легкостью, с которой взрослые мужчины разнимают дерущихся детей.

— Эй, воу-воу! — громыхнул басом Гидеон, грубо оттесняя Блэка от меня.

— Это что за бардак? — усмехнулся Фабиан, железной хваткой удерживая рвущегося в бой Шона.

Гидеон обвел нас тяжелым взглядом, не терпящим неповиновения.

— Так, — сказал Гидеон ровным, спокойным, при этом не оставляющим никакого пространства для возражений голосом. — Что у вас тут происходит?

— И с каких пор, — добавил Фабиан, прищурившись, — Вороны решили променять бой умов на банальный мордобой?

— Видимо, мы за прошлый год сильно отстали от событий, — кивнул Гидеон.

— Видимо, нам нужно срочно вернуть в Хогвартс понятие «честной дискуссии», — кивнул в ответ Фабиан.

Когда взгляд Гидеона остановился на Поттере, который как раз отдёргивал руку от собственной палочки, он неторопливо сказал:

— Поттер. Ты что, забыл, что я тебе говорил? — Гидеон строго посмотрел на Джеймса.

— Что? — буркнул Поттер.

— Дисциплина, — припечатал Гидеон. — Которая нужна не только на поле в воздухе, но и в коридорах замка.

Джеймс промолчал. Сириус тоже благоразумно закрыл рот.

— Это всё Келли начал! — пискнул из-за спины Джеймса Петтигрю, тыча дрожащим пальцем в Шона. — Он первым кинулся на Джеймса!

Шон с яростью вырвал плечо из захвата Фабиана.

— Спросите этих гриффиндорских героев, что они только что сделали! — выплюнул он.

Я в этот момент собирался ответить сам. Я уже открыл рот, чтобы четко, без эмоций, изложить Прюэттам факты. Но слова застряли у меня в горле. Из-за спины Шона, дрожа всем телом, вышла Линда Вудс. Она была красной как рак, по щекам у неё все еще катились злые, обиженные слёзы.

— Это... — ее голос сорвался на хрип. — Это он. Блэк. Он мне юбку поднял.

Гидеон даже не моргнул, но воздух вокруг него словно заледенел.

— Полностью? — сухо уточнил он.

— До груди, — выдохнула Линда, обхватывая себя руками. — Заклятие. Я... я не сразу поняла. Я уронила учебники.

Гидеон опустил глаза. Учебники Линды лежали там же, где она их выронила. Книги в зелёных обложках — наш учебник по зельям, тонкий справочник по травам и тетрадь с её мелким, аккуратным почерком — всё еще жалко валялись на грязном каменном полу у ее ног.

— И... — Линда всхлипнула, окончательно теряя контроль над собой. — И Поттер сказал... что они просто хотели проверить, точно ли я девочка.

В коридоре повисла мертвая, удушливая тишина. Гидеон тяжело, мрачно нахмурился, переводя взгляд на Мародёров.

— Это была просто безобидная шутка! — тут же вскинулся Сириус, не выдержав этого взгляда. — Ничего страшного не случилось, никто не пострадал!

— Никто не пострадал? — переспросил я.

Это вышло у меня тише, чем я хотел, — но в наступившей тишине меня услышали все.

— Никто не пострадал, — медленно повторил я, глядя Сириусу прямо в глаза. — Сириус, посмотри на Линду. По-настоящему открой глаза и посмотри на нее. Ты думаешь, девочке приятно, когда ей публично, при полном коридоре однокурсников и других студентов, задирают юбку до груди? Ты думаешь, ей весело, когда тридцать человек одновременно пялятся на её бельё? Ты думаешь, она это завтра забудет?

Я и раньше слышал краем уха, как некоторые студенты в нашей башне шушукались о том, кто из девочек на этот раз стал "жертвой" подобной шутки Блэка, но я всё это время был занят и не обращал на эти слухи пристального внимания.

Сириус скривился.

— Гилл, заткнись и прекрати читать мне свои нудные лекции...

— Я тебе не лекции читаю, — отрезал я, чеканя каждое слово. — Я показываю тебе результат твоей «безобидной шутки». Линда плачет уже четыре минуты подряд, не в силах остановиться. Ты довёл ее до этого состояния одним взмахом руки. И ты называешь это «никто не пострадал». Тебе становится смешно только тогда, когда ты кого-то унижаешь?

Лицо Сириуса перекосило от бешенства. Он открыл рот, чтобы выплюнуть очередное оскорбление, но Джеймс напряженно молчал, поняв, что ситуация вышла из-под контроля. Шон рядом со мной снова сжал кулаки, готовясь броситься на Блэка, но Фабиан властно положил руку ему на плечо.

— Стой, Келли, — тихо приказал старшекурсник.

Шон замер, но я чувствовал, как от него исходят волны чистой ярости.

Фабиан повернулся к Блэку.

— Извинись перед ней, Блэк, — произнес он ледяным, не терпящим возражений тоном.

Сириус упрямо вздернул подбородок. Он демонстративно отвернулся к стене, всем своим видом выражая абсолютное презрение к происходящему.

И в этот момент Шон взорвался окончательно.

— Понятно, — горько, с отвращением выплюнул ревенкловецо. — Что я вам скажу, ребята... Видимо, на Гриффиндоре и правда завелась змея. Твое распределение на львиный факультет ни черта из тебя не вытравило, Блэк. Твои гнилые аристократические замашки остались при тебе. На прошлой неделе ты задирал юбки трем девочкам, и ты сам это прекрасно знаешь! Одну из них я видел вчера в слезах в нашей гостиной. Сьюзи Ардан, четвертый курс. Тоже маглорожденная. И ты тоже довел ее до истерики!

Слова Шона ударили меня словно током.

Сьюзи Ардан.

Я внезапно понял несколько вещей сразу. Сьюзи Ардан — четвёртый курс Ревенкло, на два года старше нас. С самого сентября на первом курсе она опекала Шона как младшего брата: из всех тогдашних первокурсников у одного только Шона была действительно ужасающая проблема с социализацией. Он, ирландец из небольшого городка под Корком, в первые две недели в Хогвартсе попросту терялся в стенах замка и боялся обращаться к старшекурсникам. Сьюзи нашла его однажды в сентябре, растерянного и уже засыпающего на одной из исчезающих ступенек, которая одиноко осталась висеть в воздухе, привела его в нашу башню и с тех пор взяла над ним шефство. Учила ходить по подвижным лестницам, объясняла, какие фразы у Карен нужно воспринимать буквально, а какие — в обратном смысле, приносила ему утром бутерброды, когда он накануне просыпал завтрак.

Шон относился к ней с благоговением и как к старшей сестре все полтора года. Но в последние месяцы я стал замечать, как меняется его взгляд. Мальчишеская привязанность начала перерастать в первые, хрупкие романтические чувства. Видеть, как объект его первой влюбленности плачет из-за грязной выходки Блэка, было для Шона невыносимой пыткой.

Я не видел, как она плакала, но, видимо, Шон видел. Поэтому он был так зол, поэтому первым кинулся на защиту.

В коридоре стало тихо так, как бывает тихо только в самые опасные секунды. Прюэтты угрожающе нахмурились.

— Следи за тем, что говоришь, парень, — предупреждающе рыкнул Гидеон, не терпящий оскорблений в адрес своего факультета. — Это серьёзное обвинение.

Я шагнул вперед, закрывая Шона своим телом. Мой взгляд снова встретился со взглядом Сириуса.

— А он прав, — произнес я медленно, и мой голос разнесся по всему коридору. — Я тут стою и пытаюсь вспомнить... Чьи именно юбки ты задираешь заклятием на публике, Блэк? Давай-ка я перечислю. Я демонстративно начал загибать пальцы. — Линда Вудс — Ревенкло, маглорождённая. Сьюзи Ардан — Ревенкло, маглорождённая. Мэри Макдональд — твоя же гриффиндорка, маглорождённая. На прошлой неделе из Пуффендуя с третьего курса — Сабрина Кук, маглорождённая.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— Что-то я не припоминаю, чтобы ты поднимал юбку Алекто Кэрроу. Или Андреа Эйвери — между прочим, ровеснице Сьюзи, тоже четвёртый курс. Или, скажем, любой из ваших гриффиндорских аристократок — Алисе Лидделл, например. Нет? У тебя, Сириус, поразительно избирательное чувство юмора.

Глаза Сириуса расширились. Он застыл, словно наткнувшись на невидимую стену. Я не сбился.

— У тебя хватает смелости на каждом углу орать, что у тебя сумасшедшая семейка, что все они помешаны на чистоте крови и тёмной магии, — чеканил я, и каждое мое слово было как удар молотком. — Ты строишь из себя бунтаря, который выше всех этих предрассудков. Да, кричать об этом у тебя смелости хватает. Но у тебя кишка тонка задеть кого-то из их круга. Все ваши жертвы — маглорождённые и полукровки. Те, за кем не стоит влиятельный Род. Те, чья семья не сможет призвать тебя к ответу. Что-то я не видел, чтобы ты задирал юбки дочери Якси или Ботс.

Тишина в коридоре стала абсолютной. Было слышно лишь прерывистое дыхание Линды за моей спиной.

— А вот Линда Вудс, — продолжил я ещё тише, — Линда не может никому пожаловаться. У Линды папа — печатник в Манчестере. У мамы Линды — стажировка в магловской больнице. Линду в магической Британии защищать некому. Поэтому Линде, Сабрине, Мэри и Сьюзи — можно. Этим маглорождённым девочкам ты поднимаешь юбки играючи и не боясь ничего и никого. Не потому, что они тебе «безобидно нравятся», Сириус. А потому, что они тебе ничего не сделают.

Я выдохнул.

— И это, Блэк, — сказал я в конце совсем тихо, — называется не «весёлые шутки гриффиндорца». Ты обычный трус, Блэк. Ты такой же, как и вся твоя семейка, ты просто нашёл себе жертв, которые не могут дать сдачи.

Лицо Сириуса исказилось от первобытной ярости. Обвинение в трусости и сходстве с семьёй, которую он, по собственным заверениям, ненавидел больше всего на свете, ударило в самое больное место.

С рычанием он бросился на меня. Я в этот момент стоял спокойно, я знал, что он рванётся, и был готов. Я не стал доставать палочку, приготовив тело к удару: чуть согнул колени, сместил центр тяжести вниз, развернул плечи, готовясь принять весь его вес на блок.

Но Сириус до меня не долетел. Гидеон Прюэтт, не повышая голоса, не делая ни одного резкого движения, перехватил его поперёк груди обеими руками. Сириус хрипло выдохнул, его несколько секунд носило в этой хватке, как лодку на привязи в шторм, а потом он наконец обмяк и затих — не потому, что Гидеон был настолько сильнее, а потому, что Гидеон умел брать в этот захват под тем углом, при котором двенадцатилетний подросток в принципе не может высвободиться.

— Я сказал, ХВАТИТ! — рявкнул Гидеон так, что эхо отскочило от каменных сводов. — Мы разберёмся с этим в Башне.

Гидеон не отпустил его сразу.

— Я с этим разберусь, — сказал он медленно, обращаясь не к Сириусу, а ко мне. — Спасибо за наблюдения, Гилл.

Он посмотрел вокруг. К этому времени в коридоре уже собралось довольно много студентов. Все стояли молча. Никто не смеялся. Он прекрасно понимал, что инцидент стал достоянием общественности и репутация факультета сейчас висит на волоске.

Гидеон повернулся к Мародерам. Его голос звучал как приговор.

— Извинитесь перед мисс Вудс. Оба. Живо.

Джеймс, побледнев и осознав, что капитан команды не шутит, сквозь зубы процедил извинения. Сириус, тяжело дыша и глядя на меня взглядом, полным чистой, незамутнённой ненависти, тоже выдавил из себя невнятное «извини» в сторону Линды.

В этот самый момент в конце коридора показалась грузная фигура Горация Слизнорта.

— Прошу прощения за задержку, мальчики и девочки! — запыхавшись, пробасил декан Слизерина, обмахиваясь платком. От его роскошной мантии отчетливо несло жженым сахаром и чем-то тошнотворно кислым. — Один чрезмерно одаренный хаффлпаффец умудрился расплавить оловянный котел до состояния лужи. Мне потребовалось время, чтобы нейтрализовать испарения. Живо, живо в класс!

Прюэтты переглянулись. Гидеон наконец разжал руки, отпуская Сириуса. Фабиан сочувственно хлопнул Шона по плечу, кивнув ему. Толпа начала рассасываться. Линда, не глядя ни на кого, нагнулась за своими учебниками. Я опустился на колено рядом с ней, аккуратно собрал тетрадь и тонкий справочник по травам, отряхнул их от пыли и протянул ей.

— Спасибо, — едва слышно прошептала она.

— Это пустяки, — сказал я. — Идём.

Проходя мимо меня в сторону кабинета зельеварения, Сириус остановился на долю секунды и прошептал так тихо, что слышал только я:

— Ты пожалеешь об этом. Клянусь, ты пожалеешь.

Я не повернул головы. Я даже не посмотрел в его сторону. Я только продолжил идти за Линдой.

Сама пара зельеварения прошла так, как проходят пары, начавшиеся со скандала: молча, сосредоточенно, без единого лишнего слова. Слизнорт, видимо, что-то почувствовал — он, при всей своей легкомысленности, был не дурак — и быстро понял, что объяснять состав «Зелья от лёгкой простуды» сегодня нужно особенно подробно, особенно методично и без перерывов на свои обычные клубные анекдоты. К концу пары зелье в котле у Линды получилось ровным, чистым, идеально-голубоватым. Линда не подняла глаз ни разу за все два часа. У меня зелье получилось таким же — потому что я работал на автомате, потому что у меня в голове крутилась одна и та же фраза: «Это ещё не конец. И что я, возможно, идиот, — но промолчать в тот момент не мог».

В Башню Ревенкло мы вернулись поздно. За ужином Шон методично и зло кромсал мясо, не произнося ни слова, а я ел механически — у меня кусок не лез в горло, потому что я каждые пять минут зачем-то проверял гриффиндорский стол. Сириус сидел там как обычно. Поттер сидел рядом. Петтигрю что-то жевал, нервно оглядываясь по сторонам. Но что было действительно странным: братья Прюэтты сидели недалеко от них и не сводили с Мародёров тяжёлых, немигающих взглядов.

После ужина мы с Шоном поднялись в нашу факультетскую гостиную и почти в полном молчании приняли за домашнее задание по чарам. До десяти вечера в нашем углу гостиной тишину нарушали лишь размеренное тиканье больших часов да сухой треск поленьев.

Ближе к одиннадцати в гостиную, где студенты всё ещё сидели небольшими группами, ввалился Роберт Хиллард.

Его мантия была накинута косо, волосы торчали во все стороны, словно он только что бежал по лестницам, а в глазах горел тот самый безумный огонёк, который появлялся у него исключительно при наличии свежей, сенсационной сплетни. Он не стал ни с кем здороваться и направился прямиком к нам, без церемоний плюхнувшись на подлокотник моего кресла.

— Вы не поверите, что сейчас творится в Больничном крыле! — выпалил он, резко понизив голос, чтобы не привлекать внимания остальных.

— Что там? — глухо спросил Шон, не поднимая головы от эссе.

— Блэк в Больничном крыле, — выдохнул Роберт. — С восьми вечера. Мадам Помфри закрыла палату и никого не пускает.

Я отложил перо. С кончика пера всё-таки сорвалась капля чернил и расплылась на пергаменте уродливой кляксой.

— С чем он там?

— Проклятие, — Роберт произнёс это слово с благоговением коллекционера, нашедшего редчайший артефакт. — Никто не знает точную формулу. Но из абсолютно достоверных источников... — он выдержал театральную паузу, — Блэк сейчас от макушки до пят покрыт густой чёрной шерстью. Длиной в палец! И под этой шерстью всё чешется так, что он раздирает кожу в кровь. Помфри не может это снять. Говорят, заклятие имеет сложную многоуровневую структуру.

Роберт наклонился ещё ближе, почти заговорщически:

— По слухам... это Прюэтты.

Шон наконец оторвался от пергамента. В его глазах блеснуло искреннее удовлетворение.

— Прюэтты?

— Они самые, — кивнул Роберт. — Прямо в гриффиндорской гостиной, около семи вечера. Очевидцы говорят, что братья чего-то от Блэка требовали — то ли извинений перед кем-то, то ли обязательств чего-то впредь не делать. Блэк отказался. Гидеон, как старший, сказал что-то вроде: «Это было твоё решение», — и они оба одновременно наложили на него это проклятие. Профессор Макгонагалл прибежала через четверть часа, но к этому моменту Блэк уже катался по полу. Шерсть, говорят, отрастает заново каждые двадцать минут, даже когда её пытаются срезать.

— А Поттер? — спросил Шон, и в его голосе прорезался мстительный металл.

— Поттер тоже отличился, — хмыкнул Роберт. — Прюэтты официально отстранили его от январского матча. Сказали что-то вроде: «Не можешь сдержать слово и соблюдать дисциплину — значит, не можешь играть в команде». Он, когда Прюэтты вышли, разнёс половину спальни. По слухам, разбил три кровати, опрокинул шкаф и расколол вдребезги собственный сундук. Макгонагалл к тому времени уже разбиралась с Блэком, так что заодно лишила Поттера баллов и оставила на отработки до конца семестра.

В нашей маленькой нише у камина на одну долгую секунду воцарилась тишина. Шон медленно закрыл чернильницу.

— Поделом, — веско сказал он.

— Поделом, — нейтрально подтвердил Роберт.

Удобно устроившись на краю моего кресла и впившись в нас любопытным взглядом, он добавил:

— Ну, колитесь. Что у вас днём в коридоре произошло? Я слышал только обрывки. Мне нужны детали!

Пока Шон неохотно пересказывал Роберту события у кабинета зельеварения, я откинулся на спинку кресла и уставился на пламя. Мои мысли были далеко отсюда.

Сириус Блэк проведёт ближайшие сутки — а может, и трое — в Больничном крыле, пытаясь понять, как ему теперь, после подобного унижения, смотреть в глаза собственному факультету. Поттеру придётся переварить отстранение от матча, он не дурак и прекрасно понимает, что капитан не передумает, значит он не сыграет в январском матче. Питер Петтигрю будет сидеть тише мыши, боясь попасть под горячую руку. А Люпин, их единственный голос разума, выйдет от мадам Помфри разбитым после полнолуния и просто не успеет удержать друзей от глупостей.

В течение следующих дней внутри этой четверки будет вариться и настаиваться ядовитая, слепая ярость. Отомстить Прюэттам они не смогут — старшекурсники слишком сильны магически и обладают непререкаемым авторитетом. Напасть на них — чистой воды самоубийство.

Но ярость всегда ищет выход.

Этой ночью я долго лежал без сна, глядя в тёмный потолок над своей кроватью. За окном Башни бесшумно кружился густой зимний снег, заметая следы на тропинках Хогвартса.

«Это ещё не конец», — билась в висках холодная, кристально ясная мысль.

И я точно знал, что следующие шаги они обязательно сделают. Они ударят по тем, до кого смогут дотянуться без риска нарваться на мгновенную расправу.

По нам с Шоном.