Гетерохромия судьбы

Северус Снейп

К первой субботе ноября свинцово-серое небо над Хогвартсом опустилось так низко, словно вознамерилось раздавить нас ледяной тяжестью. Пронизывающий, сырой ветер, настоянный на стылой воде Черного озера, безжалостно заползал на трибуны, забираясь под одежду и заставляя студентов глубже кутаться в тяжелые шерстяные мантии. Жёлтая трава, прибитая утренним морозом, ярко поблёскивала тонкой ледяной коркой; на деревянных перилах трибун кое-где успели застыть капли, превратившиеся в крохотные мутные жемчужины. Над дальним берегом стоял низкий, плотный туман, в котором по самые верхушки свай тонул лодочный причал, и эта серая пелена, медленно покачиваясь, стелилась над водой так, словно ждала своего часа.

Идеальная погода для того, чтобы укрыться в библиотеке у окна или, на худой конец, сесть в кресло факультетской гостиной поближе к камину, вооружившись обжигающим чаем и старым томом «Сильнейших ядов Средневековья». И абсолютно неподходящая для того, чтобы три часа кряду торчать на продуваемых всеми ветрами деревянных скамьях, наблюдая, как десять идиотов верхом на мётлах пытаются загнать кожаный мяч в кольцо, двое других идиотов с битами пытаются проломить им черепа, а ещё двое, самые безнадёжные, ищут крошечный золотой шарик, который физически невозможно разглядеть на фоне этой серой хмари.

Но сегодня был первый в сезоне матч — Гриффиндор против Слизерина. И остаться в замке для слизеринца означало расписаться в собственной несостоятельности. Или, как любила выражаться наша факультетская элита, «признать себя ничтожеством».

Я сидел почти в самом центре зелёного сектора, глубже зарывшись озябшим подбородком в колючий шерстяной шарф, и наблюдал за тем, как стадион постепенно сходит с ума. Воздух вокруг гудел, вибрировал от криков, трещоток и топота сотен ног по деревянному настилу.

Слизеринская трибуна вокруг меня гудела ровным, низким, недовольным гудением — таким, какое у нас на факультете заменяет открытое выражение чувств. Никто не вопил, никто не пускал петарды. Небольшая группа студентов сдержанно и лениво размахивала флагами с символикой факультета. Но скорее для проформы, чтобы обозначить присутствие, нежели по-настоящему «болеть». Несколько старшекурсниц у перил не торопясь поправляли друг другу шарфы, обсуждая последние сплетни. Пара первокурсников в дальнем углу пихалась локтями за лучшее место, но делала это так, чтобы их не было слышно.

Мой взгляд скользнул по тошнотворно-пёстрой, алой трибуне напротив. Гриффиндор шумел так, как умеет шуметь только Гриффиндор: оглушительно и абсолютно искренне.

Их сектор выглядел сплошной красно-золотой стеной — флаги, шапки, шарфы, размалёванные щёки. Кто-то соорудил из чьей-то простыни огромное знамя, на котором крупные строчки переливались вырвиглазными оттенками алого, оранжевого и золотого. Кто-то из дружков Поттера явно пытался наложить на ткань сложные чары, чтобы она мерцала в нужном ритме, но, учитывая, откуда у них росли руки, прочитать это непотребство я смог лишь с третьей попытки:

«Зелёные шарфы прибиты к земле,

Когда наш Поттер парит на метле!

Ваш Вратарь испугался и сник —

Распишитесь в ничтожестве прямо в этот миг!»

Знамя держали Люпин и Петтигрю. Люпин с одной стороны — неуклюже, на вытянутых руках, явно страдая от ледяного ветра, кусающего пальцы. А Петтигрю — с другой, суетливо подпрыгивая на месте от нетерпения и то и дело норовя уронить тяжелый край ткани себе на голову. Блэк возвышался прямо за их спинами. Даже сквозь разделявшее нас расстояние стадиона я видел, как он надрывается, раздавая команды. Сам Сириус при этом сжимал в одной руке древко флага, который был намного крупнее всех прочих на трибуне, и время от времени взмахивал им с таким азартом, что окружающие гриффиндорцы пригибались, опасаясь схлопотать по уху или затылку.

Я перевёл взгляд правее и увидел Лили.

Она стояла у самых перил. Её щёки, обычно бледные, сейчас горели от мороза и азарта, а темно-рыжие волосы развевались на ветру. В каждой руке она держала по флажку и махала ими с яростным, почти пугающим энтузиазмом. А рядом с ней... Я даже прищурился, не сразу поверив своим глазам.

Рядом с Лили подпрыгивала Мэри Макдональд.

Она была маленькой, чуть полноватой шатенкой с большими карими глазами и ровным, тихим голосом. Она вообще была удивительно молчаливой особой, словно мышь — за всё время учёбы я слышал её на уроках разве что несколько раз, и всегда это были предельно сдержанные реплики. Я даже думал, что она попала на Гриффиндор по ошибке Шляпы и, будь это возможно, её бы на втором курсе перевели к хаффлпаффцам.

Я ошибался. Сегодня Мэри Макдональд предстала в ином свете.

Она стояла в красно-золотой шапке, нахлобученной по самые брови. Лицо у неё было разрисовано двумя широкими полосами — красной и жёлтой — наискось через каждую щёку. Я не сразу сообразил, откуда мне знаком этот образ. А потом память услужливо подкинула картинку из детства. Мы с Элише зачитывались старыми, истрёпанными книгами Майна Рида из библиотеки Гринбергов. И в этих книгах были индейцы, которые, выходя на тропу войны, перед боем размалёвывали себе лица очень похожим образом.

Мэри Макдональд в этот момент кричала.

Она не просто болела — она кричала так, как кричат только люди, для которых каждый забитый Гриффиндором гол становится лично значимым событием. Я наблюдал за ней со своей трибуны и думал, что совершенно не удивился бы, если бы прямо сейчас эта тихая мышка перелезла через перила, спустилась на поле с томагавком наперевес и попыталась снять пару скальпов с «бледнолицых» оппонентов с моего факультета.

От этой абсолютно абсурдной, но живописной мысли губы у меня сами собой дёрнулись в короткой, искренней усмешке.

Отведя взгляд от львиного безумия, я посмотрел левее — туда, где спокойным морем пестрели сине-желтые цвета Ревенкло и Хаффлпаффа.

Элише сидел в плотном кольце воронов, между своим вечно сонным соседом Шоном, вырядившимся сегодня в нечто нелепо-полосатое, и Мартой Эббот. Они о чём-то увлечённо спорили, и я видел, как Элише запрокинул голову и заразительно, открыто рассмеялся над какой-то шуткой Шона.

Где-то под ребрами шевельнулось глухое, тянущее желание: просто встать, спуститься по деревянным ступеням, пересечь трибуны и сесть рядом с ними. Но я не сдвинулся с места.

Люциус Малфой, сидевший на несколько рядов выше в окружении своей свиты, ещё в прошлом году ясно дал мне понять: факультет, скрипя зубами, смирился с моим упрямым «дружеским» общением с «грязнокровками». Но публичный демарш — вроде того, чтобы пересесть к Гиллу или, упаси Моргана, к Эванс на первом матче сезона, на глазах у всех — мне бы не простили никогда. Меня бы просто сожрали. Элише прекрасно знал всё сам, поэтому даже не заикался о том, чтобы пойти на стадион вместе.

Я продолжал смотреть на профиль друга, подмечая, насколько он сейчас расслаблен. Плечи опущены, в движениях нет нервозности. Я слишком хорошо помнил, каким измученным, пепельно-серым от липкого страха он был последние недели.

Тот вторник врезался в мою память в мельчайших, болезненных подробностях. То, как побелели его пальцы, судорожно выхватившие письмо у почтовой совы за завтраком. То, как он впервые за два курса не явился на урок. Я сидел на Истории Магии, физически ощущая, как утекают минуты. Мысль сорваться с места билась в висках — я был уверен, что призрачный Биннс не заметит ничего, даже если из класса посреди занятия разом выйдут четверо студентов. Но тяжелые, внимательные взгляды однокурсников пригвождали к стулу; показать им свою панику значило показать слабость. Терпения хватило ровно до удара колокола. Завернув за первый же угол, я сорвался на бег.

Бежал я так, как не бегал никогда в жизни. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, и билось оно так сильно, что в коридорах третьего этажа я начал терять равновесие. На седьмом я уже не дышал — я хрипел. Когда я ввалился в Выручай-комнату, в первое мгновение мне показалось, что лаборатория плывёт.

И только потом, когда зрение прояснилось, я увидел его.

В этот момент моё сердце пропустило удар.

Это была не метафора. Я физически почувствовал, как в грудной клетке что-то вздрогнуло, замерло на полсекунды и потом запустилось снова.

Впервые за почти девять лет нашего знакомства я увидел Элише Гилла абсолютно беззащитным. Было заметно, что он плакал. Но я знал, Гилл не плакал никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я перебирал в голове все ситуации из прошлого и не находил ни одной, где бы он проронил хоть слезу.

Даже в тот день, когда мы прятались на заброшенном заводе на окраине Коукворта после стычки с местной шпаной Питера Райта. Драка вышла скверная: их было шестеро, нас — двое; они были старше и крупнее, мы — мельче. Райт схватил старый черенок от швабры миссис Гольдштейн — тот самый, из которого мы с Элише пытались что-то смастерить. И с размаху ударил им по моему колену. Я упал. А Элише, выкрутившись из захвата ещё двоих, бросился ко мне и в этом броске вывихнул себе правое запястье. Они после этого почему-то отступили — может, испугались крика, может, увидели, как у меня по ноге хлещет кровь, — и мы остались в полутёмном цеху одни.

Эстель ни в коем случае не должна была увидеть ни моё колено, ни его запястье. Эстель бы поседела за один вечер. Поэтому при свете единственной уцелевшей на заводе лампы, среди ржавых каркасов старых станков, мы сами обрабатывали мое колено и вправляли ему этот вывих. С моим коленом разобрались быстро. А с запястьем... Я намертво держал его руку у локтя; он стиснул зубы так, что я слышал их скрип, впился ими в край моей старой кофты, которую я снял и сунул ему в рот, чтобы он не заорал. И он сам, одним резким движением, провернул кисть. У нас получилось со второй попытки. Он не издал ни звука. В его глазах не было ни слезинки. Там плескалась только злая, упрямая решимость. Запястье потом ещё неделю ныло, но Эстель так ничего и не узнала.

И вот этот же Элише — теперь, в двенадцать, в Выручай-комнате на восьмом этаже Хогвартса — плакал.

Я тогда не успел ничего сообразить. Я просто бросился к нему и обнял так, как никого в жизни не обнимал, потому что в голове билась одна-единственная мысль:

«Эстель умерла».

Я был уверен. Я был совершенно уверен, что она мертва. Потому что иначе двенадцатилетний Элише Гилл, которого я знал больше девяти лет, ни за что не стоял бы у нашего стола с мокрыми щеками.

Если уж говорить с самим собой начистоту, Эстель давно перестала быть для меня просто матерью друга. Эйлин любила меня ровно настолько, насколько ей позволяла её собственная исковерканная, сломанная жизнь. Эстель же любила так, как позволяло её огромное сердце, а в её сердце никаких ограничителей не было вовсе. Она была единственным взрослым в этом проклятом мире, кто смотрел на меня с нежностью и заботой, не примешивая к ним ни жалости, ни вины, ни усталости. И когда выяснилось, что с ней всё в порядке, что она просто ждет ребенка... Облегчение было таким мощным, что у меня подкосились ноги.

— Дамы и господа! Добро пожаловать на первый матч сезона!

Над стадионом разнёсся магически усиленный, бодрый, нагловатый голос. Я моргнул, выныривая из воспоминаний. Комментаторскую будку привычно оккупировал Роберт Хиллард, шестикурсник с Ревенкло. Он захватил этот пост еще на третьем курсе благодаря непробиваемой наглости и пугающему, неисчерпаемому запасу личных секретов каждого игрока. Многие клялись проклясть его после матчей за длинный язык, но Хиллард оставался бессменным голосом стадиона.

— С вами Роберт Хиллард, и я обещаю быть настолько объективным, насколько мне позволит моя природная предвзятость! — эхом разнеслось над полем.

Профессор Макгонагалл, сидевшая прямо за ним в преподавательском секторе, предупреждающе зашипела, но профессор Флитвик, устроившийся рядом, лишь весело рассмеялся, потирая маленькие ладошки. На нем была гигантская синяя шапка с помпоном, которая по объёму явно превосходила его собственную голову. Он, единственный из всего преподавательского состава, сжимал в руках крошечный разноцветный флажок своего факультета.

Я скользнул взглядом по ложе почётных гостей.

По центру восседал директор Дамблдор. Его длинная серебряная борода сегодня была заплетена в толстую косу, чтобы не трепал ветер; поверх привычной тёмно-фиолетовой мантии лежал тёплый плед, аккуратно подвёрнутый под коленями, — ровно так делают пожилые люди, опасающиеся сквозняков. По левую руку от директора сидел Слизнорт, закутанный в шарф, с маленькой серебряной фляжкой в руке. Благодушное выражение его лица явно свидетельствовало о том, что во фляжке плещется отнюдь не ромашковый чай.

Рядом с ним сидел крепкий немолодой мужчина в дорогом плотном чёрном плаще с меховым воротником. За стеклами его очков прятался очень знакомый разрез глаз. Я не сразу понял, кто это, — а потом сообразил. Флимонт Поттер. Отец Поттера-младшего. Тот самый известный зельевар, владелец патента на «Простоэйр», человек, чьё имя стояло на обложке продвинутого справочника, который мы с Элише штудировали всё прошлое лето. Слизнорт держал его под локоть с той специфической, угодливой хваткой, с которой держат исключительно важных спонсоров, и что-то оживлённо ему вещал, активно жестикулируя свободной рукой.

В крайнем правом углу ложи, как обычно занимая почти два зрительских места, сидел лесничий Хагрид. На нём была невероятная конструкция из, кажется, шести разных шарфов; пар изо рта поднимался такими внушительными клубами, что Хагрид сам себе казался маленьким локомотивом. Он нервно крутил в пальцах огромную деревянную трещотку — судя по форме, собственного производства — готовясь, вероятно, оглушить весь стадион при первом же голе. Угадать, за кого он болеет, было невозможно. Хагрид искренне болел за всех студентов сразу.

Чуть в стороне от других преподавателей устроилась Помона Спраут в коричневой шерстяной мантии, а рядом с ней — мадам Помфри в безукоризненно белом переднике и чепчике. Её знаменитая медицинская сумка стояла у ног, и целительница была готова к любому развитию событий. Учитывая специфику игры, у нее были на это все основания.

В самом верхнем, продуваемом углу балкона, обособленно от всех, стоял профессор Кеттлбёрн. Деревянный левый протез он предусмотрительно держал на весу, чтобы случайно не покалечить соседку справа. Он, по обыкновению, выглядел так, будто на трибуну забрел случайно, по пути из загона с какими-то смертельно опасными тварями.

— Встречайте, команды выходят на поле! — завопил Хиллард, и трибуны взорвались фонтанами зелёных и красных искр.

Из двух дальних арок посыпались игроки. Они шли парами, чётким строем; во главе шествия вышагивали капитаны. Пока они шли, Хиллард представлял каждого поимённо, торопясь вывалить на нас всю подноготную. Мне это всегда казалось верхом идиотизма — на факультетах и так прекрасно знали своих в лицо, а игроков команд соперников — ещё лучше.

— Слизерин! — взревел комментатор, и наша трибуна приготовилась к худшему. — Охотники: Адриан Маркс, седьмой курс, — будьте осторожны, ребята, мистер Маркс знаменит тем, что совершенно случайно попадает бладжером в загонщиков! Даже в собственных! Гектор Уолш, шестой курс! И Эван Розье, шестой курс — да-да, тот самый Розье, за которого, по моим сведениям, на трибунах сегодня болеет младший кузен-первокурсник в шапке, наверное, ещё их прабабушки!

С первого ряда слизеринской трибуны кто-то — судя по голосу, тот самый кузен — обиженно охнул. На рядах вокруг тихо, по-слизерински, фыркнули.

— Загонщики: Кастор Монтгомери, седьмой курс, и Бирк Эйвери, шестой. Вратарь и капитан — Гектор Грэхем, шестой курс, в представлении не нуждается. И, наконец, ловец... — голос Хилларда сочился ядом. — Мистер Тиберий Рейнольдс, шестой курс, который, судя по всему, за лето съел слишком много пудингов! На метле, по моим данным, последней модели «Нимбус 1500», заботливо подаренной ему в этом году дражайшей бабушкой. Будем надеяться, что бабушкин подарок поможет ему наконец поймать хоть что-нибудь, кроме подола собственной мантии.

С гриффиндорской трибуны докатился издевательский хохот. Рядом со мной кто-то из старшекурсников грязно выругался сквозь зубы.

— Хиллард! — рявкнула Макгонагалл.

— Я констатирую технические характеристики метлы, профессор! А теперь — Гриффиндор!

Львиная трибуна взревела в ответ так, что у меня на несколько секунд заложило уши.

— Капитан и охотник — Гидеон Прэутт, седьмой курс! Охотник, родной брат-близнец капитана — Фабиан Прэутт, седьмой курс! И да, если кто-то из вас помнит наш прошлый сезон без них — нет, дорогие зрители, память вас не подводит. Эти джентльмены ровно год, по слухам, провели на домашнем обучении у двоюродного деда в Ирландии — да-да, у того самого Прэутта, чьё имя украшает учебники по дуэлингу. Так что Слизерину сегодня, полагаю, обещают весёлый матч...

Рядом со мной и чуть позади зашелестели злобные шепотки.

— Ага, конечно, на домашнем обучении, — с холодным презрением выговорил Макнейр.

— Я слышал, они подали заявление Дамблдору и вернулись на седьмой курс лишь для того, чтобы спокойно сдать ЖАБА и не возиться с самостоятельной подготовкой, — отозвался Уилкс.

— Пффф, — фыркнул кто-то, — как будто это такая большая тайна. Меня больше удивляет, почему Хиллард — вечный всезнайка и сплетник — не объявит сейчас во всеуслышание, что их не было лишь потому, что их мать заболела сначала после выходки их сестрицы, а потом окончательно слегла, когда та умудрилась ещё и родить от этого нищего предателя крови Уизли.

Я медленно повернул голову.

Голос принадлежал Алекто Кэрроу — маленькой, костлявой третьекурснице с тонкими чертами лица и тем особым, наследственным презрительным изгибом губ, который, как говорили в их семье, передавался только по женской линии. Сидела она через два ряда от меня и говорила негромко, но при этом предельно отчётливо — так, чтобы услышали все, кому положено.

Мать Прэуттов действительно, по слухам, тяжело перенесла свадьбу дочери: слегла с нервным расстройством, перешедшим в более серьёзные диагнозы. Окончательно её свалили двое внуков — Билл, родившийся в семидесятом, и Чарли, появившийся на свет буквально перед прошлым учебным годом.

Прэуттам, видимо, пришлось остаться дома — ухаживать за матерью и разбираться с тем, что в их большой ирландской семье называлось «домашними обстоятельствами». «Стажировка у деда» была, скорее всего, лишь официальной ширмой для Министерства, чтобы их отсутствие оформили как «домашнее обучение» и позволили вернуться в свой класс, а не на курс ниже.

Я молча слушал реплики Кэрроу и думал о том, что у нас на факультете знают о чужих семьях больше, чем эти семьи знают о себе сами.

Хиллард тем временем надрывался, ничего из этого не слыша:

— О, а вот и наша главная сенсация сезона, дорогие зрители! Второкурсник в основном составе сборной — впервые за последние восемнадцать лет! Встречайте: Джеймс Поттер! Тот самый Поттер, чей папа прямо сейчас сидит рядом с профессором Слизнортом и, кажется, соглашается на третью чашку чего-то крепкого! Поттер смотрится на фоне старших товарищей настолько компактным, что, надеюсь, его не сдует первым же порывом шотландского ветра!

— Хиллард!

— Это факты, профессор!

Маленькая фигурка Джеймса Поттера действительно выделялась из общего строя. Рядом с Прэуттами — двумя высокими, рыжими, плотно сложенными семикурсниками — он выглядел почти комично: тонкий, угловатый, с торчащими во все стороны волосами, а мантия болталась на нём как на вешалке. Но шёл он на удивление спокойно, не глядя ни вправо, ни влево.

— Загонщики! — продолжал Хиллард. — Дэниел Браун, шестой курс, прозвище «Кочерга» за специфику работы с битой! И Эдгар Торн, пятый курс, который у нас, по слухам, оч-чень неплох в чарах — оч-чень... — комментатор выдержал заговорщицкую паузу и добавил: — Спрашивайте подробности у Эммы Лэнгли, она у нас в этой области главный экспе...

— ХИЛЛАРД!

— Молчу! Молчу!

— Вратарь, — продолжил он, отдышавшись, — Стивен Уоррен, пятый курс! Наш скромный, наш молчаливый — единственный из всей команды, кто ни разу за неделю не пробовал ко мне подойти с просьбой не упоминать его в шутках! Спасибо, Стивен, мы это ценим!

Уоррен показал Хилларду крайне выразительный жест, который на трибунах встретили радостным гоготом.

— И, наконец, ловец! — Хиллард понизил голос. — Дамьен Прескотт, шестой курс. Уже два года в составе. И уже два года — на грани отчисления из команды. Дамьен, мы все в тебя верим.

Команды выстроились друг напротив друга в две шеренги. Мадам Хуч стояла в центре, рядом с ней были запертые ящики с мячами. Она была в своей обычной чёрной судейской форме, и ветер на середине поля заставлял её короткие седеющие волосы стоять торчком ещё больше обычного. В руке она сжимала свою любимую старую метлу с потёртой рукоятью. Резкий свисток заставил трибуны притихнуть — слизеринскую быстрее, гриффиндорскую медленнее.

— Капитанам команд! — гаркнула она обкатанным годами голосом. — Пожать друг другу руки!

Гектор Грэхем сделал шаг вперёд. Он был на голову ниже Прэутта, плотнее, с короткой шеей и тяжёлыми плечами, и его рука, сжимавшая рукоять метлы, казалась каменной. Рукопожатие вышло коротким и злым: Грэхем сжал пальцы Гидеона так, что у того побелели костяшки — это было заметно даже с моей трибуны.

Но рыжий гриффиндорец в ответ лишь криво, издевательски усмехнулся. Грэхем коротко выдохнул через зубы и разжал пальцы.

Мадам Хуч отрывисто напомнила правила и крикнула:

— ИГРОКИ! ПО МЁТЛАМ!

Она пнула сундук, выпуская бладжеры и снитч, а затем подбросила красный квоффл. Мяч мощно взмыл вверх, и одновременно со свистком игроки сорвались с мест.

Матч начался.

За первые тридцать секунд я успел отметить три вещи.

Первое — Прэутты были пугающе хороши. Они не просто играли в пас, они буквально двигались как единый организм с двумя головами, четырьмя руками и двумя мётлами. Гидеон выхватил квоффл, не глядя швырнул его за спину — туда уже летел Фабиан, который перехватил мяч, не сбавляя скорости, развернулся на сто восемьдесят градусов и без предупреждения послал его обратно. Наш охотник Адриан Маркс, бросившийся наперерез, оказался зажат ровно между ними и, не успев сориентироваться, остался ни с чем, выглядя полным идиотом.

Второе — Джеймс Поттер на их фоне действительно казался крошечным. Он был нормального роста для второкурсника, во всяком случае, выше меня, но маневрировал между тяжеловесными пятикурсниками с такой легкостью, словно законы гравитации на него не распространялись.

И третье — Слизерин с самого начала сделал ставку на грязную игру.

Это был не легкий толчок локтем при обгоне. На первой же минуте Маркс технично въехал локтем в челюсть Фабиану. Уолш ударил древком под колено Гидеону. А наш загонщик Монтгомери, вместо того чтобы защищать своих, отправил тяжеленный чугунный бладжер прямо в спину Поттеру, летящему без мяча. Удар целил точно между лопаток. Поттер чудом успел рухнуть на черенок метлы, бладжер просвистел в дюйме от его позвоночника и едва не снес голову гриффиндорскому ловцу Прескотту. Тот, надо отдать ему должное, увернулся с такой грацией, что я впервые усомнился: возможно, его держат в составе не зря.

— ШТРАФ! — заорала Хуч так, что чуть не сорвала связки. — Слизерин! Нападение на игрока без мяча! Пенальти!

— На исполнение выходит Гидеон Прэутт, — с удовольствием прокомментировал Хиллард.

Грэхем с каменным лицом завис перед кольцами. Прэутт прищурился, сделал ложный замах и...

— ГОЛ!

Алая трибуна взорвалась.

Мэри Макдональд издала боевой клич такой силы, что его, вероятно, услышали в Хогсмиде. Лили скакала рядом, обнимая её и отчаянно размахивая флажками. Сириус Блэк за её спиной едва не уронил Петтигрю с трибун. Знамя с ужасными стихами подскочило вверх и снова опало — Люпин, кажется, окончательно отчаялся удержать его ровно.

Игра превратилась в изматывающую мясорубку.

Прэутты слаженно, изящно, почти танцуя, гоняли квоффл между собой и Поттером. Джеймс вписывался в их рисунок странно: он ещё не умел отдавать такие длинные, выверенные пасы, но брал другим. Поттер обманывал. Он делал ложный финт корпусом, заставлял Маркса или Уолша сместиться, открывая зону, и совершенно беззаботно отправлял квоффл за их спины тому из братьев, кто оказывался у дальнего кольца. К двадцатой минуте он забил гол сам — мощным ударом снизу под верхнее кольцо, с такого угла, откуда Грэхем не смог бы достать мяч даже на метле последней модели.

Стадион снова взревел.

— И да, дорогие зрители, ваш покорный слуга подтверждает: исторический момент! — пел Хиллард под рев стадиона. — Первый гол Джеймса Поттера в его первом же матче! Поттер-старший, по моим данным, сейчас утирает скупые мужские слезы! А профессор Слизнорт убеждает его, что мог бы стать деканом его сына, если бы Шляпа не была так упряма!

— Хиллард!!!

Я машинально поднял глаза на ложу и убедился, что комментатор почти не преувеличивал. Флимонт Поттер уже не сидел: он стоял у самых перил, сжимая в кулак правую руку в перчатке. На его лице цвела тихая, безгранично гордая отцовская улыбка. Слизнорт аплодировал так рьяно, что фляжка в его руке опасно покачивалась.

Слизерин ответил довольно скоро. Розье набрал высоту, неожиданно бросил квоффл через всё поле, и Маркс с очень неудобного для гриффиндорского вратаря угла вколотил мяч в среднее кольцо, едва не выломав Уоррену руку. Зеленая трибуна отреагировала скупыми, солидными аплодисментами. Сидящий рядом Пьюси удовлетворенно кивнул.

И вместе с этим назревала главная проблема: наш ловец, Рейнольдс, за полтора часа так и не сделал ни одной попытки поймать снитч. Он его просто не видел.

Прескотт тоже его не видел, но гриффиндорец хотя бы летал. Он петлял, пикировал, проверял каждый золотистый блик на трибунах. Рейнольдс же просто кружил высоко над полем на своём «Нимбусе 1500», как сытая сова, лишь изредка закладывая плавный вираж, чтобы сымитировать активность.

— ...и Рейнольдс продолжает увлекательное патрулирование периметра! — язвил Хиллард. — Кажется, дорогие зрители, наш слизеринский ловец сегодня решил всерьёз отнестись к названию своей метлы и просто немного полетать в облаках. И, между нами говоря, не сделать сегодня ничего большего. «Нимбус 1500» — идеальный выбор для созерцания шотландской осени, дорогие зрители!

— Я тебя сейчас Авадой сшибу, ублюдок, — отчетливо прошипели из глубины слизеринских рядов.

— Кто-то на трибунах не ценит мои объективные комментарии! — тут же пожаловался Хиллард зрителям.

К концу второго часа Гриффиндор вёл сто десять — сорок.

К концу второго с половиной — сто сорок — семьдесят.

Гидеон забил два гола подряд, Фабиан — ещё один с блестящей подачи Поттера. Стадион уже не делился на гриффиндорский рёв и слизеринское молчание; стадион ревел в основном гриффиндорски. Знамя с ужасным пёстрым стишком в поддержку Поттера к этому времени держала уже одна Мэри Макдональд: Люпин с Петтигрю свалили ткань на колени Блэку и пошли греться. Мэри удерживала полотно на вытянутых руках и продолжала скандировать с такой яростью, что я всерьёз забеспокоился за её голосовые связки.

Игра затягивалась. Ветер крепчал, швыряя в лица игроков колючую ледяную крошку. А затем я почувствовал запах. Резкий, стылый запах мокрого ила и гниющих водорослей.

С Черного озера потянуло туманом. Сначала из-за дальней башни показалась серая стена, а затем, буквально за три минуты, этот плотный, непроницаемый туман накатился на стадион.

Хиллард осекся на полуслове.

— ...дорогие зрители, — медленно произнёс он, и в его голосе впервые за весь матч прозвучало искреннее удивление, — кажется, у нас погодные сюрпризы...

Туман дошёл до края поля. Он съел сначала дальние ворота — те, на которых стоял Уоррен. Потом — дальний край трибун. Потом начал подниматься. Через минуту над полем висела плотная серая каша, в которой нельзя было разглядеть даже мётлы игроков, не говоря уже о Снитче.

Хуч заметалась внизу — я видел её только по чёрному пятну, мелькавшему в сером.

— ИГРОКИ — ВНИЗ! — прокатился над стадионом её свисток, и игроки один за другим стали аккуратно, неуверенно спускаться. — МАТЧ ОСТАНОВЛЕН!

Наша трибуна выдохнула с мрачным облегчением. Гриффиндорская, напротив, взвыла от возмущения — они хотели продолжить.

Мадам Хуч с земли крикнула что-то в сторону преподавательской ложи, чего я не расслышал, и подняла руку. Из учительской ложи поднялся Дамблдор и плавно кивнул. Тут же был принят официальный судейский вердикт.

— Внимание, зрители! — снова раздалось с комментаторской вышки, и Хиллард говорил теперь без всяких шуток, очень собранно. — Ввиду нулевой видимости матч объявляется завершённым по правилу четырнадцатого пункта судейского кодекса школьных матчей: при невозможности продолжения и при значительной разнице в счёте судья имеет право зафиксировать результат на момент остановки. Снитч на этом матче не пойман. Окончательный счёт: Гриффиндор — сто сорок, Слизерин — восемьдесят. Гриффиндор побеждает по очкам за счёт игры охотников!

На долю секунды повисла тишина. Потом туман содрогнулся от торжествующего рёва гриффиндорской трибуны. Над белёсой пеленой с хлопком расцвела алая магическая петарда — кто-то, скорее всего Блэк, салютовал победе.

Я перевёл взгляд на преподавателей.

Профессор Макгонагалл аплодировала.

Делала она это сдержанно — одной ладонью о другую, без вскрика, без улыбки, с тем самым тонко поджатым ртом, который у неё означал высшую форму гордости. Но я видел, как сильно она прижимала пальцы друг к другу при каждом хлопке.

Директор Дамблдор сидел очень прямо, очень спокойно, и в его глазах за стёклами очков-полумесяцев читалось обычное директорское довольство — то самое, которое у него выражалось одинаково для гриффиндорской победы и для слизеринской.

Флимонт Поттер уже стоял у перил учительской ложи. Стоял молча, не махая, не крича — только смотрел вниз, на поле, где между серых клубов тумана мелькала маленькая фигура его сына. Его подбородок был чуть приподнят. Хагрид, в нарушение всяких приличий, размахивал своей деревянной трещоткой так, как болельщик мог бы размахивать ею на чемпионате мира, — ничуть не сдерживаясь.

Я поднялся, пряча окоченевшие руки в карманы мантии, и вместе с мрачной толпой слизеринцев потянулся к выходу. Спускаясь по узкой деревянной лестнице вместе со всем нашим невесёлым контингентом, я слышал, как вокруг ворчат.

— ...на следующий сезон надо менять ловца. Этот никуда не годится.

— ...мы тебе говорили ещё в прошлом году. На метле он не летает, он на ней сидит.

— Бабушка ему «Нимбус 1500» подарила, бабушка пусть и играет за него.

— Грэхем что — слепой? Он же его на пробах брал. Когда у нас были живые ловцы — Сметвик с Каслтоном — мы их обоих выпустили в команду, а Сметвик уже Воронов обыгрывал на втором курсе. А этот — позорище. С такой ставкой на ловца невозможно выигрывать.

— Будь у Слизерина свой Прэутт — и без ловца бы выиграли.

— Да заткнись ты, у нас охотники сегодня не играли, а пытались убить кого-нибудь и сели в лужу...

Я молча шёл вниз по скользким от инея ступенькам. Мне не было никакого дела до их злости. Внизу, у самой нижней площадки, я оглянулся ещё раз.

Над полем уже почти ничего не было видно. Но где-то в дальнем конце, возле трибун Гриффиндора, весь факультет подбрасывал в воздух своего капитана — Гидеона Прэутта, — и тот, размахивая руками, отчаянно пытался удержать на голове красно-золотую шапку, которую все остальные пытались с него стряхнуть. Поттер-младший рядом с ним просто стоял, отдыхая, опершись на свою метлу обеими руками. У него был вид смертельно уставшего, но абсолютно счастливого человека. Но мне было на всё это плевать.

Мой взгляд снова, в последний раз за этот матч, скользнул в сторону трибуны Воронов. Элише уже спускался по лестнице, кутаясь в свой синий шарф, что-то увлечённо рассказывая Шону. Марта шла на полшага впереди, обернувшись, и слушала, прикрыв рот варежкой, — Марта всегда так делала, когда смеялась.

Я подумал, что мне очень хочется в нашу с Элише лабораторию. К тёплому камину. К ровному булькающему котлу. И — главное — к моему лучшему другу, который через час всё равно туда придёт, потому что Элише Гилл никогда не пропускает наши встречи.

Я плотнее натянул серебристо-зелёный шарф на нос, отворачиваясь от ревущего стадиона, и быстрым шагом направился к замку.

Ура, у меня получилось, ребята! Описать квиддич оказалось тем еще вызовом для моего воображения, особенно учитывая, что я не эксперт в правилах игры. Но искренне надеюсь, что мне удалось передать нужную атмосферу, и вы сможете ярко представить себе этот матч! Жду ваших отзывов)))