Часть 62
Элише Гилл.
Вечер понедельника опускался на Хогвартс медленно и неохотно. За высокими стрельчатыми окнами замка небо постепенно наливалось плотной, глубокой шотландской синью. В этой бархатной выси одна за другой проступали первые звёзды — ясные, холодные и колкие, похожие на кончики наточенных серебряных игл. На дальних башнях то точечно, то цепочкой загорались огни: где-то старосты уже зажигали люмосы для раннего обхода, где-то в звенящей тишине пустых галерей Аргус Филч, шаркая стоптанными ботинками, хрипло звал свою миссис Норрис, а где-то испуганно заметался по коридору очередной первокурсник, потерявший дорогу из библиотеки в сумерках.
Хогвартс дышал привычной, размеренной жизнью. Сквозь толстые стены доносился приглушённый, взрывной смех из гриффиндорской гостиной; за стёклами подземных окон Слизерина в озёрной воде завораживающе, почти гипнотически перебирал щупальцами огромный кальмар, а в Башне Хаффлпаффа слышался мерный, торопливый скрип перьев — прилежные студенты судорожно дописывали эссе к следующему занятию.
Но здесь, на восьмом этаже, мир сужался до размеров Выручай-комнаты. Она, как и всегда, встретила нас привычным, осязаемым теплом и густым, горьковатым ароматом настаивающегося зелья. В углу на медленном огне тихо, мерно побулькивал котёл. Обычно этот запах действовал на меня как лучшее успокоительное. Но сегодня даже он не приносил мне должного облегчения.
Я сидел за тяжёлым, исцарапанным дубовым столом, бездумно кроша серебряным ножом сушёные коренья имбиря, которые для зелья вообще-то требовалось нарезать идеальными ровными кубиками. Движения мои были механическими, рваными. Внутри меня, словно часовой механизм адской машины, тикала нарастающая, липкая, удушающая паника.
Северус, стоявший у соседнего котла, не проронил ни слова за последние полчаса. Но я кожей чувствовал его тяжёлый, сканирующий взгляд. Он методично помешивал свой раствор, однако всё его внимание было приковано ко мне.
Его взгляд на мгновение скользнул поверх моей головы — туда, где над массивным каменным камином теперь висела старая, изуродованная сыростью рама с пузырящимся, потемневшим холстом.
Перенос портрета состоялся всего два дня назад, в субботу вечером. Я до сих пор помнил то звенящее напряжение, с которым рассказывал Северусу о своей находке.
Я начал издалека, тщательно подбирая слова, чтобы не напугать его раньше времени. Рассказал, как ещё на первом курсе попросил Выручай-комнату открыть мне место с забытыми книгами или какой-либо информацией, связанной с целительством, и комната открыла мне помещение — точнее, пахнущую плесенью и сыростью келью, где висел безнадёжно испорченный водой портрет и такие же испорченные влагой книги и свитки, которые абсолютно невозможно было прочесть. Я объяснял Снейпу, что картина, по всей видимости, попала туда из подземелий — старых заброшенных учебных классов, которые когда-то ушли под воду при перестройке одной из подземных систем. Что портрет потерял возможность передвигаться по другим картинам, потому что ниже определённого процента уцелевшего полотна обитатель оставался привязан только к собственной гниющей раме. И нарисованный обитатель остался в абсолютном, сводящем с ума одиночестве. Я представил его Северусу как «дядюшку Тео» — старого учёного, который оказался кладезем забытых знаний по целительству и зельеварению.
Северус тогда слушал меня молча, не перебивая, но его лицо с каждой секундой становилось всё более жёстким, а тонкие губы сжимались в бледную линию.
— Гилл, — выговорил он наконец, когда я замолчал. Голос его был обманчиво тихим. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт в том, что натворил?
— Отдаю, Северус.
— Ты решил подружиться с безымянным, неучтённым портретом, который откопал в дебрях замка? Ты понимаешь, насколько это безответственно?
— Понимаю.
— Нет, ты не понимаешь! — Снейп сделал шаг ко мне. — Ты понимаешь, что в магическом мире самая красивая, самая на вид безобидная и обаятельная вещь может оказаться смертельной? Что этот портрет может быть привязан к древнему проклятию, что он может быть зачарован, что у него может быть тонкий ментальный крючок, на который тебя поймают за неделю?
— Понимаю.
— И ты всё равно... — Северус едва не сорвался на тихий, злой шёпот.
— Северус, — я мягко, но твёрдо поднял раскрытую ладонь, останавливая дальнейшие слова Снейпа. — Послушай меня, пожалуйста. Я не пустоголовый идиот, который бросился к первому встречному портрету с раскрытыми объятиями. Я проверял его. Я делал всё ровно так, как делал бы ты, если бы оказался на моём месте.
— Сомневаюсь, — ледяным тоном отрезал он, скрестив руки на груди.
— И всё же послушай. — Я подошёл ближе. — Во-первых, портрет мне выдала Выручай-комната. Я его нашёл не в коридоре. Не снял со стены в каком-то незнакомом классе. Её магия, Северус, подстраивается под нужды студента, и никогда в своей истории не давала студенту того, что ему могло бы повредить. Об этом вскользь писали в сносках «Истории Хогвартса». Об этом писал Эверард. Если бы этот портрет был врагом, комната бы его не привела.
— Ты слишком ей доверяешь, — проворчал он, хотя плечи его едва заметно опустились.
— Я доверяю её природе. И во-вторых, я не назвал ему ни своего имени, ни своей семьи, ни своего факультета, ни своего курса в первый же вечер. Я говорил с ним только обтекаемо. Я смотрел не на то, что он мне говорит, а на то, как он отвечает на мои осторожные пробы.
Северус хмуро сощурился, обдумывая аргумент, но возразить не смог.
— А в-третьих, — закончил я, снижая тон до доверительного, — это просто пожилой одинокий учёный, которому невыносимо скучно. У него нет ни жажды власти, ни жажды влияния, ни жажды... — я на секунду замялся, подбирая слово, — ни жажды чего-то от меня. У него осталось одно желание: разговаривать. Думать. Помогать кому-то ещё разбираться в зельях и травах, в которых он сам провёл всю жизнь. Это всё, что у него есть, понимаешь? Я хочу попросить Комнату перенести его раму сюда, в нашу лабораторию. Чтобы он больше не гнил в той темнице.
Северус долго молчал, всматриваясь в мои глаза, словно пытаясь отыскать там следы чужого внушения или влияния. Наконец он глухо спросил:
— Это случайно не тот самый «таинственный советчик», который подсунул тебе ту мерзкую книгу Мракса в прошлом году?
— Нет, Северус, — я устало покачал головой, стараясь вложить в голос максимум честности. — С тем ублюдком я распрощался навсегда.
Северус нахмурился только сильнее, но, увидев мою непреклонность, со вздохом сдался.
— Делай что хочешь. Но я бы очень хотел лично взглянуть на этот шедевр живописи, который так впечатлил и очаровал самого Элише Гилла, — в его голос вернулся привычный, ядовитый сарказм, который сейчас прозвучал для меня как лучшая музыка. Я впервые за весь вечер улыбнулся.
— Придержи свой яд, Снейп, — предупредил я его. — И попытайся поздороваться нормально. Он безнадёжно испорчен водой, так что привычного портрета ты не увидишь.
— О, я буду душкой, — бесстрастно отозвался Северус, чуть наклонив голову набок. — Сама любезность. Но если я почувствую от него хоть маленький намёк на что-то нечистое — учти... Я подожгу его, не раздумывая. Инсендио даётся мне ровно так же легко, как тебе заклинания трансфигурации. И поверь, я сделаю это с очаровательной улыбкой. И, главное, без сожаления.
Я не удержался и тихо рассмеялся — только Снейп мог угрожать убийством неодушевлённому предмету с таким каменно-серьёзным видом.
Тогда я закрыл глаза, глубоко вздохнул, концентрируя всю свою волю, и искренне, всем сердцем попросил Комнату о переносе. Внутри подсознания копошился страх — вдруг древняя магия замка сочтёт мою просьбу избыточной? Но Комната всегда откликалась на искренность студентов. Позади нас раздался сухой, шуршащий звук, словно камни раздвинулись, и на мгновение показалось, что свечи в комнате вспыхнули ярче, а затем притихли. Над каминной полкой, прямо внутри вековой кладки, проступила почерневшая от сырости деревянная рама.
— Дядюшка Тео! — я не смог сдержать радостной улыбки. — У нас получилось.
— Я никогда в тебе не сомневался, Элише, — раздался из холста глубокий, слегка рокочущий голос Парацельса. — А теперь, будь добр, познакомь меня с твоим другом, который так и пышет раздражением и подозрительностью.
Я представил их друг другу. Северус, скрестив руки на груди, медленно подошёл к камину. Его лицо было бледной, бесстрастной маской.
— Добрый вечер. Элише просил меня быть вежливым, — процедил Снейп ледяным тоном, глядя на пузырящуюся краску. — Поэтому я без обиняков сообщаю: я не доверяю портретам. Никаким. Особенно — старым и повреждённым. Если Вы сделаете хоть что-то, что я смогу истолковать как вред этому идиоту, я подожгу Вас прямо в этой кладке. Я говорю это не для того, чтобы напугать Вас. Я говорю это, чтобы Вы знали.
Я мысленно застонал и хлопнул себя по лбу, но из рамы вдруг раздался раскатистый, искренний и добродушный смех.
— О, не сомневаюсь, юноша! — отсмеявшись, ответил старик. — Я сразу понял, что друг Элише обладает тем же живым умом и осторожностью, что и он сам. Знаешь, а ведь при нашей первой встрече твой друг вообще представился чужим именем.
Северус удивлённо дёрнул бровью, перевёл взгляд на меня и, чуть заметно кивнув, удовлетворённо хмыкнул:
— Разумно. Я бы на его месте поступил точно так же.
Лёд был сломан. Сначала разговор шёл туго, со скрипом, но уже к вечеру воскресенья дядюшка Тео с азартом втянулся в наш затяжной спор о модификации рябинового отвара. Он подсказал такую изящную, почти гениальную схему нейтрализации осадка с помощью толчёных панцирей скарабеев, что Северус смотрел на изувеченный холст с глубоким уважением, которое, впрочем, изо всех сил пытался скрыть за хмурым видом.
Но всё это было вчера. А сегодня...
***
Резкий стук ножа, выпавшего из моих дрогнувших пальцев, вырвал меня из воспоминаний. Я сдавленно выругался, глядя на окончательно испорченный корень. Северус мгновенно оказался рядом. Он мягко, но непреклонно перехватил мою руку и отодвинул разделочную доску в сторону.
— Хватит, — тихо, но веско произнёс он, заглядывая мне в лицо. — Ты сейчас просто отрежешь себе пальцы. Это из-за письма, да?
Я обессиленно оперся ладонями о край стола и низко опустил голову, позволяя волосам упасть на глаза. Скрывать очевидное не было смысла.
— Сегодня понедельник, Северус, — голос мой прозвучал глухо, надтреснуто. — Письма от мамы всё ещё нет.
Снейп нахмурился, его тёмные брови сошлись у переносицы. Он прекрасно знал: ястребиная сова, которую я отправил в четверг, должна была доставить письмо тем же днём, и ответное письмо я должен был получить в субботу вечером или, в самом крайнем случае, в воскресенье утром, даже если мама отправила письмо с самой медленной птицей. Но небо над Хогвартсом оставалось для меня пустым.
— Если завтра утром сова не прилетит за завтраком, я пойду отпрашиваться у декана, — твёрдо сказал я, чувствуя, как внутренности скручивает тугой ледяной узел предчувствия. — Я не могу больше ждать. Я должен поехать домой.
Вдруг меня словно окатило ледяной водой. Я резко выпрямился, широко распахнув глаза, и с моих губ сорвалось отчаянное ругательство.
— Драккл меня дери! Завтра семнадцатое октября!
— И что? — не понял Северус, недоумённо прищурившись.
— День рождения Флитвика! — я в отчаянии провёл рукой по волосам, больно оттягивая пряди у корней. — Он собирает преподавателей в учительской на празднование. Я случайно услышал, как старшекурсники обсуждали это — профессор обмолвился перед старостами. Декан будет занят. И даже если он чудом выкроит минуту, чтобы выслушать мои параноидальные бредни про задержку почты, он физически не сможет бросить замок и сопроводить меня до Лондона! А одного двенадцатилетнего студента Дамблдор через свой камин не пропустит никогда. Всё, официальный путь закрыт.
Северус заметно подобрался, его чёрные глаза сузились.
— И что ты собираешься делать?
— Я сбегу, — произнёс я это так ровно и обыденно, словно речь шла о банальном походе в библиотеку. — Я выйду за пределы антиаппарационного барьера в Хогсмид, отойду подальше от домов и вызову «Ночной рыцарь». Я сам никогда на нём не ездил, но Шон рассказывал об этом автобусе. Он подбирает любого мага, кто позовёт. И едет везде, где есть подобие дороги. Главное — плати. А пара сиклей у меня найдётся.
— Сбежишь? Когда? — Снейп скептически выгнул бровь, и на его губах появилась усмешка. — Днём, посреди занятий? Твоё отсутствие на первой же паре заметят старосты. Сдадут Макгонагалл или Флитвику. А ночью центральные двери замка запечатывают магией и запираются, и все ключи — у Филча и его драной кошки.
— Именно ночью и через тайный ход, — перебил я его, чувствуя, как мозг, подстёгиваемый адреналином, начинает лихорадочно выстраивать чёткий план. — Завтра праздник у нашего декана. Там будут почти все преподаватели. Значит, наши старшекурсники и старосты стопроцентно воспользуются этим шансом, чтобы устроить очередную тайную гулянку прямо в гостиной. Контроль будет минимальным, все будут пьяны или увлечены друг другом. Я выскользну сразу после отбоя. Один тайный ход точно ведёт в подвал «Сладкого королевства» в Хогсмиде. Я знаю, где он начинается. Я нашёл его ещё в прошлом году, когда искал короткую дорогу к теплицам.
— Я иду с тобой, — мгновенно, без единой секунды на раздумья отчеканил Северус.
— Нет, — я резко покачал головой, делая шаг назад. — Это исключено, Северус. Слишком опасно и абсолютно бессмысленно.
— Я не отпущу тебя одного! — его глаза вспыхнули упрямым, гневным огнём.
— Северус, включи голову! — я шагнул к нему, хватая за отвороты мантии и переходя на яростный шёпот. — Подумай о разнице наших факультетов. Я живу в Башне Воронов. Мой сосед по спальне Шон спит так, что над его ухом можно взрывать бомбарды. Но даже если он проснётся, я договорюсь с ним за пару минут. У Шона есть невероятно полезное качество — он никогда никому ничего не рассказывает не из дружбы, а потому что ему лень разговаривать с не своими. Он встанет к завтраку и до первой пары будет говорить всем заинтересованным, что Элише Гилл проснулся на рассвете и ушёл в библиотеку писать эссе. И у него это прозвучит настолько естественно, что поверят даже Карен и Пол! А теперь посмотри на свой Слизерин. Твоя кровать не может просто взять и пустовать всю ночь. Утром тебя хватятся Малфой или Ботс. И кто тебя прикроет? Твои соседи по спальне, которые спят вполуха и донесут на тебя старостам за лишнюю возможность показаться полезными в глазах Малфоя?
— Я могу их подкупить! — горячо возразил Снейп. — Я сварю Зелье Сна без сновидений, подмешаю им в вечерний сок, или... или просто заплачу им зельями!
— Чтобы подкупить их надёжно, тебе придётся купить всю спальню, юноша, — неожиданно из рамы раздался мягкий, но пугающе веский голос дядюшки Тео. — А у тебя там, насколько я помню из ваших же рассказов, трое соседей. Это слишком дорого, слишком шумно и абсолютно ненадёжно. Есть, конечно, вариант никого не подкупать и просто исчезнуть, но на Слизерине, насколько я понимаю, это значит расписаться в собственной слабости и уязвимости перед лицом всего факультета. Элише прав. Твоё отсутствие вызовет скандал, который привлечёт внимание к его побегу гораздо раньше времени.
Губы Северуса побелели, сжавшись так плотно, словно он пытался удержать рвущееся наружу проклятие, переводя тяжёлый взгляд с портрета на меня. Он ненавидел чувствовать себя бесполезным, но против логики пойти не мог. Он замер, опустив глаза к деревянной столешнице. На указательном пальце его правой руки темнело маленькое пятнышко — въевшийся след от сока прыгучих поганок, которые мы чистили вчера.
Северус Снейп всегда сначала думал. Часто его выводы полностью совпадали с моими, но Северусу нужно было прийти к ним самому, иначе он не мог их принять.
Наконец Северус медленно поднял голову.
— Хорошо, — процедил он сквозь зубы, сдаваясь с едва слышным скрипом.
— Хорошо? — переспросил я, выдыхая.
— Хорошо. Я остаюсь в замке.
— Спасибо, Северус.
— Не благодари меня, — отрезал он, и его взгляд стал колючим. — Я остаюсь не потому, что согласен. Я остаюсь только потому, что ты, драккл тебя дери, прав. Это не одно и то же.
— Я знаю.
— И ещё... как ты планируешь возвращаться? Допустим, туда ты доедешь на этом безумном автобусе. Но обратно? Как ты проскользнёшь в замок?
— Тем же путём. Через подвал «Сладкого королевства». Ход открыт с обеих сторон. Я постараюсь обернуться максимально быстро. Проверю маму, узнаю, почему нет письма, и вернусь к первому занятию в среду. Никто ничего не заметит. А если там... если там всё плохо, я пришлю тебе сову. И тогда ты найдёшь способ прикрыть меня перед деканом ещё на один день.
— А если всё совсем паршиво? — тихо спросил Северус, и в его голосе прорезалась редкая, пугающая беззащитность.
— Тогда я пришлю сразу двух сов, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Одну тебе. Другую — профессору Флитвику. Я скажу ему правду. Он... я думаю, он не будет на меня в этом случае сердиться.
— Думаешь? — голос Северуса прозвучал чуть саркастичнее, чем он, кажется, хотел, пытаясь этим скрыть свой страх.
— Думаю, — ответил я ровно. — Он не из тех, кто наказывает за страх за близких.
Я смотрел в его тёмные, бездонные глаза и видел в них точное, зеркальное отражение собственного ужаса. Но решение было принято. Если завтра утром сова не появится над столом Ревенкло, следующую ночь я проведу в бегах.
Элише Гилл.
Вторник, 17 октября.
Утро вторника обрушилось на Большой зал привычной, оглушающей какофонией звуков. Звон кубков, скрип дубовых скамей, перекличка сотен голосов и густой, сладковатый запах овсянки и свежего тыквенного сока — всё это сливалось в единый, монотонный, давящий гул. Но для меня этот шум доносился словно сквозь толщу воды.
Я сидел за столом Ревенкло, механически ковыряя вилкой в тарелке. Каждый удар сердца отзывался тяжёлой, тупой болью в висках.
Бессонная ночь, проведённая в ожидании и планировании безумного побега, вымотала меня до предела. Каждые несколько секунд я судорожно вскидывал голову, глядя на огромные окна под зачарованным потолком, за которыми занималось блёклое, туманное шотландское утро.
И вдруг воздух над столами всколыхнулся. Небо над факультетскими рядами потемнело от сотен крыльев. Утренний почтовый рейс.
Они влетали в высокие окна Большого зала так, как влетали всегда: огромной, шумящей чёрно-белой буреносной волной. В три, в четыре яруса, шумно хлопая крыльями, птицы спускались к столам факультетов, каждая со своим конвертом или свёртком. Сначала это было сплошное тёмное пятно на фоне нарисованных облаков, затем — лавина отдельных хлопков, и, наконец, долгий, мерный шорох перьев. Студенты дружно вскинули головы. Кто-то поспешно прикрывал ладонью стакан с соком, спасая его от падающих перьев, кто-то радостно улыбался, узнав свою птицу, кто-то хмурился, заранее предчувствуя нагоняй от родителей.
Я перестал дышать. Мой взгляд лихорадочно метался между птицами, пока посреди этой кутерьмы не выцепил из стаи крупную, пёструю неясыть. Она летела тяжело, взмахивая крыльями с явным, агрессивным недовольством. Птица спикировала прямо к моей тарелке, едва не перевернув кувшин с молоком, и раздражённо вытянула вперёд лапку.
К ней был привязан плотный, слегка помятый конверт.
Я схватил его так резко, что сова возмущённо, оглушительно ухнула и со всей силы клюнула меня в указательный палец, требуя свой законный кусочек бекона. На светлой коже выступила капелька крови, но я даже не почувствовал боли. На плотной бумаге знакомым, аккуратным, бесконечно родным почерком матери было выведено моё имя.
Я инстинктивно вскинул голову и посмотрел через весь зал на стол Слизерина. Северус уже смотрел на меня. Его бледное лицо было напряжено до предела, а тёмные глаза буквально прожигали во мне дыру.
Я едва заметно кивнул и на секунду прикрыл глаза.
Даже сквозь разделяющее нас расстояние я почувствовал, как мгновенно опустились плечи Северуса. Он прикрыл веки, и я отчётливо прочитал по его губам беззвучный, глубокий выдох облегчения. Безумный, опасный план побега отменялся. В следующую секунду Снейп уже уткнулся в свою тарелку и — словно ничего не произошло, словно этой немой сцены никогда не было — начал что-то деловито, с каменным лицом отвечать повернувшемуся к нему Эйвери.
Мои пальцы дрожали. Мне хотелось разорвать этот проклятый конверт прямо здесь, за столом, на глазах у всех. Но, оглянувшись на галдящую, жующую, спорящую толпу студентов, я понял, что не смогу. Вскрывать письмо, от содержимого которого зависела моя жизнь и мой рассудок, под любопытными взглядами соседей по столу было немыслимо. Любая моя эмоция стала бы достоянием общественности.
Стиснув челюсти, я сунул конверт во внутренний карман мантии, плотно прижав его к груди. Бумага жгла кожу сквозь ткань, словно раскалённый уголь.
Первым уроком в расписании стояла История магии. Обычно я использовал монотонное гудение профессора Бинса как отличный фон для чтения собственных книг или подготовки домашнего задания по другим предметам. Но сегодня я впервые за всё время учёбы в Хогвартсе принял осознанное решение прогулять лекцию. Правая рука то и дело сама собой дёргалась к груди, проверяя, на месте ли жёсткие края пергамента.
Коридоры пролетали мимо меня размытыми пятнами. Третий этаж, пятый, движущиеся лестницы... Я взлетел на восьмой этаж, тяжело, со свистом дыша, и трижды прошёл мимо гобелена с троллями, отчаянно, на последних крупицах терпения, представляя нашу лабораторию, моля лишь об одном: о тишине и укрытии.
Дверь проступила в стене, и я ввалился в Выручай-комнату.
— Элише? — раздался из рамы удивлённый голос дядюшки Тео. — Почему ты так рано? Уроки ещё не...
Я не ответил. Быстро подойдя к столу, я швырнул тяжёлую сумку прямо на пол. Я даже не сел на стул — моё терпение кончилось, лопнуло, как перетянутая тетива. Дрожащими, непослушными пальцами я надорвал край конверта и вытащил сложенный пергамент. Сердце колотилось в грудную клетку так яростно, что в ушах стоял сплошной, глухой гул.
Я впился глазами в первые строчки.
«Здравствуй, мой Лунный принц...»
Сначала, как и всегда, шли обычные, бытовые, нарочито успокаивающие фразы. Мама писала, что дома всё идёт своим чередом, что старый сад потихоньку готовится к первым заморозкам, что Давид передаёт мне привет и кучу тёплых слов. Я буквально перескакивал через эти строчки, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Я слишком хорошо знал свою мать. Я видел это по строчкам — они снова были неровными, чуть прыгающими, словно перо в её руке дрожало от слабости.
А затем, словно набрав воздуха в лёгкие и прыгая в ледяной омут с головой, она перешла к главному:
«Мой родной, я знаю, какой ты у меня внимательный. Я совсем забыла, насколько мой мальчик умён и как тонко он всё чувствует. Я до последнего не хотела волновать тебя. Я наивно думала сохранить всё в тайне и рассказать тебе всё лично, когда ты приедешь домой на Рождественские каникулы, чтобы ты не изводил себя переживаниями вдали от нас. Но, зная твой упрямый характер, я побоялась, что если не отвечу прямо сейчас, ты просто сбежишь из школы. Придумаешь себе какую-нибудь страшную "правду", что в десятки раз хуже действительности. Давид тоже долго уговаривал меня написать тебе, сказав, что ты уже взрослый и всё поймёшь правильно. Элише, милый, со мной всё в относительном порядке. Пожалуйста, только не паникуй, когда прочтёшь следующие слова. Я сейчас нахожусь в госпитале Святого Мунго...»
В этот момент я просто перестал дышать. В голове у меня что-то длинно, чисто, звонко разбилось. Вся кровь в одно мгновение отлила от лица, во рту пересохло, а пальцы сжали пергамент с такой страшной силой, что бумага жалобно, надрывно хрустнула.
Мунго. Она в больнице.
«...именно поэтому письмо пришло с такой задержкой, — продолжали скакать перед глазами строчки. — Твоя сова прилетела прямиком в больницу в поисках меня. Но защитные чары над госпиталем Святого Мунго не пустили её внутрь, и бедной птице пришлось сидеть на карнизе до самого утра, пока работники не пошли собирать почту. Мне даже пожаловались, что твоя птица со всей злости, видимо, от долгого путешествия, ожидания и голода прокусила пальцы до крови, когда пытались снять письмо. Что за дикую птицу ты отправил, милый? Так вот, твоё письмо попало мне в палату лишь в пятницу утром. Из-за ужасной слабости я смогла написать ответ лишь к субботе, а отправить его Давид сумел только после обеда. Прости меня, пожалуйста, за эти дни тишины».
Я почувствовал, как где-то глубоко под рёбрами зарождается и начинает расти какая-то мелкая, горячая, пока ещё неоформленная дрожь.
«Не волнуйся, — писала мама. — Не волнуйся, мой Лунный принц. Это совсем не страшно, милый. Я беременна».
Мой взгляд споткнулся об это слово. Я замер. Моргнул. Прочитал ещё раз.
Беременна.
Натянутая до предела, звенящая струна внутри меня лопнула с оглушительным треском. Я судорожно, со всхлипом втянул в себя воздух. Неизлечимая болезнь, древнее проклятие, медленное угасание жизненных сил — все те чудовищные сценарии, которые мой параноидальный мозг рисовал бессонными ночами, в одно мгновение рассыпались в пыль.
Она беременна. Давид и Эстель ждут ребёнка.
Я судорожно читал дальше и вдруг заметил, что чернила на пергаменте начали расплываться в неровные, мутные синие пятна. Я провёл свободной рукой по лицу и с удивлением уставился на влажные пальцы. Слёзы. Когда я успел заплакать?
Я наконец опустился на стул возле стола, ни на секунду не выпуская из пальцев помятый лист, и продолжил читать.
«Первые симптомы появились вскоре после вашего с Северусом отъезда, где-то к концу сентября, — писала мама. — И в этот раз, сынок, всё оказалось гораздо сложнее, чем когда я носила под сердцем тебя. У меня начался ужаснейший токсикоз, я буквально не могла встать с постели. Давид был вне себя от волнения и ужаса. Он отвёз меня сначала в обычную больницу; но там, ты же сам понимаешь, у меня по их меркам „критический, опасный возраст для деторождения". На меня начали смотреть, как на нечто противоестественное, как на какое-то недоразумение, и я там, в этой их стерильной палате с белой лампой, чуть не сошла с ума от одних только их скорбных лиц. Поэтому Давид, видя моё состояние, решительно собрал мои вещи и привёз меня в Святой Мунго. Ох, Элише, волшебники относятся к поздним беременностям куда легче и оптимистичнее, чем обычные люди! Сначала меня не хотели принимать, ведь я не волшебница, но Давид в приёмном покое устроил настоящий скандал. Он объяснил, что он сквиб, что наш старший сын — маг, и в итоге заплатил какие-то немыслимые деньги. Меня оставили в отдельной палате. Целители говорят, что всё будет хорошо, просто нужно переждать этот сложный период под их наблюдением. Не волнуйся за меня, милый. Я под лучшим присмотром. Учись, береги себя и Северуса...»
Я опустил руку с письмом на колени. Сил читать дальше просто не осталось. Откинув голову на жёсткую деревянную спинку стула, я прикрыл глаза, позволяя горячим слезам свободно, беспрепятственно течь по щекам.
— Элише? — голос Парацельса разорвал повисшую в комнате тишину. В нём звучала откровенная, неприкрытая тревога. — Юноша, твоё молчание меня пугает. Ты ворвался как ураган, а теперь... Но я чувствую, что напряжение ушло, волнение улеглось. Магия вокруг тебя успокоилась. Что случилось с твоей матерью?
Я открыл глаза, шмыгнул носом и вдруг хрипло, надтреснуто, но абсолютно счастливо рассмеялся. Это был тот самый дикий смех человека, который только что закончил рыдать, поэтому он выходил неровным, с забавным подёргиванием в груди.
— Дядюшка Тео... Она беременна.
В раме послышался удивлённый, сухой шелест холста, словно старик от неожиданности подался вперёд.
— Беременна? — переспросил алхимик, и в его голосе прорезалось искреннее, глубокое облегчение. — О, Великий Мерлин... Какая ирония! Значит, тот неровный почерк и короткие письма...
— Из-за сильнейшего токсикоза и слабости, — подтвердил я, вытирая мокрое лицо широким рукавом мантии. — Она лежит в Мунго на сохранении. Давид настоял на магической помощи. Никакого тёмного проклятия, дядюшка Тео. Никакой приближающейся смерти.
— Я безмерно рад этому, Элише, — тепло, по-отечески произнёс Парацельс. — Это прекрасная новость. Значит, то сияние, что ты видел, никак не связано с болезнью.
Я замер, осмысливая его слова. Я пытался сопоставить факты и даты.
— Значит, это было и не видение вероятностей, — медленно проговорил я, глядя в пустоту перед собой. — Сияние стало пульсирующим в конце августа. Она пишет, что первые симптомы появились в сентябре. Дядюшка Тео... неужели я видел... душу? Душу ещё не родившегося ребёнка?
— Теоретически, момент зарождения новой искры жизни мог произойти именно тогда, когда ты только начал видеть это сияние, — задумчиво протянул Парацельс. — А когда оно начало пульсировать — это, мне кажется, и был тот самый момент, когда душа окончательно вошла в зарождающуюся новую жизнь. Знаешь, Элише, в самых древних культурах и забытых религиях говорится, что душа заранее, ещё до зачатия, спускается на землю и выбирает своих будущих родителей. Она кружит рядом с матерью, окутывая её своим светом.
Его голос стал благоговейным.
— Если твои глаза действительно способны видеть такие тонкие, первозданные материи... Элише, ты видел саму суть мироздания. Ты видел душу, которая выбрала Эстель.
Я не успел ответить. Дверь Выручай-комнаты с оглушительным грохотом распахнулась, с силой ударившись о каменную стену. От неожиданности я подскочил со стула, сжимая изрядно помятое письмо в руке.
На пороге стоял Северус.
Мантия на нём перекосилась, грудь судорожно вздымалась, а волосы растрепались так, словно он бежал от кабинета истории магии без остановки. Его глаза лихорадочно метались по комнате, пока не наткнулись на меня.
Северус увидел меня — заплаканного, с покрасневшим носом, со скомканным письмом в руке, — и в его тёмных глазах в эту секунду промелькнула такая чистая, неприкрытая паника, какой я в нём не видел за все годы нашего знакомства. Вся его слизеринская выдержка, вся ледяная маска, которую он так старательно выстраивал, мгновенно разлетелась вдребезги.
— Элише! — выдохнул он совершенно чужим голосом. Северус бросился ко мне и резко, отчаянно притянул меня к себе. Его руки сомкнулись на моей спине стальными, удушающими тисками, едва не ломая рёбра. Это было не просто объятие — это был жест человека, который пытается физически заслонить тебя от удара или спрятать в себе навсегда.
— Что стряслось с Эстель? — его голос дрожал от паники и первобытного страха. Он даже не дал мне ответить, начиная быстро, сбивчиво говорить мне в плечо. — Плевать на соседей по спальне. Плевать на Слизнорта и Макгонагалл, на чёртово исключение из школы. Мы уходим прямо сейчас. Я разузнал про ещё один лаз в Хогсмид, он начинается за гобеленом в слепой зоне на третьем этаже... Мы успеем до темноты...
— Северус... Северус, стой, — я попытался вдохнуть, потому что его хватка реально лишала меня кислорода, и с огромным трудом упёрся ладонями в его жёсткие плечи, отстраняя от себя. — Северус, посмотри на меня. Прекрати.
Он неохотно разжал руки, но остался стоять слишком близко, заглядывая мне в глаза. Его лицо было бледнее обычного, а в чёрных глазах плескался неподдельный ужас потери. Вдруг он поднял руку и неловким, коротким, едва заметно дрожащим движением стёр большим пальцем оставшуюся слезу с моей щеки.
— Ты плачешь, — прошептал он, и в его голосе была такая растерянность, словно его привычный мир сошёл с орбиты. Элише Гилл не плакал никогда и ни при каких обстоятельствах.
— Это от радости, идиот, — я слабо, счастливо рассмеялся, перехватывая его холодную ладонь своей и крепко сжимая её. — И от облегчения. С мамой всё в порядке. Она сейчас в Святом Мунго, но...
— В Мунго?! — голос Северуса снова дрогнул, а пальцы в моей руке напряглись. — Я знал... Я знал, что что-то такое...
— Северус! — Я потянул его за запястье, заставляя остановиться. — Снейп, остановись и послушай меня до конца.
Северус замолчал и непонимающе моргнул, глядя на меня.
— Она беременна, Северус, — я не смог и не захотел сдерживать широкую, наверняка глупую улыбку. — Письма были короткими из-за начавшегося сильного токсикоза. Давид просто перестраховался и отвёз её в Мунго под постоянное наблюдение целителей, потому что она не молода. Вот почему письмо задержалось — сова не смогла пройти защитные барьеры госпиталя и передать его ей в палату.
Снейп застыл. Его лицо превратилось в забавную, абсолютно нечитаемую картину. Он глупо, совершенно по-детски моргнул несколько раз, словно его мозг прямо сейчас пытался переварить информацию, не укладывающуюся в рамки его привычной логики.
— Что? — эхом переспросил он.
— Беременна, Северус. Моя мама ждёт ребёнка.
Северус смотрел на меня с таким выражением лица, словно я только что на полном серьёзе сказал ему, будто Альбус Дамблдор прямо сейчас танцует на столе Большого зала в одежде Макгонагалл.
— Беременна... — повторил он медленно, словно пробуя незнакомое и странное слово на вкус.
— Да, Северус, представляешь? Такое иногда случается, когда мужчина и женщина спят вместе и занимаются любовью, — не удержался я от безобидной дружеской подколки, пытаясь окончательно разрушить остатки его паники и ступора.
Бледные щёки Северуса мгновенно вспыхнули густым, возмущённым румянцем. Он резко выдернул свою ладонь из моей руки и отошёл от меня, поправляя смятую мантию.
— Я прекрасно знаю, откуда берутся дети, Гилл! — яростно прошипел он, но в глубине его глаз всё ещё плясало ошеломление. — Я просто... я был удивлён. Я думал, случилось непоправимое.
Он отвернулся от меня к камину, пряча лицо в тени, и тяжело, прерывисто вздохнул.
— Я рад, что всё обошлось, — произнёс он уже тише, и к его голосу вернулось привычное спокойствие. — Очень рад. Эстель... она заслужила это.
Северус повернулся ко мне. В его взгляде появилась та самая колючая, внимательная проницательность.
— А что чувствуешь по этому поводу ты? — чуть прищурившись, осторожно спросил он. — Ты не... не ревнуешь?
Я посмотрел на него. Банальный страх единственного ребёнка, к которому подсознательно апеллировал Северус, был мне совершенно чужд. Я слишком хорошо знал истинную цену любящей семьи.
— Ревную? — я тепло улыбнулся и покачал головой. — Нет, Северус, я счастлив. Я безумно рад. У мамы будет ещё кто-то, кого она безоговорочно будет любить, получая такие же чистые чувства в ответ. У Давида будет свой родной ребёнок. У меня, — я помедлил, как будто примерял слово, — у меня будет младший брат или сестра. Это... это, Северус, наверное, всё, о чём я вообще мог мечтать. Ты же знаешь, у неё столько лет не было никого, кроме меня. А теперь — она будет не только моей мамой. Она подарит жизнь кому-то ещё. И, знаешь, как ни странно, я этому рад сильнее, чем чему бы то ни было за всю мою жизнь. На рождественских каникулах мы приедем домой и увидим не просто мою маму, а маму, которая светится изнутри в ожидании настоящего чуда.
Северус внимательно смотрел на меня несколько долгих секунд, а затем уголки его губ дрогнули, складываясь в искреннюю, спокойную улыбку.
— Значит, нам срочно необходимо будет разработать идеальное зелье от токсикоза, действующее на обычных людей, не вредящее плоду и без побочных эффектов, — констатировал он с абсолютно деловой слизеринской практичностью. — А до Рождества нужно найти и модифицировать ещё какие-нибудь витаминные, укрепляющие составы для беременных.
Из потемневшей рамы над камином раздался тихий, одобрительный и очень довольный смешок Парацельса.
— О, юноши, я с превеликим удовольствием вам помогу!
Я стоял посреди комнаты и слушал, как мой лучший друг и древний нарисованный на холсте алхимик уже начинают спорить о совместимости перечной мяты и корня имбиря, и чувствовал, как с моей души окончательно спадает многомесячный ледяной панцирь страха. За высокими окнами Выручай-комнаты стояло всё то же серое, туманное и мягкое октябрьское утро. Где-то далеко, на замковом дворе, глухо и мерно прозвенел колокол. Никто из нас двоих не пошевелился. Это была одна из тех редких, бесценных минут, когда весь огромный мир вокруг вместе со своей школой мог немного подождать.
В этот конкретный момент всё было абсолютно, безоговорочно хорошо.
Ох, божечки-кошечки! Ребята, я действительно очень долго писала эту главу и бесконечно её редактировала. Очень надеюсь, что она вам понравится. Буду безумно рада вашей обратной связи! ;)