Гетерохромия судьбы

Учительская Хогвартса в вечерние часы всегда казалась местом, где само время замедляло свой неторопливый бег.

Свет здесь был тот самый — пятнично-вечерний, не спешащий никуда, ложащийся на пол длинными золотистыми пятнами, что медленно перетекали из угла в угол по мере того, как солнце уходило за дальние холмы. Половицы старого паркета хранили в себе пыль десятилетий, отпечатки тысяч шагов и выцветшие чернильные пятна. В камине негромко потрескивал огонь; от поленьев шёл живой, домашний запах смолы — тот самый, по которому в зимние ночи безошибочно узнают шотландский замок. К нему примешивались тонкие нотки крепко заваренного чая, аромат тёплой сдобы и — невозможно стойкое — облако сложного, отчётливо мужского парфюма Горация Слизнорта, который, казалось, оседал на самих стенах учительской.

Массивные кресла, обитые потёртым тёмным бархатом, стояли полукругом возле такого же массивного дубового стола. Дерево столешницы было исчерчено следами многих поколений писчих перьев; кое-где сохранились маленькие подпалины — последствия особенно жарких педсоветов. За столом сидел Альбус Дамблдор.

Перед ним стояла тонкая фарфоровая чашка с дымящимся чаем — пар поднимался ровно, без суеты, словно подчиняясь общему ритму комнаты. Директор медленно, очень медленно перелистывал тонкую папку с отчётами и докладами. За стёклами его очков-половинок плясали тёплые отблески огня, и в этом свете глаза его казались ещё прозрачнее, чем обычно. Длинные пальцы, увитые тонкой сеткой возрастных вен, ложились на пергамент с той особенной осторожностью, какая встречается у людей, помнящих, как ценен каждый лист, написанный учеником.

По остальным местам коллеги расселись так, как обычно: каждый — на своё. Никто не оспаривал этих негласных границ; они складывались сами собой, год за годом.

По левую руку от Дамблдора сидела Минерва Макгонагалл, всё такая же прямая, как будто внутри неё находился тонкий стальной прут, не позволявший позвоночнику ни малейшей вольности. На ней была её любимая строгая клетчатая мантия с тёмно-зелёным шотландским узором — той самой клетки, что носили мужчины её клана и которую она в школьные годы перешила под себя, отказываясь расставаться с цветами родного дома. В руках она держала стопку аккуратно сложенных пергаментов и небольшой список. Она всегда приходила со списком, и содержал он ровно столько пунктов, сколько собрание было способно вынести — не больше и не меньше.

Помона Спраут устроилась чуть дальше от камина, в тёплой коричневой мантии и кожаном переднике. Передник она, судя по всему, просто забыла снять перед педсоветом — на нём оставались отчётливые следы перегнойной земли и пара зелёных пятнышек, подозрительно похожих на чей-то лиственный сок. Ногти у неё были коротко острижены, но под ними, как обычно, темнела тончайшая каёмка чёрной хогвартской земли, которую не вывести никаким чистящим заклинанием.

Гораций Слизнорт сидел напротив, ближе всех к огню, в массивном кресле, в которое усаживался так, словно хотел пустить в него корни. Полнота его в последние годы стала особенно благодушной; жилет цвета бордо едва сходился на животе, а на лацкане мерцала маленькая брошь с подвеской его Клуба. Перед ним стоял небольшой собственный столик — Гораций никогда не пил чай из общего сервиза, у него всегда была своя чашечка, своё блюдце и своя тарелочка с любимыми засахаренными ананасами, привезёнными, как он любил повторять, «прямо с Канарских островов, дорогая моя, прямо с Канарских».

Филиус Флитвик расположился почти напротив директорского стола, в маленьком кресле, под которое для удобства была подложена пухлая бархатная подушка — иначе край столешницы приходился бы ему почти на уровень глаз. Сидел он, как всегда, в позе живой готовности — как тот, кто внимательно слушает и в любую секунду готов вставить точное замечание, не выглядя при этом ни напряжённым, ни усталым. Мантия на нём была безукоризненно отглажена, белоснежные манжеты выглядывали ровно настолько, насколько диктовал хороший вкус.

Все деканы факультетов, по заведенной традиции, сидели близко к директору; остальные же профессора устраивались где придётся. Единственное исключение составляла мадам Хуч: ей было отведено кресло в дальнем тёмном углу — не столько по статусу, сколько по её собственной воле. Роланда уже на третий год преподавания ясно дала всем понять, что искренне не понимает, зачем её вообще зовут на эти ужасно скучные собрания. Короткие седеющие волосы её сейчас были чуть взъерошены, словно после ветра на квиддичном поле, а длинные тонкие пальцы машинально перекатывали небольшой золотой снитч — туда-сюда, туда-сюда, успокаивающим, почти медитативным жестом, который работал у неё вместо чёток.

Рядом с ней сидела мадам Поппи Помфри в безукоризненно чистом белом переднике и чепчике. В противоположность Роланде, она всячески старалась попадать на эти собрания и никогда не пропускала их без крайней нужды. Поппи считала это своим профессиональным долгом: знать всё, что происходит со студентами, причём знать до того, как они окажутся у неё на койке.

Новый преподаватель Защиты от Тёмных искусств, профессор Барнаби Баббл, сидел рядом с молчаливым профессором Кеттлбёрном. Барнаби, как обычно, выглядел так, будто только что совершил подвиг, о котором собирался при удобном случае упомянуть. На нём была чёрная мантия с серебряной отделкой — чуть более парадная, чем требовала ситуация. Кеттлбёрн же, напротив, был в потёртой мантии с подпалинами по подолу; левая кисть у него была деревянной — очередная из его потерь, наверняка не последняя, а на правой щеке свежим розовым пятном выделялся след ожога, которого он, судя по всему, даже не замечал.

Селестина Эмеральд, преподаватель арифмантики, и Эвелина Норгейт, преподаватель древних рун, сидели, как всегда, бок о бок, неподалёку от кресла Слизнорта, тихо шушукаясь на очередную, по их мнению, чрезвычайно увлекательную тему. Поскольку обе их дисциплины были связаны со знаками, женщины и в обыденной речи имели привычку говорить вполголоса, как будто всё ещё нашёптывали друг другу тайные формулы.

Виолетта Вейл, профессор прорицаний, сидела поближе к Макгонагалл — тихо, незаметно, украдкой поглядывая на остальных участников собрания. За почти пять лет преподавания она так и не сдружилась ни с кем из коллег.

Сначала всё шло по привычному сценарию. Профессора и деканы выступили с результатами оценок у пятого и седьмого курсов; показатели у пятого оказались лучше прошлогодних, у седьмого — заметно хуже. Впрочем, это была традиция: ЖАБА всегда сопровождалась тёмной полосой средних оценок в первом семестре — старшекурсники, осознав наконец всю серьёзность экзаменов, неизменно проваливались в кратковременное отчаяние и переставали учиться, словно бы и не учились вовсе в прошлом. Обсудили также проблемные третий и четвёртый курсы, у которых пышным цветом расцвёл пубертат: драк и драм стало больше, причём предсказуемо больше у девочек, нежели у мальчиков. Помона со своим обычным здравым смыслом заметила, что это всегда хуже в годы, когда осень выдается тёплой.

Мадам Помфри сухо пожаловалась, что устала выдавать успокаивающее зелье студенткам четвёртого курса, и попросила Минерву наконец сделать что-нибудь со своим студентом Гэвином Хартом, который, по её словам, «производит на этих девочек эффект, эквивалентный воздействию луны над океаном, причем этот доморощенный повелитель приливов действовал абсолютно умышленно». Минерва, поджав губы, заметила, что личная жизнь студента Харта — не её епархия, а у мадам Помфри, видимо, появилось слишком много свободного времени, раз она успевает следить за чужими амурными драмами. Впрочем, она всё же пометила что-то в своих пергаментах.

Также обсудили возможность переноса нескольких дисциплин у старшекурсников на более раннее время, чтобы после обеда можно было поставить клубные занятия. Слизнорт, страстный поборник своего Клуба, особенно ратовал за эти изменения; Спраут, у которой в теплицах всё цвело по своему собственному строгому графику, соглашалась неохотно.

Минерва, поджав губы, дочитывала сданные отчёты по успеваемости. Основные вопросы были решены, собрание явно подходило к концу. Она подняла взгляд от пергаментов, поправила очки и без перехода добавила:

— И, раз уж мы коснулись курсов помладше... не могу не сказать о Поттере и Блэке.

Она помолчала, словно собирая мысли в строй.

— Должна признать, — продолжила она, — что решение допустить мистера Поттера к играм за сборную Гриффиндора было верным. Мальчик буквально нашёл себя. Из него вышел на удивление отличный охотник. Его полёт... он естественен, почти интуитивен.

Атмосфера в комнате едва заметно переменилась — так меняется воздух перед тем, как сквозняк потянет тяжелую занавеску. Слизнорт усмехнулся первым, негромко, как бы ни к кому не обращаясь. Спраут отложила ложечку для чая. Помфри только медленно подняла глаза, и взгляд этот был взглядом человека, который собирается выслушать собеседника с очень большим терпением.

— Я внимательно следила за Поттером в этом году, — продолжила Макгонагалл, и в её голосе появилась та особая нота, какую она использовала, говоря о своих гриффиндорцах — наполовину строгость, наполовину затаённая гордость. — И, признаюсь, наблюдаю в нём изменения, которых не ожидала. Второкурсник в основном составе сборной — это, как вы все понимаете, редкость. Обычно мы берём не раньше третьего, а кого-то и не раньше четвёртого курса. Я взяла его на свой страх и риск. И, по большому счёту, не жалею.

— Какие именно изменения, Минерва? — мягко спросил Слизнорт. В его голосе прозвучала та профессиональная ласка, которую он включал всякий раз, когда речь заходила о ком-то талантливом, особенно если эта речь могла потенциально завершиться приглашением в Клуб.

— Дисциплину, — отрезала Минерва. — И, как ни странно, скромность. Капитан команды держит его в ежовых рукавицах и не позволяет ни малейшей вольности. А на тренировках... — она помедлила, словно подбирая аккуратное слово, — он раскрылся не как тот, кто бегает за вниманием, а как тот, кто работает на команду. У него точный пас, чувство пространства и — что я впервые в нём вижу — терпение. Думаю, могу сказать без сомнений: место в составе он удерживает сам.

— Ну, вот и слава Мерлину, — выдохнул Слизнорт, и было почти слышно, как он внутренне примеряет имя Поттера-младшего к будущим заседаниям своего клуба. — Я всегда говорил, что в нём есть очень многое от его отца, а Флимонт — достойнейший человек...

— Хорошая работа в команде, Минерва, распростроняется и на его поведение вне поля, — сухо перебила Помона Спраут.

Она сидела, отряхивая уже высохшую землю с рукава мантии, и выглядела крайне решительно — той прагматичной решительностью, какую можно увидеть только у людей, которые день за днём безжалостно обрезают корни взбунтовавшимся растениям.

— Я скажу так, — продолжила она. — Я очень рада, что Поттер занят. Это прекрасно. Дай Мерлин ему ловить квоффлы хоть до окончания седьмого курса. Главное — чтобы они с Блэком больше не приставали к моим студентам. Иначе я перестану ограничиваться снятием баллов или письмами родителям. В следующий раз я просто натравлю на них дьявольские силки прямо в коридоре.

В комнате на секунду стало очень тихо. Помфри едва заметно дёрнула уголком губ.

— Полноте, дорогая Помона! — Гораций Слизнорт добродушно замахал пухлой рукой; на пальце его блеснул массивный перстень с малахитом. — Они же просто пылкие молодые люди! В них бурлит жизнь, талант, жажда самовыражения. Силки — это как-то... не по-человечески, вы не находите? Излишняя строгость только губит харизму.

— Это не строгость. Это жизненный урок, — парировала Спраут.

— Я серьёзно, — мягко настаивал Слизнорт. — Дьявольские силки — это всё-таки растение, рассчитанное на сдерживание и...

— Удушение, Гораций. — Спраут смотрела на него с самым доброжелательным выражением — выражением, какое появляется у садовниц, когда они говорят о крайне опасном растении с большой нежностью. — Они рассчитаны на удушение. И именно поэтому, между нами говоря, было бы крайне педагогично применить их разок. В чисто учебных целях.

Флитвик не выдержал и негромко прыснул в свою чашку.

— Гораций, — сказал он, поворачиваясь к Слизнорту и стараясь придать голосу хотя бы видимость серьёзности, — Помона прекрасно знает, что делает. Этим двум молодым людям, скажем прямо, импрессивный опыт пошёл бы только на пользу.

— Филиус! — Слизнорт театрально схватился за грудь.

— Я не призываю, — сразу подняв обе ладони, ответил Флитвик. — Я лишь замечаю, что итог был бы не смертельным. А Поппи, — он повернулся к мадам Помфри, — Поппи, я думаю, даже не возражала бы. Учитывая, скольких студентов ей пришлось латать после «безобидных» выходок этой парочки.

Помфри подняла на него спокойный, профессиональный взгляд — тот тяжелый взгляд, который появляется у целителей к третьему десятку выпускных курсов и не покидает их уже до самой пенсии.

— Филиус. — Голос у неё был ровным, как поверхность стоячей воды. — Ты прекрасно знаешь: магомедицинская этика запрещает мне причинять вред волшебнику. Какого бы возраста и какого бы... интеллекта он ни был. Моя задача — исцелять.

Однако, когда она отвернулась от Слизнорта, её взгляд на мгновение встретился со взглядом профессора Спраут. Помфри едва заметно, но одобрительно кивнула и чуть прикрыла глаза — жест, который Помона поняла без слов: «Я не имею права тебе помочь, но и не подумаю мешать».

— Если позволите, коллеги, — раздался тихий, глуховатый голос.

Это был Сильванус Кеттлбёрн. Он не поднимал головы, только повёл здоровой рукой, словно скромно обозначая свое присутствие.

— С Поттером и Блэком я познакомлюсь лишь в следующем году, если они выберут уход за магическими существами. Но хочу сказать: у меня в этом году в дальнем загоне поселились чёрные баклажаны-капканы. Очень воспитательное растение. Совершенно случайно, разумеется, созреет как раз для будущего третьего курса.

— Сильванус, — Дамблдор медленно приподнял брови, и в уголках его глаз промелькнул короткий блеск, — мне послышалось, или ты заодно с Помоной?

— Послышалось, Альбус. — Кеттлбёрн всё так же не поднимал головы. — Я просто отметил, что у меня в этом году хороший урожай.

— Дети есть дети, — мягко произнёс Альбус Дамблдор. — У них в этом возрасте бывает потребность шалить и шутить. Это нормально. Это иногда — даже здорово.

— Альбус, шутки не равны увечьям. — Помфри даже не подняла глаз на директора; голос её сделался ещё более ровным и оттого ещё более внушительным. Она аккуратно поправила манжет халата — манжет был и без того идеально ровным, но это движение было её способом не разрешать себе резкости. — На прошлой неделе у мистера Дикина три дня держался ожог второй степени. У мисс Прескотт до сих пор не отросла правая бровь. А мистер Вудс вообще поступил ко мне с заклятием, которое склеило ему пальцы так, что кожа начала рваться. Всё это не «шалость».

— Совершенно согласен! — подал голос профессор Баббл, обрадовавшийся возможности оказаться на правильной стороне обсуждения. Он чуть подался вперёд, и серебряная отделка его мантии тонко вспыхнула на свету. — На моих уроках тоже случаются казусы из-за этих двоих. Бытовая магия, направленная не по назначению. Хотя должен заметить, не все гриффиндорцы столь... импульсивны. Вот мисс Макдональд, к примеру. Удивительно кроткая особа. Ей бы больше подошёл Хаффлпафф, на мой взгляд. Я лишь хотел подчеркнуть...

— И, если позволите, — перебила его со своего места Селестина Эмеральд, негромко и без какого-либо нажима, как обычно говорят люди, привыкшие, что их слышат и без необходимости повышать голос, — я бы тоже хотела добавить наблюдение по второму курсу. У меня по сентябрю — четырнадцать инцидентов с потерянной концентрацией. Из них девять напрямую связаны с шумом, доносящимся снаружи. — Она бросила короткий взгляд на лежащий перед ней лист пергамента, как будто сверяясь с записью, которой там, скорее всего, не было. — Чаще всего шум доносился из соседнего класса. А соседний класс — это Защита, либо коридор сразу после Защиты у второкурсников.

В её голосе не было ни упрёка, ни тонкой шпильки. Только спокойная цифра, и эта особенная сухость арифмантического языка действовала на собрание сильнее любого открытого выпада. Баббл несколько раз быстро моргнул, открыл рот, закрыл и решил пока больше ничего не подчёркивать.

— Подчеркнули, — ласково подтвердила Макгонагалл, и в самой этой ласковости был тончайший шотландский лёд. — Спасибо, Барнаби.

Слизнорт незаметно поднёс ладонь ко рту, маскируя тот специфический звук, который выходит из горла, когда смешно, но громко смеяться нельзя. Дамблдор не улыбался открыто, но в уголках его глаз появились те мелкие, лучистые морщинки, которые у него всегда обозначали скрытый смех.

— Хорошо, коллеги, — сказал он наконец, и голос его, оставаясь негромким, мягко собрал внимание всех. — Думаю, по этой части мы пришли к общему пониманию. Поттер показывает обнадёживающие изменения; за Блэком и компанией будем наблюдать; Поппи — на боевом дежурстве, как всегда; Помона — её куст в теплице остаётся, скажем так, силою устрашения. — Он мягко улыбнулся. — Сильванус, к твоим баклажанам я тоже прошу относиться с уважением. Барнаби и Селестина, спасибо за наблюдения. На этом пункте, я думаю, мы можем считать вопрос закрытым.

Он медленно перевернул лист в папке.

Дальше пошёл последний пункт повестки — расписание вечерних дежурств на ноябрь. Минерва, как обычно, держала всё это под жёстким учётом; Помона выторговала себе четверги, потому что в этот день у неё цвели мандрагоры и спать было всё равно невозможно; Помфри сдержанно напомнила, что любые дежурствах в больничном крыле и рядом она готова брать на себя, потому что «там всё равно никто из вас не пригодится». Когда последние строчки были вписаны и Минерва уже собиралась громко закрыть свой блокнот, обозначая конец заседания, Филиус Флитвик неожиданно постучал кончиком указательного пальца по столу.

— Коллеги, минуточку внимания! Пока мы не начали расходиться, у меня к вам всем небольшая, но крайне важная просьба.

Все головы синхронно повернулись в его сторону. Даже засыпающая в своём углу Роланда встрепенулась, и снитч в её пальцах на секунду замер.

— Прошу не забыть, — Флитвик улыбнулся с тёплой светской любезностью, в которой не было ни тени тщеславия. — Семнадцатого октября, вечером, я жду всех в этой самой учительской. Будет чай, торт, — он сделал маленькую паузу, — и кое-что ещё. Маленькое празднование по случаю моего дня рождения.

— Семнадцатое — это вторник, Филиус, — заметила Макгонагалл, и в её голосе появилась та лёгкая педагогическая сухость, которая у неё была заготовлена для всех неуместных предложений в принципе. — Это будний день. На следующее утро мы все ведём занятия. Я бы предложила...

— Минерва, — мягко перебила Спраут, — ну не будем мы вести себя как горные тролли. Посидим тихо, по-семейному.

— Я бы лично была совсем не против не тихо, — пробормотала на заднем плане мадам Хуч, продолжая крутить в пальцах золотой шарик.

Флитвик радостно рассмеялся; смех у него был тонкий и чистый, как звон фарфоровой ложечки о край чашки.

— Уверяю тебя, Минерва. Это будет совсем простая, домашняя посиделка. Я принесу немного сладкого, немного мороженого — у мадам Розмерты в этом году чудесное фисташковое, чай — обязательно ассамский и, конечно, — он сделал паузу, какую делают перед особенно дорогим именем, — несколько бутылочек Вальдеспино «Эль Кандадо» Педро Хименес.

— Чего? — переспросила Макгонагалл, поправив очки.

— Это херес, дорогая Минерва, — мягко пояснил Флитвик. — Магловский. Из Андалусии. Один из самых старых и самых тёмных хересов в природе. У него вкус инжира, изюма и солнца... О, это такая редкость! Оригинальный магловский продукт от старинного производителя Manuel de Argüeso, так называемого almacenista. В этом году их производство выкупил дом Valdespino. Это и хорошо, и грустно одновременно: марка станет известнее, но не обязательно лучше.

— Филиус, — Слизнорт чуть склонил голову набок, и глаза его маслянисто заблестели, — могу ли я бестактно поинтересоваться: откуда же у нашего дорогого профессора чар такая, скажем прямо, редкая бутылочка?

— О, Гораций. — Флитвик улыбнулся с лукавством, в котором не было тщеславия, только мягкое торжество человека, любимого многими. — Не один ты получаешь подарки от своих бывших студентов.

В комнате снова негромко рассмеялись. Макгонагалл медленно покачала головой — но не отказывая, а с тем редким, мягким удивлением, которое у неё означало уступку.

— Хорошо, Филиус, — сдалась она. — Тогда, разумеется, мы все будем.

— Все, — кивнул Флитвик.

— Все, — подтвердила Помона.

— Я ещё посмотрю, — буркнул Слизнорт с самым деланным безразличием, хотя было ясно, что он давно уже всё для себя решил и даже мысленно прикинул, какой жилет надеть. Кеттлбёрн молча кивнул, как будто его позвали в гости, которых он давно ждал. Норгейт быстро записала дату в свою чёрную книжку мелким, почти руническим почерком, который никто, кроме неё, не умел разобрать. Эмеральд аккуратно сложила пергамент пополам и сказала:

— Я принесу мадеру.

Дамблдор негромко рассмеялся в свою чашку.

Они начали потихоньку собирать вещи. Спраут аккуратно поставила блюдце на стол; Слизнорт долго и обстоятельно поднимался из кресла, в которое он врос за последние сорок минут, тяжело вздыхая. Макгонагалл сложила пергаменты в идеально ровную стопку и убрала их в сумку. Кеттлбёрн поправил левую перчатку на деревянной кисти. Норгейт мягко закрыла книжку.

Когда коллеги начали проходить мимо Флитвика, Роланда Хуч на секунду наклонилась к нему ближе. Она ничего не сказала вслух — только коснулась пальцем края его рукава и весело подмигнула, наклонившись ещё чуть ближе:

— Я прихвачу пару бутылочек огневиски, — шепнула она. — Для... равновесия букета и, хм, глубины вкуса твоего чая...

— Я тебя боюсь, Роланда, — шёпотом ответил Флитвик, и оба негромко рассмеялись.

И тут, когда коллеги уже почти дошли до двери, Дамблдор аккуратно произнес:

— Филиус, останься, пожалуйста, на минутку.

Флитвик слегка приподнял брови, но кивнул и вернулся к столу. Когда дверь за последним преподавателем закрылась, в комнате остались лишь двое.

В учительской сделалось тише, чем за весь вечер. Огонь в камине теперь слышался отчётливее — словно вся остальная комната согласилась замолчать, чтобы пропустить этот разговор вперёд. По стенам мягко двигались золотые блики, и тень от профиля Дамблдора удлинённо легла на пол, доставая до подножия кресла в которой сел Флитвик.

— Если ты, Альбус, оставил меня по поводу моих патрулей в следующее воскресенье, то не беспокойся, — начал Флитвик легко, заранее снимая один из возможных поводов. — Я уже договорился с Бабблом, он меня заменит. Я планировал уехать на праздники домой, к семье.

— Нет, Филиус, — кивнул Дамблдор, — я не об этом.

Флитвик слегка наклонил голову, ожидая.

— Я хотел спросить тебя, дорогой Филиус, — сказал Дамблдор медленно, аккуратно опуская ложечку в чашку и помешивая давно остывший чай так, словно мешал собственные мысли, — как у тебя дела на факультете в этом году. Всё ли спокойно. Все ли студенты в норме.

— У меня? Всё замечательно. Флитвик помолчал, и впервые за вечер в его голосе появилась тонкая нотка настороженности — почти неуловимая для постороннего, но не для него самого. — Альбус, — продолжил он осторожно, соблюдая рамки дружеской вежливости, — мне очень приятно твоё внимание. Но я не помню, чтобы за все восемь лет, что я декан Воронов, ты задавал мне этот вопрос хотя бы раз. Мои студенты дисциплинированы. Они не вляпываются в истории, не разносят теплицы Помоны, не делают, упаси Мерлин, шуточек, после которых кто-то оказывается у Поппи, и уж точно не устраивают дуэлей в туалетах.

Дамблдор едва уловимо улыбнулся.

— Я знаю, Филиус. Именно потому я так редко тебя об этом и спрашиваю.

— Тогда почему спросил сейчас?

Дамблдор сделал паузу. Отпил чая. Поставил чашку на блюдце с тонким сухим звоном — звуком, который в наступившей тишине показался почти оглушительным.

— Я хотел узнать, — сказал он, — про мистера Гилла.

Флитвик не шевельнулся. Только посмотрел на директора чуть внимательнее — тем особенным, профессорским взглядом, которым декан Ревенкло умеет смотреть на студента, говорящего ему неправду.

— Второкурсника Элише Гилла?

— Да.

— Что именно тебя интересует?

— Меня интересует, — мягко произнёс Дамблдор, — продолжает ли он, как в прошлом году, брать книги из Запретной секции.

Флитвик нахмурился, вглядываясь в лицо директора.

— В этом году он не «брал» книги из Запретной секции, — спокойно ответил декан. — По крайней мере, я об этом не знаю, а ты ведь сам знаешь, что в башне Воронов для меня ничто не остаётся тайной. В прошлом году этот студент действительно брал несколько книг, но исключительно для того, чтобы глубже вникнуть в колдомедицину. Он ведь вороненок, Альбус. Они органически не переносят посредственности. Если он за что-то берётся, он хочет знать всё до самого дна. Он читал то, что изучают студенты пятого курса целительского отделения в Святом Мунго.

— А как ты думаешь, почему он перестал «просить» такие узконаправленные книги?

— Я думаю, потому, что понял: целительство — не его стезя, — мягко сказал Флитвик. — Это бывает с самыми одаренными из них. Они идут глубоко в одну тему, доходят до самого дна и решают: нет, мне это не нужно. И начинают копать в другую сторону. Это нормально. Он взрослеет.

Дамблдор не шевельнулся. Флитвик посмотрел на него еще внимательнее. Между седыми бровями профессора пролегла маленькая, отчётливая складочка.

— Альбус, — мягко спросил он, и голос его стал тише, — твои вопросы... связаны с тем, что мальчик внешне похож на Ге...

— Нет, — быстро, почти не дав ему договорить, оборвал Дамблдор. Получилось слишком быстро. И они оба это услышали.

— Нет, — повторил Дамблдор спокойнее, восстанавливая свою обычную ровную интонацию. Это спокойствие далось ему с заметным усилием, как будто он мягко прижимал ладонью то, что собиралось вырваться наружу. — Поверь, Филиус. Это не из-за внешности. Это было бы самым скверным, что мы могли бы сделать с любым студентом — судить его по чертам лица. — Он чуть наклонил голову. — Я просто... беспокоюсь за пытливый ум. Мы оба знаем, как это бывает. Юноша одарён, одарён избыточно, не находит в обычной программе вызова, идёт глубже — и иногда обнаруживает там вещи, к которым он ещё не готов. Я не хочу, чтобы он пошёл по тёмной дорожке. Только это.

Флитвик некоторое время молча смотрел на директора. В свете камина его маленькое, тонкое лицо казалось удивительно серьёзным — серьёзнее, чем во время любого разговора об учебном плане.

— Альбус. — Он медленно сложил руки на столе. — Я знаю мистера Гилла второй год. Мистер Гилл — один из самых дисциплинированных, наблюдательных, умных и — что я подчёркиваю, потому что в наше время это редкость — очень вежливых молодых людей, которых я встречал за последние годы. У него нет ни одного дисциплинарного замечания за всё время обучения. Он не агрессивен. Не самонадеян. Не груб. Он один из лучших. Я бы ставил его в пример другим, если бы это не значило выделять его перед сверстниками.

— Я не сомневаюсь в этом, Филиус, — тихо ответил Дамблдор.

— Тогда позволь мне сказать тебе откровенно. Голос у Флитвика стал чуть твёрже; он впервые за весь разговор позволил себе тон, в котором декан говорит с директором не как с начальником, а как с коллегой и равным. — Я не вижу никакой тёмной дорожки. Я вижу простую, естественную для воронов вещь. Юноша начинает думать о том, какое место он займёт в магическом мире в будущем. У ревенкловцев это начинается рано — у некоторых уже к концу второго курса; а у мистера Гилла, судя по всему, ещё раньше. Они у меня все думают наперёд. И, в общем, ведут себя так, как будто их жизнь — это шахматная партия, в которую им предстоит играть до конца своих дней. Это не «тёмная дорожка», Альбус. Это — нормальная вороновская подростковая стратегия. Просто у мистера Гилла она просыпается раньше обычного.

Дамблдор медленно кивнул, словно принимая этот довод.

— Возможно, ты прав. Планирование — черта достойная.

— Он хороший мальчик, Альбус. Флитвик помедлил, тщательно выбирая последнее, самое важное слово. — Очень закрытый, да. Но в нём нет и капли той... тьмы, которую ты, кажется, пытаешься в нём разглядеть.

Эти слова он произнёс мягко, без обвинения; но Дамблдор слышал их так, как слышит человек, привыкший к тому, что любая правда о нём, сказанная другим, попадает точно в цель.

Флитвик спрыгнул с подушек на пол и направился к выходу — маленький, аккуратный, в безупречно отглаженной мантии, с прямой спиной, в которой не было ни тени растерянности. — Доброй ночи, Альбус. И не забудь про семнадцатое число. Херес действительно обещает быть выдающимся.

Дамблдор поднял на него глаза. И в них, впервые за весь этот разговор, появился тот его настоящий, ясный, тёплый огонёк, который не имел никакого отношения к политике, к подозрениям, к школьным тайнам — а имел отношение только к тому, что в этой комнате с ним вместе много лет работал человек, которого он искренне уважал.

— Я не забуду, Филиус, — сказал он. — Я постараюсь принести что-нибудь к твоему столу.

— Что-нибудь магловское, — улыбнулся Флитвик через плечо. — Магловское у тебя получается лучше всего.

И мягко закрыл за собой дверь.

В учительской снова стало тихо. Огонь в камине неторопливо догорал; его шорох сделался тоньше, как будто и сами дрова усталым голосом подсказывали, что вечер кончился. Свет за окном уже совсем померк, и стёкла потемнели, отражая тёплый дрожащий блик от пламени и неподвижный силуэт того, кто остался один.

Дамблдор сидел молча. Чашка перед ним давно остыла. Папка с отчётами лежала всё там же, открытая на той же странице, и буквы в ней теперь казались сухими и далёкими, как будто их писал кто-то совершенно посторонний и в очень давнем веке. Он медленно опустил пальцы на полированное дерево стола — то самое дерево, которое помнило за свою жизнь несколько директоров, — прислушиваясь к тому, что осталось в воздухе после ушедшего разговора.

Потом, всё так же медленно, поднялся. Подошёл к окну. Глянул сквозь стекло в темнеющие шотландские сумерки.

Где-то там, в одной из верхних башен замка, в эту самую секунду двенадцатилетний мальчик с разными глазами, по всей видимости, готовил очередное эссе. Или сидел над одним из своих писем матери. Или, может быть, разговаривал — о чём-то, чего ни один из педагогов не услышит никогда.

Дамблдор долго стоял неподвижно, и в отсветах пламени его высокая фигура казалась особенно одинокой. Он хотел верить Филиусу. Хотел верить, что это просто «пылкий ум вороненка». Хотел верить, что мальчик из Башни Воронов — действительно только мальчик; что разноцветные глаза — это просто последствия генной мутации, а закрытость в двенадцать лет — это нормальная подростковая броня; что в нём нет ничего из того, что Альбус однажды любил в другом и однажды же навсегда возненавидел в себе.

Хотел.

Но в глубине души Альбус знал: некоторые тени не исчезают, даже если на них направить самый яркий свет. Иногда они, наоборот, становятся в этом свете отчётливее.

Небольшая глава о том, что происходит за закрытыми дверями учительской. Как думаете, нужны ли истории такие вставки для атмосферы?