Часть 60
Элише Гилл.
Случай представился в среду вечером.
Северус задержался в подземельях — Малфой, судя по всему, устроил очередной придирчивый смотр зелий при их получении и решил провести свой внеплановый разговор именно сегодня, в самое неудобное время. А у меня образовался неожиданный свободный час, который я не планировал, не ждал и который, едва возникнув, тут же начал тянуть меня в одну и ту же сторону.
На восьмой этаж.
К тому времени замок уже основательно погрузился в октябрьский вечер. За высокими стрельчатыми окнами коридоров тянулись сырые, беззвёздные шотландские сумерки. Ветер давил на стёкла снаружи, и старый камень отвечал ему едва уловимым, низким гулом. Факелы горели ровно, без колебаний — тут, в глубине замка, сквозняков почти не было, — и их теплый, жёлтый свет ложился на плиты пола вытянутыми неподвижными ромбами.
Я шёл неторопливо, позволяя себе роскошь просто идти — не думать, не составлять планов, не взвешивать. Это, впрочем, длилось ровно столько, сколько длится любая попытка ни о чем не думать: минуты две, не больше. Потом мысли всё равно взяли свое.
Разговор с фон Кроллом не давал покоя вот уже который день подряд. Не потому, что я сожалел о сказанном — нет. Я выбрал слова так, как умел, и не находил в них изъяна. Беспокойство было другого рода: то самое тягучее чувство, которое появляется после решающего хода в сложной шахматной партии. Ход уже сделан, фигуру назад не вернуть, и остаётся только ждать, чем ответит противник.
Три раза мимо каменной кладки напротив гобелена — тролли на нём за прошедшее время не стали выглядеть менее нелепо, — и дверь появилась там, где её никогда не было ни для кого другого. Старая, почти сгнившая, с набухшей от влаги доской у основания. Я толкнул её и шагнул внутрь.
Выручай-комната в этот вечер не стала ни лабораторией, ни уютным кабинетом. Она осталась тем, чем была всегда, когда я приходил к портрету дядюшки Тео: каменным мешком. Карцером. Не в переносном смысле — буквально. Узкое, сырое, низкое пространство с голыми стенами из тёмного серого камня, колченогим столом, одним жёстким стулом и въевшимся запахом плесени, который не выветривался, сколько бы раз я сюда ни заходил. Окно, появившееся во время нашего прошлого разговора, исчезло. Видимо, его нужно загадывать каждый раз, когда оно мне понадобится.
Единственным источником света был маленький магический светляк, зависший под потолком. Он давал ровно столько света, чтобы видеть очертания предметов. Ничего лишнего.
Над столом висела всё та же рама, покрытая мхом и высохшими за прошедший год водорослями. Сам холст был неизменным — абстрактная мазня, пузырящаяся, почти сползающая краска. И всё же там было что-то еще. Не лицо, не фигура — просто присутствие, которое я научился чувствовать раньше, чем оно давало о себе знать.
Я сел на стул, поставил локти на скрипнувшую столешницу и сцепил пальцы в замок.
— Дядюшка Тео.
Тишина длилась ровно столько, сколько ей требовалось. Не ради эффекта — я давно понял, что Парацельс не склонен к дешевой театральности. Просто иногда портретам нужна пара секунд, чтобы вернуться из того небытия, где они пребывают, когда их никто не тревожит.
— Элише, — отозвался глубокий голос из темноты холста.
Голос человека, который знал несравнимо больше, чем собирался когда-либо рассказать, но при этом никогда не давил этим знанием на собеседника. — Ты пришёл поделиться произошедшим или с новыми вопросами?
— С тем и с другим, — ответил я, глядя на темные разводы краски. — Начну с того, как прошла встреча с фон Кроллом.
Я рассказал. Не торопясь, без лишних эмоций, которые ничего не меняли по существу, но и не опуская того, что казалось важным. Коридор, тусклый свет факела, водянистые глаза фон Кролла с их надменным ожиданием победителя. Слова, которые я произнёс — медленно, выверенно, ни одного лишнего слова. Тот краткий миг, когда в глазах магистра мелькнул суеверный трепет.
Парацельс слушал не перебивая. Я давно заметил: он умел слушать так, что его молчание не казалось пустым. Оно было живым — словно он прямо сейчас взвешивал сказанное, раскладывал по полочкам и примерял к собственному колоссальному опыту.
Когда я закончил, в комнате на несколько секунд воцарилась тишина.
— Ты сказал именно то, что нужно, Элише, — произнёс Парацельс наконец. В его тоне не было дежурной ободряющей похвалы. Была сухая, объективная оценка. — Ты не лгал, не блефовал напрямую и не дал им ровным счётом ничего, на что можно было бы опереться. Они получили тень. А тень страшнее любой конкретной угрозы, потому что каждый видит в ней то, чего сам боится. — Он помолчал. — Ты всё правильно преподнёс и рассудил. Именно этим путём и следовало идти.
Я позволил себе медленно выдохнуть. Не потому, что сомневался в себе — просто это приятно, когда человек, которому ты доверяешь и про которого знаешь, что он намного умнее тебя, говорит: да, ты всё сделал верно.
— Дядюшка Тео, — сказал я, чуть подавшись вперёд. — Как вы думаете: они отстанут? Или стоит ждать чего-нибудь в ответ? Какой-нибудь изощрённой подлости?
В темноте холста что-то шевельнулось — едва уловимое движение, как сдвигается тень при перемене угла света.
— Будь всегда начеку, Элише. Вне зависимости от того, что решат Блэк или Кролл. — Голос был ровным, без тревоги, но за этой ровностью чувствовалась твёрдость, не допускающая возражений. — Я — самый наглядный тому пример. Я умер, не успев закончить и половины вещей, которые считал важными. Финеас Блэк уничтожил мой портрет именно тогда, когда я меньше всего этого ожидал. Никто никогда не знает, в какой момент его настигнет смерть или предательство, которых он не предусмотрел. Никогда. Это правило справедливо для всех, кто считает себя неуязвимым.
Я слушал. Это было не философское напоминание о смертности — это было что-то практичнее и честнее.
— Что касается Блэка и Кролла, — продолжил Парацельс, и в его голосе мелькнуло нечто, похожее на усмешку, — я почти уверен, что прямых контактов и предложений больше не будет. Ты дал им повод для страха и сомнений, а у людей их склада это работает однозначно: отступить, осмотреться, затаиться, не трогать голыми руками то, что, возможно, обожжёт их до кости. Но следить за тобой они будут. Это неизбежно. За тобой и, вероятно, за твоей семьёй.
— Это меня и беспокоит, — тихо признался я.
— Знаю. Но это не должно беспокоить тебя чрезмерно. — В голосе Парацельса появилась твердая уверенность. — Финеас Блэк никогда не догадается об одной вещи, Элише. Он ищет твоих союзников и возможных наставников среди живых. Он будет присматриваться к Северусу, к твоей матери. Даже если он заподозрит портреты, он будет искать среди тех, у кого есть громкие имена и влияние. — Небольшая пауза, словно он давал мне время самому сделать вывод. — Ему в страшном сне не придёт в голову, что помощником тебе служит старый алхимик, чей портрет был им же уничтожен и сброшен гнить в подземелья. Меня для него нет. Я — ничто. — В этих словах горечь и ирония смешались в равных долях. — И это, как ни странно, наш с тобой главный козырь.
Я смотрел на портрет и думал о том, что это действительно так. Что самое неуязвимое укрытие — то, которое никто не ищет, потому что никто не подозревает о его существовании.
— А насчёт твоих визитов сюда, — добавил дядюшка Тео, — ты ходишь на восьмой этаж с первого курса. Это известный факт для тех, кто следит. Замок всегда предоставляет Выручай-комнату тем, кто искренне нуждается. Точнее, сама Выручай-комната решает, отозваться на тот или иной зов или нет. В этом нет ничего подозрительного.
Я кивнул, соглашаясь. Затем поднял взгляд на раму — на это уродливое сплетение трещин, мха и водорослей — и сказал то, о чём думал последние несколько дней:
— Дядюшка Тео, я хотел вас спросить кое о чём другом. — Я помедлил, подбирая слова. — Можно ли перенести ваш портрет? В ту комнату, где мы с Северусом работаем над зельями.
В ответ повисла тишина. Испугавшись, что Парацельсу не понравилась эта идея или что ему, в сущности, уже всё равно, где висеть, я торопливо продолжил:
— Это место... оно приемлемое, потому что дает укрытие. Но оно... — я снова огляделся на серые стены, покрытые плесенью, на отсутствие окон и въевшийся запах сырости, — похоже на карцер, из которого нет выхода. Ни один человек в здравом уме не захочет провести здесь больше времени, чем необходимо. Вы сидите тут один, в темноте и сырости...
Парацельс молчал дольше обычного.
— Ты думаешь обо мне, — произнёс он наконец. Это прозвучало не как вопрос, а как констатация удивительного для него факта.
— Я думаю и о вас тоже, — просто ответил я.
— Это возможно, — сказал Парацельс медленно. — Комната всегда учитывает истинные желания просящего. Не те, что произносятся вслух ради красивого словца, — именно истинные, самые заветные. Если ты захочешь этого достаточно сильно — она это поймёт. Но если быть до конца честным, Элише, для меня в этом мало смысла. Мой портрет... как я говорил, я ничего не вижу, просто чувствую, и мне безразлично, что вокруг. Главное, чтобы это не было холодное тёмное нечто без единого источника эмоций или мыслей. Наши разговоры для меня значат намного больше, чем окружение, в котором я нахожусь.
— Я понимаю вас, дядюшка Тео. Но даже если вы ничего не видите, я бы хотел, чтобы вы находились в более человеческих условиях. Во-вторых, мне самому не нравится долго находиться в этом месте, и я физически просто не могу подолгу отлучаться сюда. Если бы я смог перенести ваш портрет в нашу лабораторию, то наверняка смог бы беседовать с вами намного дольше — и без страха того, что снаружи меня будет искать Северус. И в-третьих, один собеседник — это хорошо, но если их два, это же лучше, правда? Вам понравится Северус. Я в этом абсолютно уверен.
— Хорошо, Элише, я понял твои мотивы, — голос Парацельса потеплел. — Но всё это порождает другой вопрос. Что именно ты расскажешь своему другу? Он увидит меня — и задаст вопросы. Такой человек всегда задаёт вопросы.
— Я знаю, — кивнул я.
— Так что ты ему скажешь?
Я не задумывался над ответом. Не потому, что ответ был прост — просто я думал об этом уже достаточно давно, чтобы иметь его наготове.
— Скажу, что нашёл этот портрет в конце первого курса. Что разговорился с вами, что вы невероятно много знаете о целительстве и зельеварении, что вы можете быть нам полезны. — Я поднял взгляд. — Но не скажу, кто вы именно. По крайней мере, не сразу. Посмотрю, как Северус воспримет сам факт существования вашего портрета. Для него вы будете просто дядюшкой Тео — тем, кто уже почти не помнит, кем был при жизни.
В комнате снова воцарилась тишина — не тяжёлая, но плотная, долгая.
— Почему? — спросил он наконец. — Из всего, что ты мне рассказывал, этот юноша — самый близкий тебе человек в замке. Почему ты возводишь стену лжи между вами?
Я перевел взгляд на глухую стену, по которой медленно стекала капля конденсата.
— Это не стена лжи, — ответил я тихо, но твердо. — Это стена защиты. Я никогда не расскажу Северусу, чьим сыном являюсь. — Слова срывались с губ легко, потому что это решение было окончательным. — Так же, как не расскажу об этом маме. Она не знает — и это к лучшему. Знание, которое нельзя ни использовать, ни передать, — это просто мертвый груз. Я не имею права навешивать этот груз на людей, которые мне дороги. Особенно на него.
Тишина приняла мои слова без осуждения.
— Ты думаешь о его безопасности, — подытожил дядюшка Тео.
— Я думаю о его свободе, — поправил я. — Северус не должен этого знать не потому, что я ему не доверяю. А потому, что с этим знанием он не сможет сделать ничего, кроме как постоянно нести его в себе. А нести такую тайну — значит рисковать однажды оступиться. Оговориться. Кто-то может применить к нему легилименцию в попытке узнать обо мне больше. — Я покачал головой. — Нет. Есть секреты, которые человек хранит лучше всего лишь тогда, когда сам не подозревает об их существовании.
Парацельс молчал долго.
— Ты рассуждаешь как человек значительно старше своих двенадцати лет, Элише.
— Возможно, это и так. А может, я просто пытаюсь таким образом выжить и защитить своих близких. И дело здесь даже не в возрасте.
Я сидел ещё несколько секунд неподвижно, слушая тишину, а потом почувствовал, как в мыслях сам собой всплывает другой образ. Не Северус, не фон Кролл, не Блэк. Мама. В последнее время это случалось пугающе часто: стоило разговору коснуться темы семьи или безопасности — и перед глазами вставало её лицо на вокзале Кингс-Кросс. Запах лаванды от её платья. Тепло её рук.
— Дядюшка Тео, — сказал я, и голос предательски дрогнул. — Я хочу рассказать вам ещё кое-что. Я... давно думаю об этом.
— Говори, — просто отозвался он.
— Уже октябрь, — начал я, неосознанно сжимая край столешницы. — Я получил от мамы четыре письма. По всем признакам всё в порядке. Она спрашивает про учёбу, про еду, про Северуса, беспокоится, что я недостаточно сплю, напоминает отвечать быстро. Всё как обычно. — Я сглотнул, собираясь с мыслями. — Но последние два письма были короче. Не намного. Просто... немного короче. И почерк в конце каждого из них становился другим. Чуть-чуть. Неровнее, что ли. Как бывает, когда у человека сильно дрожат руки или когда он невыносимо, до одури устал. Будто у неё едва хватало сил дописать строчку. Никто другой этого бы не заметил, но я — её сын. Я знаю каждый изгиб её букв.
Я замолчал. Формулировать это вслух было страшно. До этого момента тревога жила только в том дальнем отсеке сознания, куда стараешься не заглядывать.
— Может быть, это ничего не значит. Может быть, она просто торопилась закончить письмо. Или заболело запястье. — Пальцы на столе побелели от напряжения. — Но я думал о том, чтобы подойти к декану, профессору Флитвику, и попросить разрешения съездить домой.
— И что тебя останавливает?
— Мне не с чем к нему идти. Нельзя сказать декану: «Сэр, у моей мамы почерк стал чуть неровнее к концу письма». — Я горько, безрадостно усмехнулся. — Это не повод срываться с учёбы.
— Это не повод для декана, — согласился Парацельс. — Но это твоё наблюдение, возможно — внутренняя интуиция. А интуиция у таких магов, как ты, редко бывает ложной.
Я судорожно выдохнул и поднял взгляд на портрет.
— Я хочу рассказать вам кое-что ещё. О прошедшем лете... В конце августа — раза три или четыре, не больше — я замечал вокруг мамы что-то странное. Свет. Слабый золотистый ореол вокруг неё. Как будто кто-то зажег свечу за плотным шелком, и свет мягко пробивается сквозь ткань. Я несколько раз останавливался и пытался всмотреться — и свечение исчезало, как только я начинал смотреть слишком пристально. В последний раз я видел это в самом конце августа. Тогда свет как будто начал пульсировать. Словно жил своей жизнью вокруг неё. А потом всё пропало. Всю последнюю неделю до первого сентября я не видел ничего. Я убедил себя, что это галлюцинации от усталости. От напряжения. Что мозг просто... искал что-то, чего не было...
Воздух в комнате стал густым, как патока.
— Но сейчас, когда пришли эти письма, — продолжил я почти шепотом, — я понимаю, что просто занимался самообманом. Это не было усталостью. Дядюшка Тео... что это могло быть?
Парацельс ответил не сразу. Его молчание пугало сильнее любых слов: дядюшка Тео серьезно задумался.
— Ты описываешь нечто, с чем я лично никогда не сталкивался, — произнёс он наконец, тщательно подбирая слова. — Я никогда не встречал в трактатах упоминаний о видимом золотом свечении ауры. Особенно, если учесть один нюанс... Твоя мать — магла?
— Да, насколько она сама знает. Хотя... — я помедлил, — судя по тому, как сработал эликсир, возможно, где-то в её предках была магическая искра. Иначе Pura Sanguinis не дал бы того, что дал. Но сама она этого не знает и магии не чувствует даже как сквиб.
— Значит, это свечение не могло быть её собственным магическим фоном, — резюмировал Парацельс. — А Северус? Он гостил у вас. Он это видел?
— Нет, — коротко ответил я.
— Значит, это видел только ты. Я хочу сказать тебе кое-что, Элише, и ты сам решишь, что с этим делать. Я слышал, уже будучи портретом, слухи от других портретов и их гостей, что Геллерт Грин-де-Вальд обладал необычным зрением. Говорили, что он мог видеть варианты событий. Не будущее в том смысле, в каком видят его прорицатели, — не точные события, не картины. Скорее... вероятности. Наиболее выигрышные из возможных путей. И связывали это именно с его гетерохромией. С его золотым глазом.
Внутри меня что-то медленно, со скрежетом сдвинулось с места, обдавая внутренности ледяным холодом.
— Это только слухи?
— Доказательств, насколько мне известно из слухов, не было, — честно ответил Парацельс. — Правда это или красивая легенда, созданная для устрашения врагов, — доподлинно неизвестно. Кроме того, насколько мне известно, Грин-де-Вальд пользовался артефактом — древним черепом-кальяном, через дым которого он ловил смутные видения, сродни трансу прорицателей. Но это никогда не давало стопроцентной уверенности. Видения обманчивы. Если дар и существовал — он, по всей видимости, нуждался в усилителе.
Я вспомнил архивы. Французские газеты, подшивки, несколько аккуратно сформулированных абзацев о «необычной проницательности» и «редкой способности просчитывать ситуацию на несколько ходов вперёд». Там было именно это — ничего конкретного, только косвенное. Никаких подтверждении.
— Значит, это может быть Родовым Даром, — констатировал я ровным, чужим голосом. — Дар, который дремал в моей крови и теперь, на пороге моего взросления, начинает пробуждаться?
— Вполне возможно, — осторожно подтвердил Парацельс. — Хотя «родовой дар» — это очень широкое понятие. И пробуждаются они непредсказуемо: у кого-то постепенно, у кого-то после определённого события, у кого-то — никогда, если нет нужного условия. Я не могу дать тебе точного ответа, Элише. Я не знаю, с чем связано свечение, которое ты видел.
— Но вы создавали эликсир Pura Sanguinis для того, чтобы выделить родовые дары, — сказал я. — Усилить их. Направить в русло, где они смогут раскрыться в полную силу.
— Да. Именно так. Я создавал его для того, чтобы наследственные магические способности — те, что дремали в крови, размытые несколькими поколениями смешения кровей, — могли раскрыться в полную силу. — Голос Парацельса стал чуть тише, как бывает, когда говорят о чём-то, о чём говорить не хочется. — Но в твоём случае... в твоём случае я не уверен ни в чём. Эликсир был применён способом, который я сам никогда не предусматривал. Что именно Уильям сделал с наследственностью твоего отца — я могу лишь догадываться. И что именно сейчас просыпается в тебе — и просыпается ли вообще — я не знаю.
В комнате стало очень тихо. Настолько тихо, что я слышал собственное дыхание.
Я встал. Прошёлся двумя шагами вдоль стены — дальше было некуда, комната не позволяла. Потом остановился, глядя на тёмную раму портрета.
— Дядюшка Тео. Если это все-таки дар — если золотой глаз действительно что-то видит, — то то, что я видел летом, могло быть... Что, если я видел не просто свет, а угасание её жизненной силы?
Пауза растянулась на целую вечность.
— Я не буду говорить тебе «нет», чтобы тебя успокоить, Элише, — жестко, но милосердно в своей честности ответил Парацельс. — Это было бы ложью.
Я медленно кивнул. Эмоции были отключены; остался только холодный расчет.
— Тогда я напишу маме сегодня вечером — сегодня уже не успею отправить, но завтра обязательно отправлю письмо совой, — сказал я. — Спрошу про самочувствие. Напрямую. Не как всегда — «как дела, у меня всё хорошо». А детальнее, потребую развёрнутого ответа. Мама знает меня, она поймёт, что дежурный короткий ответ меня не устроит, что я не успокоюсь.
— Это звучит разумно и логично, — согласился Парацельс.
— И если её ответ мне не понравится, или если письма станут еще более странными... я пойду к декану. Найду какой-нибудь предлог, причину, которая будет выглядеть убедительно. На худой конец — просто сбегу из замка.
— В свете того, что мы обсудили, это единственно верный план.
Я снова посмотрел на раму. На холст, за которым — или в котором — жил разум, с которым мне было, пожалуй, легче, чем с большинством живых людей. Не потому, что он был мягче или добрее. А потому, что он не требовал от меня быть понятным. Он просто принимал меня таким, какой я есть, и смотрел на это без страха.
— Дядюшка Тео, — сказал я, — я всё-таки попрошу комнату насчёт переноса портрета. Не прямо сейчас — но скоро. Если, конечно, вы всё-таки не против.
— Я не против, Элише, — тепло отозвался портрет. — Честно говоря... здесь действительно очень одиноко.
Я ничего не ответил, просто кивнул. Он всё равно почувствует моё понимание и согласие. Потом поднял с пола свою сумку, перекинул через плечо и пошёл к двери. Остановился на пороге.
— Спокойной ночи, дядюшка Тео.
— Иди, Элише.
Коридор восьмого этажа встретил меня привычным холодом и тишиной. Факелы горели ровно. Снаружи всё ещё давил ветер, и замок отвечал ему тем своим глубоким, ровным гулом, который я давно научился не замечать.
Я спускался по лестнице, направляясь к Башне Ревенкло, и думал о том, что золотистый свет был пульсирующим. Что пульсация — это ритм. Ритм её отмеренного, остывающего времени? Я быстро отогнал от себя эти пессимистические мысли: ответ я получу с письмом матери. Тогда и буду решать, стоит ли поднимать панику.
Элише Гилл.
Я проспал. Для человека, старающегося контролировать каждую минуту своей жизни, это было настоящим фиаско. Но причина крылась не в банальной лени, а в изматывающей, бессонной ночи. Я сидел за пологом своей кровати почти до самого рассвета, раз за разом переписывая письмо матери.
Мне жизненно необходимо было выверить каждую строчку, каждое слово. Баланс между сыновней заботой и холодным допросом давался мучительно тяжело. Каждый раз, когда фраза получалась, мне казалось — слишком жёстко. Слишком требовательно. Я перечитывал текст и видел не своё письмо, а протокол дознания. Комкал пергамент, отбрасывал в сторону и начинал заново. И с каждым новым началом всё отчётливее понимал, что задача у меня противоречивая по своей сути: я должен был задать матери вопросы, которые требуют ответов — настоящих, развёрнутых, без вежливого обмана, — и при этом ни одной строчкой не позволить ей понять, насколько я на самом деле тревожусь.
«Мама, как ты себя чувствуешь?» — это не годилось. Слишком общо.
«Расскажи подробно, как ты себя чувствуешь в последнее время» — уже теплее, но всё ещё пусто.
«У тебя в последних письмах изменился почерк. Я хочу знать, всё ли с тобой в порядке» — слишком прямо.
Пергаменты летели в корзину один за другим, пока я не нашёл нужную тональность.
Когда я наконец провалился в тяжелую дрему, за окнами уже посветлело. Утром мой мозг просто проигнорировал шум просыпающейся башни и грохот, который по обыкновению создавал вечно опаздывающий Шон. На первом курсе проспать было физически невозможно: старосты пятого курса Башни Воронов из года в год соревновались в изощрённости будильников для новичков.
Прошлогодний вой баньши, придуманный Полом Уильямсом, надо признать, был шедевром: наложенные на каждую кровать первого курса негромкие, но абсолютно невыносимые для слуха одиннадцатилетних чары. Звук сходил на нет, едва первокурсник поднимал голову с подушки, и к завтраку юные обладатели этого подарка прибегали все как один — чуть бледные и бесконечно пунктуальные. Никто не опаздывал. Никто не создавал проблем. Старшие курсы только посмеивались: нам, достигшим двенадцатилетия, эти чары уже не были слышны — возрастной фильтр срабатывал, словно невидимая мембрана.
В этом году пятикурсники-старосты изобрели нечто новое. Что-то говорили про марш гоблинов, который начинает греметь под подушкой ровно в семь. Что бы это ни было, на меня оно всё равно не действовало. Лишившись этой сомнительной опеки, мой измотанный организм бессовестно воспользовался свободой. И поэтому я просто проспал.
Когда я открыл глаза, в окнах башни уже стоял ровный молочный свет — не ранний и не поздний, тот самый обманчивый свет октябрьского утра, по которому невозможно определить время. Я повернулся, посмотрел на часы. На секунду не поверил. Посмотрел ещё раз.
До Трансфигурации — пятнадцать минут.
Это было плохо, но не катастрофично. Я выбрался из-под одеяла одним движением, наскоро переоделся и, уже на ходу натягивая мантию, плеснул в лицо холодной водой — остальное переживу. Письмо бережно опустил во внутренний карман мантии. Сегодня — в совятню.
В коридорах было тихо: основной поток студентов давно прошёл к классам. Только редкие припозднившиеся бежали мимо, встряхивая полами мантий и хлопающими сумками, и звук их шагов гулко катился по плитам.
Первую половину дня я провёл как в тумане. Механически конспектировал лекции, отвечал на вопросы профессоров на чистых рефлексах. К обеду в Большой зал я зашёл изрядно голодным, ведь завтрак был безнадежно пропущен. Закончив трапезу наспех, я встал и стремительным шагом направился в совятню. До конца обеденного перерыва оставалось ещё минут двадцать — этого должно было хватить.
Западная башня встретила меня пронизывающим сквозняком, запахом мышей, прелых перьев и птичьего помёта. Я остановился посреди круглого помещения и поднял голову, оглядывая ярусы.
Школьные совы — в основном сычи, сипухи и пара амбарных — устроились на ближних насестах. Этих я знал в лицо: они были спокойные, вежливые, доставляли исправно, но не быстро. Серьёзно не быстро. До дома по моему адресу они летели почти полтора суток, а иногда и два полноценных дня, особенно если погода не задастся. Это меня категорически не устраивало.
Полярных сов, самых сильных и стремительных, в школьной совятне не водится — это привилегия частных владельцев. Я двинулся вглубь башни, обходя ярусы по спирали. Чем дальше, тем темнее и спокойнее становились птицы. Здесь сидели те, кого редко тревожат: чьи-то частные совы, забредшие на подкормку с разрешения директора; пара филинов с тяжёлым угольно-чёрным оперением; и — на одном из самых высоких выступов, почти под куполом, — она.
Ястребиная сова.
Светло-серая, с тёмными штрихами и круглыми, неестественно жёлтыми глазами. Она сидела неподвижно и смотрела на меня сверху вниз так, как смотрит, должно быть, только что разбуженная аристократка на ввалившегося постороннего в её спальню. Я сразу понял: это то, что мне нужно. Ястребиные совы — одни из самых стремительных дневных летунов; в книгах писали, что они способны догнать в воздухе мелкого хищника, если очень захотят. До моего дома эта могла долететь к ночи, а если повезёт — к ужину.
Оставался один маленький нюанс. Она не хотела лететь.
Я попытался подозвать её взглядом, потом мягким щелчком пальцев, потом протянутой рукой. Она перевела взгляд на меня своими жёлтыми глазами и сделала медленное движение клювом, недвусмысленно указывающее, что её, во-первых, бессовестно разбудили, во-вторых, не уговорили, и в-третьих, она категорически не намерена начинать переговоры.
Я вздохнул. И полез наверх.
То, что произошло дальше, я предпочёл бы не описывать в подробностях. Достаточно сказать, что одно школьное семейство сипух ярусом ниже, посчитавшее себя ущемлённым в своих правах, попыталось вмешаться в мой переговорный процесс с дамой наверху. В ход пошли крылья, лапы и довольно обидные совиные звуки. Я выбрался из этой переделки с письмом, намертво примотанным к лапе возмущённой ястребиной совы, и парой царапин на тыльной стороне ладони. В конце концов, моё упрямство победило птичий гонор, и сова, недовольно ухнув, камнем рухнула в открытое окно, мгновенно набирая скорость над Чёрным озером.
Постояв ещё немного и переведя дыхание, я стряхнул пух с мантии, спустился с башни и направился в библиотеку.
В обитель мадам Пинс я вошёл, как всегда, через высокие двойные двери — и, как всегда, на меня обрушилось то особое тёплое затишье, что в Хогвартсе бывает только здесь: запах старого дерева, сухой бумаги, чернил и вековой пыли, скопившейся в корешках фолиантов. Свет лился через высокие окна наклонно, длинными столбами, и в этих лучах висели невесомые пылинки, не торопясь никуда опускаться.
Мадам Пинс на мгновение подняла голову от своей конторки, поверх очков сверила меня с невидимым реестром нежеланных посетителей — видимо, не обнаружила нарушений — и снова уткнулась в свой бесконечный список.
Я двинулся вглубь — туда, где стояли длинные дубовые столы и где обычно работали над домашними заданиями ученики постарше. Я точно знал, что найду Северуса там: у нас с ним выработалась негласная привычка занимать один из самых дальних, глухих столов за секцией продвинутой Трансфигурации.
Свернув за массивный дубовый стеллаж, я уже приготовился стянуть с плеча тяжёлую сумку, но замер на месте.
Северус действительно был там. Он сидел за нашим привычным столом, обложившись свитками. Но он был не один. Рядом с ним, склонившись над пергаментом так близко, что их плечи почти соприкасались, сидела Лили Эванс. Её тёмно-рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне тёмных книжных корешков. Она что-то увлечённо шептала, водя кончиком пера по строчкам, а Северус слушал её, чуть склонив голову.
Я почувствовал лёгкий укол где-то под рёбрами, но это была не ревность. Скорее — глухая, тупая усталость. Я знал этот алгоритм наизусть: стоило мне сейчас подойти и сесть рядом, как Лили мгновенно насупится, соберёт свои вещи и, бросив на меня уничтожающий взгляд, гордо удалится. А Северус снова окажется вынужденным выбирать между неловким молчанием и попытками сгладить углы.
Я не хотел этого. Сегодня у меня просто не было на это сил.
Бесшумно отступив в тень стеллажей, я развернулся и пошёл вдоль рядов. Мой взгляд скользнул по читальному залу и зацепился за знакомую пшеничную макушку.
Марта Эббот. Она сидела за крайним столом, ближе всего к высоким окнам, лицом к свету. Перед ней лежала развёрнутая книга по Травологии, рядом — несколько свитков, по которым она быстро пробегала глазами. В правой руке у неё было перо, левой она машинально заправляла за ухо непослушную светлую прядь, которая всё равно через секунду падала обратно. Я подошёл к ней.
— Привет. Свободно? — негромко спросил я.
Марта вздрогнула, оторвавшись от толстого справочника, и её лицо мгновенно озарилось той самой уютной, искренней улыбкой, за которую я так ценил её общество.
— Лис! Привет. Конечно, садись, — она отодвинула стопку пергаментов, освобождая мне место.
Я опустился на стул, вытаскивая из сумки учебник по Чарам.
— Странно тебя видеть в библиотеке в это время, — сказал я. — С начала учебного года я тебя здесь, кажется, ни разу не встретил.
Марта устало, но по-доброму вздохнула, потирая переносицу.
— Мы с Адамом взяли на себя основные ночные патрули факультета. Первые недели всегда самые беспокойные: первокурсники вечно теряются или пугаются привидений.
Я нахмурился, быстро анализируя её слова.
— Подожди. Но ведь обязанности по ночным патрулям должны равномерно распределяться между старостами пятого, шестого и седьмого курсов. Почему только вы с Адамом? Это нарушение устава.
Марта тихо рассмеялась, её глаза блеснули тёплой, снисходительной смешинкой.
— Лис, мы же «барсуки». Мы думаем друг о друге, — она чуть подалась вперёд, переходя на доверительный шёпот. — В прошлом году, когда я была на пятом курсе и готовилась к СОВ, я ни разу не патрулировала коридоры ночью. Как и наши семикурсники. У пятого курса — СОВ, у седьмого — ЖАБА. Нагрузка колоссальная. Поэтому старосты шестого курса негласно забирают все ночные смены на себя, чтобы дать остальным нормально спать и учиться. У нас так заведено десятилетиями.
Я смотрел на её мягкое, улыбающееся лицо и чувствовал искреннее, глубокое уважение.
— Знаешь, от Хаффлпаффа я другого и не ожидал. На Ревенкло мы бы перегрызли друг другу глотки, если бы кто-то попытался нарушить идеальный график дежурств.
— У вас факультет принципов, — хихикнула она. — А у нас — заботы.
Вдруг она протянула руку и, прежде чем я успел отреагировать, ловко вытянула что-то из моих волос.
— А ты, я смотрю, решил полностью оправдать свое прозвище? — Она покрутила в пальцах небольшое серовато-коричневое перышко. — Лис решил поохотиться на бедных сов?
Я невольно рассмеялся, проводя рукой по растрёпанным волосам.
— Просто был в совятне. Нужно было срочно отправить письмо домой. А поскольку мне нужна была быстрая птица, пришлось немного повздорить с местным контингентом.
Марта удивлённо приподняла светлые брови, положив перо на стол. В её глазах загорелся неподдельный академический интерес.
— Правда? А каким поисковым заклинанием ты пользовался, чтобы определить, какая из сов более быстрая? Я никогда о таком не читала. Это в учебнике по магозоологии?
Я не выдержал и рассмеялся уже в голос — благо мы сидели в самом дальнем углу.
— Марта, никаких заклинаний. Только базовая орнитология. Я выбирал по виду совы. Сипухи и неясыти, которых полно в школьной совятне, выносливы, но медлительны. А вот ястребиная сова — это совершенно другой уровень. Правда, она забилась в самую глубину башни под стропила и категорически не хотела сотрудничать. Пришлось повоевать за право привязать к её лапе письмо. И с её соседями снизу пришлось немного, как бы это сказать... поспорить.
Марта комично хлопнула себя ладонью по лбу.
— Мерлин, Лис! Я привыкла, что в совятне сидят обычные сычи, и просто беру первую попавшуюся. — Она вдруг нахмурилась, хитро прищурившись. — Подожди-ка. А эта ястребиная сова... она там была одна?
— Вроде бы да. Я других не заметил. А что?
Глаза Марты округлились, и она прикрыла рот рукой, давясь смехом.
— Элише... ястребиные совы — редкость. Школа таких не закупает. Тебе не приходило в голову, что ты, возможно, только что насильно увел личную фамильную сову кого-то из чистокровных со Слизерина? Или, что ещё хуже, личного курьера самого директора Дамблдора? Неудивительно, что она с тобой дралась!
Моя улыбка медленно сползла с лица. Я ошарашенно моргнул. Я об этом действительно не подумал. Мне на секунду стало смешно — как это могло выпасть из моей головы, при моей-то склонности к параноидальной перепроверке всего. Недостаток сна действительно делает из человека идиота.
— Вот драккл... Я даже не подумал об этом.
В голове быстро пронеслись варианты. Если это сова Дамблдора и она принесёт письмо моей матери... В письме нет ничего, что могло бы кому-то что-то сказать. Я перечитал его шесть раз. Там — сын, скучающий по матери, и его настойчивая просьба развёрнутого ответа. Никаких компрометирующих имён. Никаких фактов. Без разницы, чья это птица; главное — она доставит послание вдвое быстрее обычной школьной почты.
— Ладно, — выдохнул я, отмахиваясь от сомнений. — Надеюсь, её хозяин не слишком расстроится, что его питомец немного подработал курьером.
Марта продолжала тихо посмеиваться, пока мы раскладывали пергаменты. Но вдруг её взгляд стал чуть более серьёзным.
— Лис, а почему ты делаешь домашку со мной? То есть — я всегда тебе рада, ты же знаешь! Но я видела, что твой друг со Слизерина тоже здесь.
Я аккуратно обмакнул перо в чернильницу, стараясь, чтобы лицо оставалось непроницаемым.
— Просто решил сменить обстановку.
Марта посмотрела на меня с той мягкой, но безжалостной проницательностью, от которой невозможно было спрятаться.
— Это из-за той девочки с Гриффиндора? Лилия, кажется?
— Лили Эванс, — поправил я. Вздохнув, я понял, что юлить бесполезно. — Отчасти да. Мы с Северусом друзья. А вот с ней... мы терпим друг друга исключительно ради него. Но у нас это плохо получается.
— Я заметила, — Марта сочувственно покачала головой. — Кажется, она тебя просто органически не переваривает. Стоит тебе подойти, как она вся ощетинивается.
— И именно поэтому я не хочу мешать, — ровно ответил я, выводя первую строчку эссе. — Я давно понял алгоритм: если я подхожу — Лили демонстративно уходит, хлопая дверью. Если Северус уже сидит со мной — она даже не приближается. Сегодня они сидели вдвоём. Я просто решил следовать её правилам и не портить им вечер.
Мы просидели в библиотеке до самых сумерек, изредка перекидываясь несколькими фразами о свойствах луноцвета и особенностях трансфигурации мелких грызунов. Рядом с Мартой было как всегда тепло и спокойно.
Когда я привычным маршрутом добрался до восьмого этажа и открыл тяжёлую дубовую дверь Выручай-комнаты, Северус уже был там. В лаборатории пахло перечной мятой и чем-то неуловимо металлическим. Снейп стоял у стола, методично шинкуя какой-то корень; его лицо было освещено мягким светом магических ламп.
— Ты поздно, — бросил он, не отрываясь от работы.
— Делал домашнее эссе по Истории магии на понедельник в библиотеке.
Северус отложил серебряный нож и повернулся ко мне. В его тёмных глазах плескалось сложное, трудно читаемое выражение.
— Я видел тебя там. С Эббот.
— А ты был с Лили, — я скинул сумку на одно из кресел. — Я не хотел вам мешать. У нас же с ней снова, как я понял, негласное перемирие? Надеюсь, вы хорошо пообщались.
— Что-то вроде того. И да, мы нормально пообщались. — Северус слегка нахмурился; его взгляд скользнул по моему лицу. — А ты, я смотрю, тоже не скучал. Эббот выглядела так, будто ты ей анекдоты рассказывал, а не эссе писал.
В его голосе не было прежней злой ревности, но лёгкая, царапающая нотка собственничества всё же проскользнула.
— Я просто рассказал ей, как угнал в совятне ястребиную сову, перепутав её со школьной. Марта предположила, что я украл личного курьера Дамблдора.
Северус фыркнул, уголки его губ дрогнули в усмешке.
— С твоей везучестью, Элише, я не удивлюсь, если завтра директор вызовет тебя в кабинет и потребует компенсацию за моральный ущерб своей птице. — Он замолчал, возвращаясь к кореньям.
Я подошёл к столу и взялся за свою часть подготовки: не глядя в его записи, я знал по запаху и по движению пара, какое именно зелье он начал. Мы делали его уже не первый раз; распределение ролей у нас давно было отработано. Я — первая половина: измельчение, базовое настаивание, контроль температуры. Он — вторая: добавки в нужный момент, помешивание, проверка цвета и запаха в контрольных точках. Между нами без слов уже работала та согласованность, которая бывает только у двух людей, давно научившихся друг другу доверять.
Какое-то время мы работали молча.
— Как Защита? — спросил я, не отрываясь от ступки. — У вас же сдвоенные с Гриффиндором.
— Терпимо, — ответил он. — Шум, как всегда, в основном с их стороны. Ещё Баббл — ходячая катастрофа с манией величия. Треть урока мы слушаем о его подвигах в Норвегии, остальное время конспектируем теорию, которую он читает по бумажке. — Он на мгновение посмотрел на меня. — А у вас как Зелья? Всё ещё без эксцессов? Мародёры тебя не достают?
— Пока тишина, — сказал я. — Они слишком заняты собой.
Я вспомнил сплетню, которую ещё в середине сентября принёс в Башню Воронов Роберт Хиллард.
— МакГонагалл всё-таки нашла способ пристроить неуёмную энергию Поттера, — заметил я, зажигая огонь под котлом. — Слышал, он теперь охотник основного состава сборной Гриффиндора по квиддичу? Видимо, в прошлом году другие профессора настолько затерзали её жалобами на эту парочку, что она решила выбить из него дурь на тренировках.
— Туда ему и дорога. Пусть ловит бладжерами по голове, — ядовито процедил Снейп.
— Знаешь, а может, он действительно заслуженно получил место? Играет он, говорят, неплохо.
Северус неопределённо, с брезгливостью пожал плечами.
— Жаль, что Блэк не пошёл играть. Он бы тоже был занят тренировками вечерами, и в замке стало бы значительно тише.
— Блэк отказался от места загонщика, — вспомнил я очередной слух от Роберта. — Сказал капитану гриффиндорцев, что у него есть способы «разбавить скуку замка» более интересными вещами, чем тупое махание битой.
— Уверен, эти «способы» ещё выйдут нам всем боком, — мрачно резюмировал Северус.
Мы погрузились в привычную рутину. Размеренный стук ножей о доски, тихое бульканье закипающих растворов, запах трав и озона — всё это успокаивало, вводило в подобие медитации. Мы работали в синхронном, выверенном ритме, передавая друг другу инструменты без слов. Это был наш общий, безопасный мир.
Спустя час, когда зелья были оставлены томиться на медленном огне, Северус прислонился к столу, скрестив руки на груди.
— Так зачем тебе понадобилась ястребиная сова?
— Я отправлял письмо домой. - просто ответил я.
Чёрные глаза Северуса сузились. Его взгляд стал острым, сканирующим.
— Сегодня четверг, Гилл. Ты всегда отправляешь сову матери в субботу. Иногда в воскресенье. Никогда — посреди недели. Ты никогда не нарушаешь график. Зачем такая спешка, что пришлось угонять чужую сову?
Я замер на секунду, тщательно взвешивая слова. Врать ему было бессмысленно, но и вывалить правду о светящихся аурах я не мог.
— Я просто... немного беспокоюсь о ней.
Северус оттолкнулся от стола и подошёл ближе. На его лице отразилась неподдельная, глубокая тревога.
— Что случилось? Я ещё летом заметил, что ты какой-то дёрганый. Ты постоянно смотрел на Эстель так, будто пытался найти в ней изъян. Она больна?
Меня словно ударило током. Он заметил. Конечно же, он заметил. Северус Снейп всегда видел больше, чем кто-либо другой. Его молчание тогда, летом, не было слепотой — это была уступка мне. Он ждал, пока я сам решусь заговорить.
— Нет, Северус. Внешне она абсолютно здорова. — Я с трудом проглотил сухой ком в горле. — Просто... интуиция. Дурное предчувствие, что что-то не так. Не настолько, чтобы вызывать колдомедика. Просто — что-то. Может быть, она устала. Может быть, приболела и не пишет мне об этом, чтобы я не отвлекался. Может быть, я просто читаю в её письмах то, чего там нет. Я сам не уверен. Я просто хотел спросить напрямую. Вот и всё.
Северус смотрел на меня в упор. Долго, пристально, не мигая. Его глаза, чёрные как обсидиан, казалось, проникали в самую душу, читая то, что я отчаянно пытался скрыть.
— Я принимаю твой ответ сейчас, Элише, — его голос слегка вибрировал от сдерживаемых эмоций. — Но я чувствую, что ты не договариваешь. Я знаю тебя слишком хорошо.
Он сделал ещё один шаг, вторгаясь в моё личное пространство, и его холодная, тонкая рука уверенно и крепко легла мне на плечо. Пальцы сжались, передавая физическую, осязаемую поддержку.
— Не пытайся быть сильным в одиночку. Не строй из себя героя, Элише, — голос у него был тихий, ровный, без укора и без давления. — Что бы там ни было — я рядом. Ты слышишь? Я всегда рядом.
Я поднял глаза, встречаясь с его взглядом. В нём не было ни капли жалости — только бескомпромиссная преданность человека, который однажды назвал меня своим другом. И я, впервые за этот долгий, изматывающий день, позволил себе расслабиться. Я накрыл его ладонь своей, отвечая на это прикосновение.
— Я знаю, Северус. Я знаю.
В комнате снова стало тихо — так, как это бывает только у нас. С шипением маленького огня под котлом. С едва уловимым запахом зелья. С ровным дыханием человека, стоящего напротив. И пока рука этого человека крепко сжимала моё плечо, мне казалось, что я смогу выдержать всё, что приготовила мне судьба.