Часть 59
Северус Снейп
Подземелья Слизерина дышали холодом — тем особым, застоявшимся холодом древнего камня, который не рассеивается даже в разгар шотландского лета и не вытесняется зелёным огнём каминов, горящих здесь, кажется, исключительно для вида. Северус Снейп сидел в глубоком, потертом от времени и поколений амбициозных студентов, кожаном кресле у одного из этих каминов и смотрел в огонь. Гостиная была почти пуста: несколько первокурсников жались в дальнем углу, не решаясь говорить громко, кто-то из старших листал конспект.
Снейп смотрел не на огонь — сквозь него. В то пространство, где не было ничего, кроме его собственных мыслей. Пламя бросало на бледное, заостренное лицо зеленоватые тени, пока разум, отказываясь засыпать, вновь и вновь прокручивал калейдоскоп воспоминаний о прошедшем лете.
Воспоминания возвращались сами. Как всегда бывает, когда заставляешь себя не думать о чём-то определённом.
Июнь выдался поистине невыносимым. Не потому, что случилось что-то из ряда вон выходящее — как раз наоборот. Всё было до тошноты привычным. Целый месяц он провел в Паучьем тупике, медленно задыхаясь от тоски, въевшейся в стены пыли и непрекращающихся криков отца. Это было время тягучего серого уныния, когда каждый прожитый день казался тяжелым испытанием на прочность, проверкой на то, сколько еще он сможет выдержать, не сорвавшись. Тобиас приходил, когда хотел, уходил, когда хотел, орал, когда хотел. Мать молчала — тем тяжёлым, мёртвым молчанием, которое хуже криков, потому что в нём нет ни обвинения, ни защиты, ни выбора. Просто тишина как факт. Северус запирался в своей тесной, душной комнатке под скошенной крышей, где воздух дрожал от летнего зноя, и методично перечитывал конспекты, разбирал рецептуры, чертил схемы зелий. Не потому, что это было нужно, а потому, что занятые руки и сосредоточенный ум не давали поддаться тому засасывающему чёрному чувству, имя которому он не хотел подбирать.
Письма от Элише были спасением. Редкие, но неизменные. Он писал из Бакингемшира, потом из Прованса, а в конце из Парижа — сдержанно, без сентиментальности, но в каждом слове крылось нечто, что Северус умел читать между строк: ты не один.
Иногда удавалось встретиться с Лили — на пустыре, под старой ивой у реки или на заброшенных качелях детской площадки. В те часы, когда Тобиас был в пабе и можно было выскользнуть из дома без лишних объяснений.
Он до мельчайших деталей помнил их первый июньский разговор. Тень старых деревьев, шелест сухой листвы и ее зеленые глаза, полные непонимания. Именно тогда он впервые попытался разрубить этот гордиев узел. Он сказал ей тогда всё, что думал. Без злобы, но и без смягчений. Сказал, что Элише ему дорог — почти как брат. Даже ближе брата, потому что брата не выбирают, а он выбрал и был выбран в ответ. Говорил он ровно, без нажима, и сам удивился, насколько ему было спокойно. Северус решил, что больше не намерен терпеть постоянные, колкие попытки Лили задеть его друга.
— Да, Лили, он бывает невыносимо прямолинеен, — говорил Северус, глядя, как она нервно теребит край своей летней блузки. — Но он никогда не говорит что-то лишь для того, чтобы ущемить кого-то. Если тебе кажется, что он высокомерный всезнайка, это лишь твое восприятие. Он такой, какой он есть. И если ты не можешь смириться с его присутствием в моей жизни... что ж. Тогда нам придется пересмотреть наши отношения.
Лили тогда заплакала. Слезы бессилия и обиды катились по ее щекам: ей было невыносимо трудно принять его выбор. Выбор, сделанный не в ее пользу. Но Северус упрямо стоял на своем, чувствуя, как внутри каменеет воля. Он устал быть миротворцем, устал метаться меж двух огней. Она даже не понимала, насколько ей повезло, что Элише попросту игнорирует ее нападки. Если бы друг всерьез взялся за нее, преследуя с тем же холодным упорством, с каким мародеры преследовали самого Северуса, Лили бы не продержалась и месяца — ее ждал бы нервный срыв или срочный перевод в Шармбатон. Но Элише никогда не выходил из себя без веской причины и не стремился навредить ради забавы.
Лили убежала в слезах, оставив его ультиматум без ответа. Северус был уверен, что этим все и закончится, но сил терпеть больше не оставалось.
Она пришла лишь спустя долгую, изматывающую неделю. Вызвав его из дома через мать, она ждала у старых качелей — тех самых, где когда-то в детстве они впервые говорили об Элише и магии. Они сели: ржавые цепи жалобно скрипели при каждом движении, земля под ногами была вытоптана до серой, плотной глины, сколько он себя помнил.
Лили раскачивалась медленно, отталкиваясь носком сандалии. Северус просто сидел. Молчал и ждал. Он умел ждать — этому Коукворт научил его раньше, чем многому другому.
— Он настолько тебе дорог, Сев? — спросила Лили наконец. Голос был тихим, но в нём угадывалась та особая напряжённость, с которой задают вопросы, уже зная, что ответ не понравится.
— Да, Лили. Ты должна была давно это понять.
Она помолчала. Качели замедлились.
— Просто он... невыносимый, — с отчаянием выдохнула она, глядя на свои руки. — Я правда не могу понять, как ты это терпишь. Его замечания, его манеру смотреть, будто он уже всё о тебе решил и менять это мнение не собирается...
Северус медленно выдохнул. Ему хотелось сказать что-то резкое — что у неё нет права так говорить о человеке, который сделал для него больше, чем его собственные родители за столько лет. Но что-то удержало. Усталость, наверное. Или осознание того, что он сам слишком долго находился посередине — между двумя людьми. И от этого балансирования он устал больше, чем от самого Тобиаса.
— Всё просто, Лили, — ответил он непреклонно. — Я принимаю его таким, какой он есть. Как и он меня — в ответ. Всегда. Без условий.
Лили прикусила губу. В зелёных глазах что-то дрогнуло, но она промолчала. За кустами у забора шумела речка. Где-то на улице Прядильщиков заливалась лаем собака.
Скрип качелей казался оглушительным. Северус ждал очередной порции обвинений, попыток «открыть ему глаза» на ужасного Гилла, но то, что он услышал, заставило его внутренне выдохнуть с облегчением.
— Хорошо, Сев. Я тебя поняла, — сказала она наконец, глядя не на него, а куда-то в сторону, туда, где трава у забора была выше. — Я больше ничего не скажу тебе про него. Точнее, постараюсь. Я постараюсь не подходить к тебе, когда ты с ним, потому что могу не сдержаться, так что не обессудь. Но пытаться наладить с ним отношения я не стану. Он мне все так же не нравится, и дружить с ним... я не смогу никогда. Тебя это устроит?
— Спасибо, Лили, — Северус позволил слабой улыбке тронуть тонкие губы. — Этого будет достаточно. Более чем.
Они проговорили до вечера — осторожно, словно ступая по тонкому льду. Хрупкое равновесие удалось сохранить. Возвращаясь домой, он думал о том, что, может быть, всё-таки умеет договариваться с людьми, которые ему важны. Хотя бы иногда.
А затем наступил июль, и серые улицы Коукворта преобразились — приехал Элише. Северус внутренне усмехнулся, вспомнив, как друг вдруг посоветовал ему быть к Лили менее категоричным. Это было странно и неожиданно: Гилл никогда не защищал ее. Они провели несколько недель в привычном ритме: у пруда, в старом дворе у аптеки, за разговорами, которые начинались с зелий и могли перетечь куда угодно. С Элише всё было уместным. Даже молчание.
В конце июля мать с почти очевидным облегчением отпустила его в Бакингемшир. Отпрашиваясь, он заметил в ее глазах странную, затаенную радость. Его мать устала. Она не всегда могла сдерживать ярость Тобиаса, для которого Северус стал постоянным триггером. Один вид сына приводил отца в бешенство: Северус был живым, дышащим напоминанием о магии — о том, что его плоть и кровь является, по словам Тобиаса, «уродом».
Дом Элише, напротив, встретил его незабываемым, обволакивающим уютом. Запах трав в подвальной лаборатории, влажный воздух прекрасной оранжереи, тихие вечера и абсолютное, ни с чем не сравнимое чувство безопасности. Остаток каникул пролетел в спокойствии, долгих философских беседах и сложных экспериментах, если не считать изнурительную августовскую варку зелий для Малфоя.
Конец лета наступил внезапно, как это всегда бывает с хорошим. Возвращение в реальность оказалось резким, сродни хлесткой пощечине.
Вспомнив Хогвартс-экспресс, Северус непроизвольно сжал пальцы на подлокотниках кресла так, что побелели костяшки. Узкий, душный коридор вагона. Они столкнулись нос к носу: Джеймс Поттер и Сириус Блэк. Насмешливый, кривящийся изгиб губ Блэка, высокомерный, вызывающий взгляд карих глаз Поттера — каждая черта их лиц кричала о чувстве собственного, ничем не подкрепленного превосходства. Ядовитые слова, брошенные как искра в сухую солому, повисли в спертом воздухе.
Северус уже чувствовал гладкое, теплое дерево волшебной палочки, скользнувшей в ладонь из рукава мантии. Кровь стучала в висках набатом. Магия внутри него вскипала, отзываясь на гнев, концентрируясь на кончике языка, готовая сорваться проклятием. Элише, стоявший рядом, уже сделал вдох, чтобы ответить, но не успел.
Появилась Лили.
Ее рыжие волосы вспыхнули в полумраке коридора, словно знамя. Зеленые глаза метали настоящие молнии. Она встала между ними непреодолимой стеной, и ее голос, звенящий от праведного гнева, разнесся по вагону. Она отчитывала Поттера так яростно, что именно эта отчаянная попытка защитить Северуса и предотвратить беду остудила его пыл. Спустя мгновение подоспели старосты — Марта с Хаффлпаффа и Алиса с Гриффиндора, — и до магической стычки дело не дошло. Но враждебность не рассеялась; она осела на плечах, став гуще и осязаемее.
От тяжелых мыслей Северуса отвлек тихий шорох пергамента. Он медленно скосил глаза.
В двух метрах от него в кресле сидел Регулус Блэк. Сейчас он читал учебник по трансфигурации. Сидел прямо — не демонстративно, а так, будто иная осанка ему просто не приходила в голову. Страницы переворачивал аккуратно, без спешки. Северус мог бы поклясться собственным котлом, что Регулус параллельно фиксирует всё: каждое движение, каждый шепоток в гостиной Слизерина, каждую перемену в расстановке.
Элише был прав. Братья были вылеплены из разного теста. Если Сириус напоминал сорвавшуюся с цепи мантикору — шумную, эгоистичную, жаждущую внимания и разрушений, то Регулус был подобен свернувшейся кольцами гадюке. Тихий, незаметный, смертоносный. Северус с удовлетворением отметил: этому мальчишке самое место на их факультете.
Бледное аристократическое лицо первокурсника оставалось непроницаемой, бесстрастной, идеальной маской. Серые глаза скользнули по странице, потом — на долю секунды — куда-то в сторону, и снова вниз. Никто из присутствующих, скорее всего, этого не заметил. Северус заметил, потому что смотрел. Потому что пытался понять.
Регулус не пытался завоевать авторитет демонстрацией силы или громкими претензиями, как делали многие первокурсники, едва ступив в гостиную. Он просто смотрел. Слушал. И в этом молчании, в этом умении оставаться невидимым, сохраняя при этом полный контроль над ситуацией, чувствовалось наследие рода, который столетиями учил своих отпрысков: не тот силён, кто кричит, а тот, кто знает, когда промолчать.
Элише строил свои теории. Северус мысленно отмахнулся — не потому, что они были неправдоподобны, а потому, что пока не было подтверждений. Прошло всего несколько недель. Регулус методично занимал своё место в их серпентарии, он держится правильно, говорит то, что от него ждут. Первые недели — слишком мало, чтобы делать выводы. Пусть пройдёт месяц или два. Пусть случится первый настоящий конфликт, первый момент, когда от него потребуется занять чью-то сторону — вот тогда и будет понятно, из какого теста на самом деле сделан младший Блэк.
Регулус перевернул страницу. Огонь в камине поменял направление — почти незаметно, просто чуть сместился. Изумрудный блик лёг на бледные аккуратные пальцы, на профиль, который был и не был похож на Сириуса: те же черты, но иная выделка.
Поживём — увидим.
Элише Гилл
Мои шаги гулким, размеренным эхом разносились по пустынным коридорам Хогвартса. Замок был погружен в вечерние сумерки; свет редких факелов выхватывал из темноты холодную каменную кладку и безмолвные доспехи. В Большом зале только начался ужин, но я в очередной раз решил пожертвовать им ради тишины и возможности пройтись по знакомому маршруту без лишних глаз.
Я точно знал, куда иду. Мне нужно было время, чтобы собрать мысли воедино и натянуть на лицо маску своего хваленого хладнокровия.
Четвертый этаж. Знакомый, заброшенный коридор, ведущий к старому кабинету Древних Рун. Факелы горели через один, бросая длинные тени. Воздух здесь не менялся десятилетиями: он был спертым, тяжелым, пропитанным запахом вековой пыли и влажной каменной крошки. Этот запах был настолько густым, что мне казалось, будто песок скрипит на зубах. А может, я просто так сильно стиснул челюсти от внутреннего напряжения, что это было лишь фантомным ощущением.
Я шёл по знакомому маршруту и думал о том, что от разговора с фон Кроллом легче не станет. Что я иду не потому, что готов, а потому, что откладывать дальше некуда: сентябрь начался, они ждут ответа.
Наконец, я дошел до глухого тупика. Здесь, в самом конце, висел портрет.
Магистр Игнатиус фон Кролл не притворялся спящим или увлеченным своими экспериментами. Он сидел в кресле, все такой же пугающе худой и изможденный. На этот раз магистр избавился от своего вечного кожаного фартука и мантии, оставшись в простой рубашке и брюках. Видимо, он пытался придать предстоящему разговору менее формальный, доверительный вид. Его водянисто-серые, цепкие глаза смотрели на меня с нескрываемым, лихорадочным ожиданием. Портрету уже донесли — дичь сама идет в силки.
Я остановился в двух шагах от рамы.
— Здравствуйте, магистр фон Кролл, — мой голос прозвучал ровно, но в тишине тупика показался слишком громким.
Тонкие бескровные губы магистра тронула усмешка. Не злая, не добрая — победная. Такая бывает у людей, уверенных, что жирная дичь уже в капкане и остаётся только подойти.
— Ну что, юнец с глазами химеры. Ты пришёл наконец дать ответ?
Я почувствовал, как внутри закипает ледяная ярость. Незаметно сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь до боли, до выступивших капель крови, только бы не сорваться. Эта усмешка — этот тон победителя, как будто я уже проиграл и просто ещё не знаю об этом, самонадеянность нарисованного садиста — вызвала жгучее желание выхватить палочку, прошептать «Инсендио» и превратить кусок холста в горстку пепла. Но физическая боль отрезвила разум. «Держи себя в руках, Элише. Ты должен выйти из этой ситуации без урона».
— Да, магистр, я пришел дать вам ответ, — мягко, почти бархатно произнес я, не позволяя ни единой тени возмущения отразиться на лице. — Как я уже говорил в нашу прошлую встречу, ваше предложение монументально. Я был безмерно польщен получить его, магистр. Поверьте, для меня было бы величайшей честью связать свою судьбу вассальной клятвой с таким Родом, как ваш.
Фон Кролл чуть подался вперед, вцепившись костлявыми пальцами в подлокотники нарисованного кресла. Раздражающая усмешка исчезла с его лица быстро, как гасят пламя свечи одним дуновением, а глаза хищно блеснули в тусклом свете факела.
— Но я слышу в твоём тоне очевидное «но», мальчишка. Ты рискнёшь отказать мне? Или решил стать цепным псом Блэков? Я думал — ты умнее.
— Что вы, магистр. Я пришел не только с ответом вам. Я прошу вас передать такой же ответ директору Блэку — я не смогу лично посетить кабинет действующего директора ради этого разговора.
Тонкие пальцы на подлокотнике слегка сжались.
— Мальчишка... — голос фон Кролла стал тихим и опасным. — Ты понимаешь, что творишь? Я допускаю, что гордость — естественная спутница таланта, а твой талант неоспорим. Но гордость также спутница слепой юности. Ты не видишь всей картины. В магической Британии гордость без могущественного покровителя очень быстро превращается в красивую эпитафию на надгробии. Особенно после того, как ты откажешь Блэкам.
Я позволил себе то, что держал в тайне с конца прошлого учебного года. Не всё, совсем не всё, но тонкую нить: ту холодную давящую тяжесть, которая поселилась внутри с того вечера во Франции, когда я открыл старую газету и нашёл колдографию. Ту тяжесть, у которой было имя, которое я не произносил вслух никому живому и никогда.
Я позволил ей проскользнуть в голос. Самую малость.
— Дело вовсе не в гордости, магистр фон Кролл, — я поднял подбородок, встретившись взглядом с водянистыми, почти прозрачными глазами портрета. Сейчас в его глазах плескался гнев, но на самом дне я уловил нечто иное. Затаенный страх. Интересно.
Говорил я медленно. Не потому, что подбирал слова — я подбирал их заранее, за месяцы до самого разговора, — а потому, что каждое слово должно было лечь точно в цель.
— Дело в праве. Я вынужден категорически отклонить ваше предложение, как и предложение директора Блэка, по одной простой причине: я не вправе распоряжаться тем, что вы просите.
Температура в коридоре, казалось, упала на несколько градусов. Фон Кролл нахмурился и замер. Это продолжалось ровно секунду — почти незаметную, — но я её увидел. Потом его брови медленно сошлись.
Я почти физически видел, как со скрипом проворачиваются шестеренки в мозгу старого интригана.
— Не в праве? Что это, Мерлин побери, значит? Ты уже принял вассалитет от Рода, который древнее моего или Рода Блэков? Что еще может помешать клятве?
— То, что клятва кровного вассалитета требует души и крови, абсолютно свободных от иных обязательств, — произнёс я тихо, почти шепотом, чеканя каждое слово. Настолько тихо, что он невольно подался еще ближе к краю холста.
Я подбирал фразы с ювелирной, пугающей точностью. Мне было жизненно необходимо ни подтвердить, ни опровергнуть слухи о своем родстве с Грин-де-Вальдом. Пусть додумают сами. Пусть сами создадут себе демона, которого побоятся трогать.
— Ваше предложение требует проведения древнего ритуала, — продолжил я. — Но моя суть... Мой путь был начертан задолго до моего первого вздоха, магистр. На мне лежат обязательства, чья тяжесть навсегда закрывает мне путь к любому вассалитету. К любым клятвам подобного рода.
Я не лгал. Ни единым словом. У меня действительно были обязательства — перед матерью, перед друзьями, перед самим собой. Всё это правда. Но интонация, темп, выбор каждого слова были рассчитаны на другое. Эти недомолвки должны были увести мысли фон Кролла и Блэка в самое жуткое из возможных русел.
В водянисто-серых глазах мелькнуло нечто. Не страх — осознание. Суеверный, мгновенный, почти животный трепет, который поднимается в людях, когда им кажется, что они коснулись чего-то действительно древнего. Действительно опасного.
Тонкие пальцы потянулись к нарисованному скальпелю на столе и начали его медленно поглаживать. Я давно заметил эту привычку: фон Кролл делал так в моменты волнения. В моменты, когда что-то шло не по заданному им плану.
— Я тебя услышал, мальчишка, — сухо произнёс магистр. — Я передам твой ответ Блэку.
Фон Кролл прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Именно этого я и добивался. Развернулся и пошёл прочь. Выверенным, неспешным шагом, будто прогуливаясь. Будто мне совершенно не хочется дойти до угла и прислониться к стене — просто чтобы выдохнуть и дать сердцу вернуться в нормальный ритм.
Я дошёл до угла. Свернул. Прислонился к стене.
Выдохнул.
Всё. Все нужные слова были сказаны по плану. Что они теперь из них сделают — уже их дело. Не моё.
Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше — к лестнице, к Выручай-комнате, к Северусу, к спокойному вечеру. Факел в конце коридора качнулся от моих шагов и успокоился.
Надеюсь, я хотя бы на время вырвался из капкана. Хотя бы на время.
Магистр фон Кролл не любил ждать. Это не было особенностью возраста или характера — это была принципиальная позиция человека, который при жизни не ждал никого и ничего. Смерть переменила многое, но не это.
Оставив привычную раму, он скользнул по сети портретов — сквозь галерею, через парадную лестницу, мимо дремлющих пейзажей с коровами и безымянных сановников в напудренных париках. Наконец, он прибыл в одну из тех серых, ничем не примечательных рам на пятом этаже, где с незапамятных времён были нарисованы гончие у камина охотничьего домика. На его свист отозвалась рыжая собака с белым ухом, отделилась от группы и не торопясь ушла за правый край полотна. Это был условный знак, сигнал о том, что ему необходима встреча с Финеасом Блэком. Портреты не могли скрыть происходящее от действующего директора, не могли не отвечать на прямые вопросы, поэтому им приходилось изворачиваться.
Бывший директор Хогвартса появился лишь спустя полтора часа.
Кролл мог злиться на многое, но злиться на Блэка у него хватало ума только в пределах собственной рамы — там, где тот его не видел. Сейчас он просто смотрел, как бывший директор Хогвартса перемещается по пространству портрета с той плавной, чуть утомлённой грацией, которая у живых людей называется аристократизмом, а у нарисованных — привычкой за столетия никуда не торопиться.
— Почему так долго? — вырвалось у него прежде, чем он успел сдержать порыв.
Финеас даже не повернул головы.
— Я пришёл тогда, когда смог. Не тебе указывать мне на время, Кролл. Помни своё место, — холодно осадил его Блэк, брезгливо поправляя идеальные кружевные манжеты.
Кролл ненавидел высокомерного Блэка, но обещанный куш был слишком велик. Не тратя времени на препирательства, он промолчал. Некоторые битвы слишком дороги для того, чтобы тратить на них силы. Он просто пересказал состоявшийся диалог. Всё, слово в слово. Мальчик, стылый коридор, неспешный голос — и те слова, которые с тех пор не выходили у него из головы.
Финеас слушал. Не перебивал. Его тёмные проницательные глаза смотрели куда-то в пространство чуть правее Кролла — в ту особую точку, куда смотрят люди, когда думают.
Когда пересказ закончился, в раме воцарилась тишина. Потом Финеас замер.
— «Моя суть... мой путь начертан до моего первого вздоха...» — задумчиво пробормотал Блэк. Его темные глаза сузились до щелей. Он повторил фразу дважды. Смакуя каждое слово, как пробуют неизвестное вино — без спешки, давая раскрыться.
Кролл наблюдал. В Блэке не было ничего, похожего на растерянность. Но повисла пауза — долгая, плотная, — и в этой паузе угадывалась напряженная работа: острый, безжалостный разум перебирал варианты и откидывал те, что не складывались.
Разум Финеаса Блэка, выпестованный десятилетиями жестоких политических игр и глубоким изучением Темных Искусств, работал с холодной, беспощадной методичностью. Финеас не был обычным слепком личности, как большинство портретов. Он был Хранителем рода. При его создании использовались кровавые ритуалы и малая частица его собственной души — недостаточная для крестража, но идеальная для создания живого советника, хранящего тайны Рода.
Так что же значат слова этого дерзкого бастарда? Оговорка про «суть»? Тайная помолвка? Блэк мысленно усмехнулся. Исключено. Помолвка с родом, который был бы древнее и могущественнее их собственного, оставила бы след. В чистокровных салонах Британии и Европы шептались бы об этом на каждом углу. Скорая кончина от родового проклятия? Болезнь? Тоже нет. Мальчик цветет, его магическое ядро стабильно, а аура пугающе сильна.
Оставался лишь третий вариант. Вариант, от которого даже у нарисованного, бесплотного Финеаса по спине пробежал ледяной холод.
Блэк провёл кончиками пальцев по краю своей эспаньолки — жест, который означал одно: он думает о чём-то, о чём предпочёл бы не думать.
Третий вариант был самым древним. Самым страшным. Тем, о котором в приличных Домах не говорили вслух — не потому, что не знали, а потому, что некоторые знания не должны быть озвучены. Финеас вспоминал рассыпающиеся в прах страницы фолиантов из родовой библиотеки. Разделы, закрытые замками, которые открывались лишь кровью прямых потомков. Силы, которые лежат за гранью — не человеческой, не магической, а вообще за гранью того, что принято называть реальностью.
Демоны.
Само слово, произнесённое мысленно, ощущалось иначе, чем обычные слова. Будто тяжелее.
Он прекрасно знал, чья кровь течёт в жилах этого мальчика. Грин-де-Вальд. Тёмный Лорд, который в своё время зашёл дальше, чем кто-либо до него. Переступил черту, о существовании которой большинство предпочитало не знать.
Мысли пошли дальше — конкретнее.
Мог ли Геллерт, загнанный в угол в сорок пятом году, воззвать к этим силам? В отчаянии? В расчёте? Финеас думал и о том, и о другом, и чем дольше думал, тем больше склонялся к расчёту. Грин-де-Вальд не был человеком порывов. Даже в отступлении он был методичен.
Враги со всех сторон. С востока — магическая Россия, которая ещё с тридцатых годов точила зубы, мечтая стереть его в порошок, и могла применять ритуалы, от которых стыла кровь. С запада — Дамблдор, который наступал неотвратимо, как прилив. Посередине — человек, который всё это время верил, что ему позволено всё, и который внезапно столкнулся с тем, что нет, не позволено. Что ресурс, который он считал неисчерпаемым, исчерпан.
Безжалостный, расчетливый маг такого калибра, загнанный в угол, не стал бы жертвовать собой. Никогда. Но он мог пожертвовать другим. Тем, что ещё не существовало. Душой своего нерожденного ребенка.
«Мой путь был начертан до моего первого вздоха». Мальчишка узнал. Каким-то немыслимым образом этот сереброволосый бастард узнал, что на его душе стоит демоническая печать из-за отца.
Картина складывалась пугающе логично, и именно это пугало больше всего. Когда что-то складывается слишком ровно — это или правда, или кто-то очень хорошо умеет складывать картины.
Финеас перевёл взгляд на Кролла. Магистр молчал, боясь даже громким дыханием сбить его с мысли. Это перед мальчишкой или студентами он был великим и ужасным лекарем Игнатиусом фон Кроллом. Сейчас же он нервничал. Это было понятно и объяснимо: Кролл был умным, Кролл понимал, что если мальчик сказал правду, ситуация меняется кардинально. Не в их пользу.
Если это правда — мальчишка является бомбой замедленного действия. Если он обещан сущностям из-за Грани или, что еще хуже, взращивается как будущий сосуд для демона, то любое прямое воздействие на него — попытка убийства, подчинения или наложения клятвы — обрушит на виновника гнев сил, с которыми не справится ни один смертный маг.
Блэки не привыкли проигрывать. Но Блэки также не были идиотами. Решение созрело в голове Финеаса мгновенно: холодное, прагматичное и единственно верное.
— Кролл, — произнёс он ровно. — Это дело на этом закончено. Со стороны нашего Рода больше не будет никаких предложений мальчику. Никакого давления, никаких прямых контактов.
Магистр поднял взгляд.
— Мой род... — начал было Кролл.
— Мне не интересно, что решит делать твой род, но на этом наше сотрудничество можно считать законченным, — перебил его Финеас.
Кролл медленно кивнул. Он понимал логику Блэка и, возможно, поступит так же. У него был единственный наследник, уже глава их рода. Рисковать им он не собирался.
— Иди, Кролл, — произнёс Финеас наконец. Тихо, почти мирно. — Больше нечего обсуждать.
Магистр поднялся, молча кивнул и исчез за пределами рамы.
Финеас Найджелус Блэк остался один. Нарисованный камин горел за его спиной. Рыжая гончая дремала у ног. Он смотрел в пространство — туда, где не было ничего, кроме потемневшей холстины, — и думал о мальчике с разными глазами. О том, что его слова были слишком взвешенными для двенадцатилетнего. О том, что в них не было страха. А страх должен был быть, если бы он просто блефовал или даже говорил бы правду.
Доверять этому или нет — вот вопрос. Блэки веками выживали потому, что умели задавать именно этот вопрос. И умели жить с тем, что окончательный ответ на него иногда приходит слишком поздно.
Нужно срочно связаться с Орионом. Наемников, кружащих вокруг Гилла, отозвать немедленно. С этим мальчишкой слишком опасно играть в открытую. Если их люди убьют его, проклятие падет на весь Род Блэков и выжжет его дотла. Необходимо оставить лишь одного наблюдателя — самого незаметного, чтобы следил издалека, фиксировал привычки и связи, но чтобы ни один волос не упал с головы этого полукровки.
Они отойдут в спасительную тень. Но Блэки не привыкли действовать вслепую, полагаясь лишь на догадки. Финеас уже думал дальше. Ориону предстоит долгая работа. Он мысленно перебирал полки Родовой библиотеки. Ему предстоит дать Ориону четкие указания. Его потомку предстоят долгие, бессонные ночи среди пыльных фолиантов. Нужно найти зелье, редкий темный артефакт или ритуальное сканирующее заклятие. Что угодно, способное проявить Печать Бездны на душе сына Грин-де-Вальда.
Им нужна уверенность. Не ощущение. Не просто вера. Именно уверенность. Потому что если это правда — дальше будут другие вопросы. Другие расчёты. И другие решения.
Ориону предстоят долгие ночи в библиотеке.