Гетерохромия судьбы

Элише Гилл

Второй курс начался так, как начинается большинство вещей, которых слишком долго ждёшь: до странного буднично.

Первое сентябрьское утро обрушило на нас расписание — плотное, безжалостное, с двойными зельями в самом неудобном месте недели и астрономией в самом неудобном месте суток. Я сидел за завтраком в Большом зале, крутил в руках хрустящий пергамент и думал, что профессор Флитвик, составлявший сетку занятий, явно испытывает личную неприязнь к понедельникам, раз поставил на них самые тяжелые дисциплины.

Шон, сидевший по правую руку, тоже изучал свой свиток. Выражение его лица напоминало человека, которому только что сообщили крайне дурные вести, масштабы которых он еще до конца не осознал.

— У нас двойные зелья с Гриффиндором во вторник, — замогильным голосом сообщил он.

— Знаю.

— До обеда.

— Знаю, Шон.

— Слагхорн хотя бы добрый, — тяжело вздохнул он, сворачивая пергамент. — Это единственное слабое утешение.

Я ничего не ответил, отпив горячего черного чая. Слагхорн действительно был добрым — в том смысле, что его доброта существовала и была вполне настоящей, просто распределялась она крайне неравномерно. Тех, кто вызывал его интерес — по происхождению, по исключительным способностям или полезным связям, — он привечал с искренним, почти отеческим удовольствием. Остальных не обижал, но и не особенно замечал, словно они сливались с каменной кладкой подземелий. Я, судя по моим оценкам и его радушию, относился к первой категории, что создавало собственный, весьма специфический набор неудобств.

Первая учебная неделя прошла в том вязком тумане, который неизбежно окутывает школу в начале сентября: всё вокруг уже знакомо до боли, но разум еще сопротивляется, не желая входить в жесткую колею. Профессор Флитвик встретил нас с той же лучезарной энергией, что и год назад. Казалось, за лето он не только не растерял свой энтузиазм, но и накопил его с избытком. Пока мы монотонно повторяли базовые движения палочкой, он порхал между партами, делал пометки в журнале своим летящим почерком и то и дело восклицал «Великолепно!» по поводам, которые вовсе не казались таковыми, но от его искренности на душе почему-то становилось теплее.

Травология встретила нас удушливым теплом теплиц, запахом влажной, жирной земли и чего-то остро-пряного, что щекотало нос. Профессор Спраут, перепачканная землей, ходила между рядами с лопаткой в руке и рассказывала о мандрагорах с той трепетной любовью, с которой матери говорят о своих несносных, но любимых детях — немного встревоженно, немного гордо и самую малость устало.

На Трансфигурации профессор МакГонагалл смотрела на нас поверх квадратных очков с выражением человека, который прекрасно знает, что впереди долгий, изматывающий год, и стоически к нему готов. Ловя её строгий взгляд, я старательно гнал от себя мысли о зелёно-белой табакерке Шона и о том, что крышечка у неё предательски поскрипывала.

А вот Защита от Темных искусств преподнесла сюрприз. Новый профессор — невысокий, суетливый и очень нервный человек по имени Барнаби Баббл, который изо всех сил хотел казаться значительнее, чем был на самом деле, — начал первый урок с получасового перечисления своих регалий. Их оказалось утомительно много. Я слушал его дребезжащий голос, смотрел в стрельчатое окно на серое сентябрьское небо, нависшее над башнями, и думал, что год обещает быть «интересным». В том самом смысле, в котором это слово означает не «приятный», а «насыщенный событиями».

Дни постепенно складывались в ту самую рутину, к которой я так стремился и которая наступила — как это всегда бывает — совершенно незаметно. Шон перестал смотреть в расписание с нескрываемым горем и начал просто в него смотреть. Я нашел в библиотеке два увесистых тома по сложным чарам, чтобы освежить в памяти то, что мы с Северусом уже изучили в Коукворте, и устроил их на прикроватной тумбочке — так, чтобы не мешали, но всегда были под рукой.

Учёба давалась легко. Наш декан на второй день похвалил меня за идеальную точность жеста, и я поймал себя на мысли, что это было чертовски приятно — не из-за самого факта похвалы, а потому что я знал, что заслужил её честным трудом. МакГонагалл работала с нами методично, как швейцарский часовой механизм: без лишних слов, с сухими, но невероятно точными замечаниями. Мистер Баббл, к счастью, стал реже упоминать свои заслуги и к пятнице наконец-то перешел к сути предмета.

А Слагхорн на первом же зельеварении подошел к моему котлу и посмотрел на меня поверх монокля с тем самым особым, оценивающим блеском в глазах.

— Мистер Гилл, — пробасил он, потирая пухлые руки, — я искренне надеюсь, что вы провели это лето с пользой.

— Я тоже на это надеюсь, профессор, — вежливо, но сдержанно ответил я.

Слагхорн раскатисто рассмеялся, явно довольный таким ответом. Я так и не понял, что именно пришлось ему по вкусу — моя учтивая уклончивость или спокойная уверенность, — но это был один из тех случаев, когда лучше не допытываться.

Среди всей этой обустраивающейся, гудящей школьной жизни было лишь одно дело, которое я откладывал день за днем. Не потому, что боялся, а потому, что никак не мог нащупать правильный момент. Этот разговор требовал абсолютной, звенящей тишины, а первые дни семестра такой роскоши не предоставляли.

Но Парацельс ждал.

В пятницу вечером, когда большинство студентов шумной, голодной толпой потянулись в Большой зал на ужин, я наконец-то свернул к лестницам, ведущим на восьмой этаж. Мне нужно было выговориться.

Трижды пройдя мимо каменной стены напротив гобелена с танцующими троллями, я шагнул в появившуюся прямо из каменной кладки старую, почти сгнившую дверь. Интересно, можно ли заставить Комнату поменять этот вход? Или она теперь всегда будет выдавать именно эту обшарпанную дверь для встреч с дядюшкой Тео?

Выручай-комната встретила меня тем же запахом застоялой сырости и многовековой плесени, что и в прошлом году. Это был всё тот же каменный мешок — тесный, мрачный, с колченогим столом и рассохшимся стулом. Над столом висела покрытая мхом и высохшими водорослями рама. За лето здесь ничего не изменилось, и я был за это искренне благодарен. На холсте была всё та же абстрактная мазня и пузырящаяся, отслаивающаяся краска. Главное — состояние портрета не ухудшилось.

Я подошел ближе, чувствуя, как с плеч тяжелым панцирем спадает напряжение, которое я носил, не снимая, все эти дни.

— Дядюшка Тео, — позвал я в полутьму.

Раздался сухой шелест, будто невидимый собеседник по ту сторону холста медленно пошевелился — едва уловимо, как дрожит пламя свечи от сквозняка в другом конце зала.

— Элише... — отозвался тот самый глубокий голос, который я так хорошо помнил. — Ты вернулся.

Я опустился на жесткий деревянный стул перед портретом, сложил руки на коленях и приготовился к тяжелому разговору.

— Как ты провел лето, дядюшка Тео?

— Портреты не стареют и не болеют, юноша, — философски отозвался Парацельс. — Это одно из немногих неоспоримых преимуществ моего нынешнего, весьма плачевного положения. Лето просто прошло мимо. Вопрос в другом: как прошло твое лето?

— Нормально, — коротко бросил я.

— Верю. Но я чувствую вес груза, который на тебя давит. Он горчит на языке. Если, конечно, такое вообще применимо к куску старого холста, — в его голосе проскользнули теплые смешинки.

Я замолчал, не зная, как подступиться к главному. Взгляд заметался по унылым стенам каменного мешка. В голове снова промелькнула мысль о том, что в этой комнате даже взгляду зацепиться не за что. Но стоило мне об этом подумать, как на глухой стене справа начал проступать смутный, светящийся контур. Спустя пару ударов сердца тяжелый камень пошел рябью и стал прозрачным, превращаясь в высокое узкое окно.

Я резко встал и подошел к стеклу. Вид за окном не имел ничего общего с шотландской реальностью: вместо привычного школьного двора или Запретного леса там расстилался бесконечный, величественный океан пушистых облаков, подсвеченный снизу кроваво-золотым закатным солнцем. Комната создала не просто окно — она подарила мне идеальный пейзаж для раздумий. Изящно. Эта минутная заминка помогла мне взять себя в руки.

— Этим летом я был во Франции, — начал я, не отрывая взгляда от горящих золотом облаков. — Нашёл архивы, как вы и советовали.

Снова воцарилась тишина. Мне физически трудно было привыкнуть к тому, что я могу вот так просто взять и рассказать этому бестелесному разуму всё. В моей настоящей жизни было катастрофически мало тех, с кем я мог позволить себе быть откровенным до конца.

— Расскажи всё подробно, Элише, — тихо попросил Парацельс.

И я рассказал. Я вывалил всё: пыльные архивы в общественной магической библиотеке Парижа, подшивки пожелтевших немецких и французских газет. И ту самую колдографию. Я описывал человека на снимке — высокого, светловолосого, с такими же гетерохромными глазами, как у меня. Описывал его пронзительный, пугающе умный взгляд, лицо, искаженное высокомерной полуулыбкой человека, который мнит себя богом.

— Я думал, что готов к этому, — глухо закончил я, прислонившись лбом к прохладному стеклу иллюзорного окна. — Теоретически. Но одно дело — знать сухие факты. И совсем другое — увидеть его лицо. Это было как удар под дых, дядюшка Тео. Я смотрел на эту старую колдографию, а видел себя. У меня его разрез глаз. Его линия челюсти. Та же жесткость в скулах, которую я иногда замечаю в зеркале по утрам...

— Внешность — это лишь сосуд, Элише, — наконец произнес Парацельс. Его тон был спокоен и глубок, как стоячая вода в лесном озере. — Ты знаешь, что я не вижу тебя. Не в том смысле, в каком видят другие портреты в этом замке. Я не вижу формы твоих скул или цвета твоих глаз.

Снова послышался шелест — старик словно подался вперед в своей нарисованной темноте.

— Я вижу другое. Я чувствую тебя — твоё присутствие, твоё состояние, отголоски того, что ты несёшь в себе. Сейчас, например, я чувствую, что ты взволнован, хотя изо всех сил стараешься говорить ровно. Я слышу вибрацию твоей души. И там, внутри, нет его. Есть лишь запутавшийся в своих чувствах, но очень сильный юноша. Что же до твоего отца... — Парацельс издал звук, похожий на сухой кашель. — Даже если бы я сохранил зрение, я бы не смог сказать, похож ты на него или нет. Имя «Грин-де-Вальд» для меня — пустой звук. Когда я дышал и ходил по этой земле, этого человека еще даже не существовало в замыслах судьбы. Он, как и я, как и ты — лишь пылинка на бесконечном гобелене истории. Я его не застал. Ты — это ты, Элише. Ты сам решаешь, какой судьбой жить, чего достичь и как поступать. Ты, а не твоя кровь.

Я отвернулся от окна и посмотрел на изуродованный холст. Он был прав. Я сам строю свою жизнь. Грин-де-Вальд гниет в Нурменгарде, он не может вмешаться в мою устоявшуюся реальность, он даже не знает о моем существовании. Я очень надеялся, что не знает. И всё же... я не мог так просто отпустить это осознание. За всем этим — за архивами, за историей, за резкостью чужого лица с моими глазами — таилось что-то, чему я ещё не мог подобрать правильного слова. Это был не страх. Не ненависть. И уж тем более не гордость. Это было нечто тяжелое, не помещавшееся ни в одну из привычных эмоциональных форм.

— Он был чудовищем, — выдавил я. — То, что он делал, было чудовищно. Даже если отбросить наши родственные связи и смотреть на архивы объективно — он был тираном. Настоящим Темным лордом своей эпохи, утопившим Европу в крови.

— Да, — просто согласился портрет. — Все Темные лорды на протяжении истории магического мира носили этот титул заслуженно.

— И я его сын. — Я наконец-то произнес это вслух, и слова повисли в воздухе, как ядовитый дым.

— Элише, во-первых, ты сын своей матери, — отрезал Парацельс, и в его тоне появилась сталь. — Во-вторых, ты не твой отец. Ты не станешь чудовищем лишь потому, что им был он. Генетика — это только начало истории, юноша. Не её конец и уж точно не её смысл.

Он замолчал, видимо, подбирая слова, чтобы достучаться до моего  разума.

— Хотя я прекрасно понимаю, что сказать это куда легче, чем принять сердцем.

— Я принял, — устало потер я переносицу. — Умом я это принял. Это факт, который я не в силах изменить. Просто иногда это осознание снова всплывает со дна и царапает изнутри.

— Оно будет всплывать ещё долго. Это нормально для мыслящего человека. И это еще один яркий признак того, что ты не чудовище.

— Если честно, дядюшка Тео, — я снова опустился на стул, — меня сейчас больше беспокоит не факт того, кем он был. Меня до одури пугает мысль, что об этом узнает директор. Точнее, найдет этому неопровержимые доказательства.

Это была самая насущная, осязаемая проблема.

— Элише, директор, как ты мне рассказывал, уже беседовал с тобой в прошлом году. Твоя искренняя любовь к матери и абсолютное незнание правды о биологическом отце тогда спасли тебя. Дамблдор — искусный легилимент, но без прямого зрительного контакта и произнесения заклятия он не сможет прочитать твои мысли. Да, талантливые легилименты испокон веков были теми, у кого природная эмпатия развита на высочайшем уровне. Но общий ментальный фон дает им лишь возможность считывать сильные, острые эмоции собеседника. Гнев, ненависть, панический страх. Почувствовав их, он может начать копать глубже, пытаясь понять причину. Тебе нужно лишь держать свои эмоции в узде в его присутствии. У тебя прекрасная выдержка, насколько я успел заметить.

— Которая сейчас, в связи с возрастом, дает чудовищные трещины, — горько усмехнулся я.

— Это физиология, Элише, и это нормально. Особенно для магов. Маги в период взросления крайне эмоционально нестабильны. Ты думаешь, почему дети из древних семей порой так жестоки в подростковом возрасте? Не только из-за воспитания. В этот период магия начинает перестраивать тело, просыпаются родовые дары. И они просыпаются не в виде легкой простуды или безобидной щекотки — они обрушиваются на разум с неотвратимостью цунами. Этого не избежать никому, у кого в роду есть хотя бы три поколения магов. Это наша природа. Твоя задача — не подавить её, а научиться направлять.

Мы помолчали. Я и сам читал об этом в тех увесистых медицинских фолиантах, которые штудировал весь прошлый год, но услышать это от Парацельса было необходимо.

— Когда ты планируешь поговорить с фон Кроллом? — мягко сменил тему дядюшка Тео, чувствуя, что о Гриндевальде и директоре на сегодня сказано достаточно.

— Вы же помните, они дали мне время до сентября. Месяц только начался, но затягивать я не хочу. Наверное, свяжусь с ним на следующей неделе, когда расписание окончательно утрясется.

— Ты будешь менять план? Скажешь ему то, что мы набросали?

Я задумался, покусывая губу.

— Пока не знаю. Мне нужно прощупать почву, понять, что именно он уже знает. Постараюсь придерживаться нашего сценария, но вы же понимаете — придется действовать по ситуации.

— Звучит как весьма рискованный план.

— Это ужасный план, дядюшка Тео, — честно признался я. — Но единственное, что я действительно могу — это быть предельно осторожным. Такие, как фон Кролл, задают вопросы, которых ты совершенно не ожидаешь. И на которые потом смертельно опасно не ответить.

Молчание Парацельса было красноречивее слов.

— Будь внимателен, Элише, — строго напутствовал он. — Не только с тем, что говоришь, но и с тем, как ты слушаешь. Люди очень часто сообщают о себе гораздо больше, чем планировали, именно в тот момент, когда свято верят, что слушают они, а не их. Запомни это.

— Я помню ваши уроки, — тихо отозвался я.

— Хорошо. Тогда ступай. У тебя, кажется, на сегодня запланированы еще дела.

Попрощавшись с портретом, я покинул Выручай-комнату.

Далеко уходить не стал. До отбоя оставалось еще прилично времени, и я знал, что Северус скоро появится. Так и вышло: минут через десять из-за угла неспешно и совершенно не таясь вышла знакомая худая фигура в черной мантии. До этого мы пересекались лишь в библиотеке, обложившись свитками с домашними заданиями, но там у нас не было ни единого шанса поговорить открыто — стены Хогвартса всегда имели слишком много ушей.

— Как прошла первая неделя? — с ходу спросил Северус, поравнявшись со мной.

— Нормально. Профессор Баббл — ходячая катастрофа, но вроде бы управляемая. Декан в отличной форме. А Слагхорн снова косится, — ответил я.

Мы синхронно развернулись, и я начал мерить шагами коридор перед глухой стеной. Раз. Два. Три. Каменная кладка плавно растаяла, уступая место знакомой дубовой двери с массивной серебряной ручкой. Наша тайная лаборатория.

— Слагхорн всегда косится на тех, кто представляет для него потенциальную ценность, — философски заметил Северус, толкая дверь.

Мы вошли внутрь, продолжая разговор на ходу. Комната приняла тот самый вид, в котором мы оставили её перед летними каникулами. Идеально чистые котлы тускло поблескивали в свете магических ламп. Широкие рабочие столы были сдвинуты в центре. В углу уютно потрескивал огонь в камине.

— Я знаю, Северус. Именно поэтому я и говорю, что это катастрофа, — хмыкнул я, подходя к камину.

Северус издал тихий, понимающий смешок. Кому, как не ему, было знать все повадки своего амбициозного декана.

— А как дела у тебя? Как ваши змеиные угодья? — спросил я, снимая мантию и бросая её на подлокотник кресла.

Тонкие губы Северуса искривились в сардонической усмешке.

— Всё стабильно. Шипят по углам, метят территорию и пытаются выяснить, кто в этом году будет диктовать правила выживания на курсе.

— И как там младший Блэк? — как бы невзначай поинтересовался я.

Северус замер у стола, вынимая из сумки инструменты. Он помолчал ровно столько, сколько требовалось его прагматичному уму, чтобы сформулировать точную оценку первокурснику.

— Он... внимательный, — произнес он наконец. — Для его возраста и положения — неожиданно, пугающе внимательный. И я сейчас не о прилежании в учебе. Я о том, что он постоянно за всем наблюдает.

— За тобой?

— За всеми. Но да, в том числе и за мной.

Я опустился в мягкое кресло у камина и вытянул гудящие ноги к огню.

— Знаешь, я наблюдал за ним во время распределения, — задумчиво протянул я. — Шляпа держала его на табурете почти три минуты.

— Я обратил внимание.

— Для очевидного выбора это слишком долго.

— Некоторые студенты просто сложнее поддаются классификации, Элише, — парировал Северус, методично расставляя медные весы. — Это совершенно не обязательно скрывает в себе великую тайну.

— Или это означает, что всё было далеко не так однозначно, как кажется со стороны.

Северус оперся руками о край стола и посмотрел на меня.

— Ты хочешь сказать, что шляпа разглядела в нём качества, несовместимые с факультетом Слизерин? — произнес он ровно, без вопросительной интонации.

— Я думаю, шляпа видела альтернативные варианты. И что выбор, в конечном итоге, сделал он сам.

— Блэк сделал единственно возможный для себя выбор, — в голосе Северуса не было ни капли осуждения, только то холодное, жесткое знание жизни, которое появляется у людей, понявших и принявших правила игры на их факультете. — Его семья. Его статус. Ожидания, которые возложили на него родители. Слизерин был для него неизбежен, как восход солнца на востоке.

— Неизбежное и единственно возможное — это кардинально разные вещи, Снейп. Считай это моей интуицией, но я уверен: шляпа предлагала ему Гриффиндор. А он держался за Слизерин мертвой хваткой, лишь бы не стать вторым разочарованием для своей безумной семейки.

Северус презрительно фыркнул, отворачиваясь к полкам с ингредиентами.

— Твои романтические теории о скрытом благородстве иногда невыносимо утомляют, Элише. Шляпа могла предлагать ему хоть билет в один конец до Дурмстранга — это не имеет значения. Сухой остаток таков: он сейчас носит зеленый галстук. И он на своем месте.

— Ты правда так думаешь? Он кажется... совершенно из другого теста, нежели его братец. Слишком тихий. Слишком правильный.

Северус чуть подался вперед, оперевшись локтем о стол. Его голос стал ниже, приобретя вкрадчивую интонацию.

— В этом-то и вся суть, Элише. Сириус — это лесной пожар. Громкий, неуправляемый, разрушительный, требующий всеобщего внимания. А Регулус — это лед. Ему не нужно кричать о своем чистокровном происхождении на каждом углу — он им дышит. Он идеально, как недостающий пазл, вписывается в наш серпентарий. У него безупречная осанка, вежливая, отработанная полуулыбка, за которой скрывается абсолютный арктический холод, и презрительный прищур истинного наследника рода Блэк. В отличие от своего взбалмошного братца, он великолепно умеет играть по правилам.

— И всё же, мне почему-то кажется, что ему там тяжело, — упрямо гнул свою линию я.

Северус лишь пожал плечами, переведя взгляд на пляшущие языки пламени в камине.

— Прошла всего одна неделя. Сейчас никто из первокурсников не показывает своего истинного лица — они все пытаются казаться взрослее и опаснее, чем есть на самом деле. Спустя неделю я не могу дать ему точную оценку. Посмотрим, что останется от его хваленой аристократичной выдержки, когда начнутся настоящие конфликты за место под солнцем. На Слизерине выживает не тот, у кого древнее имя вышито на мантии, а тот, кто умеет вовремя нанести удар. Или вовремя промолчать. Поживем — увидим.

Я смотрел на Северуса, который уже полностью погрузился в свои мысли, решая, с какого зелья начать сегодняшний вечер, и думал о том, что этот год действительно будет в разы сложнее предыдущего. Со вздохом поднявшись из уютного, обволакивающего теплом кресла, я подошел к столу и принялся помогать другу сортировать отправленные совой из дома запасы.

Глубокой ночью, когда я, как обычно, тайком прокрался в башню Равенкло, спальня встретила меня благословенной тишиной. Шон мирно и размеренно посапывал за плотно задернутым синим пологом своей кровати. Быстро умывшись ледяной водой, чтобы смыть остатки усталости и запахи зелий, я последовал его примеру.

Забравшись под одеяло и задернув полог, я лежал в кромешной темноте, слушая ровное дыхание соседа, и прокручивал в голове разговор с Парацельсом.

«Ты сын своей матери. И человек, которым ты сам решишь быть».

Это была сильная, правильная фраза. Я цеплялся за нее, как за спасательный круг, зная, что она абсолютно верна. И всё равно та старая колдография стояла у меня перед мысленным взором, стоило лишь закрыть глаза. Высокий, статный человек со светлыми волосами и разными глазами. Абсолютно чужой, незнакомый мне монстр — и при этом словно мое собственное отражение в зеркале, только состаренное на несколько десятилетий.

Нет, я не боялся повторить его путь. Мифическое «Всеобщее благо» и мировое господство интересовали меня не больше, чем правила игры в плюй-камни. Я переживал о другом. О проницательном взгляде Дамблдора. О фанатичных, недобитых последователях моего отца, которые могли бы попытаться использовать меня как знамя. О его многочисленных заклятых врагах, жаждущих кровной мести.

Сейчас, находясь в стенах Хогвартса, я был в относительной безопасности. Единственной реальной угрозой здесь был сам директор. Но пока Дамблдор не уверен на все сто процентов, он не станет делать резких ходов. Да, скорее всего, он возьмет талантливого «маглорожденного» на прицел, прикидывая, как использовать меня в надвигающейся новой войне. Но он не станет держать меня взаперти или уничтожать просто «на всякий случай». Для него я пока — просто перспективная пешка, но никак не ферзь.

Настоящие проблемы начнутся потом, после выпуска. Я не собирался вечно прятаться в Британии. Я хотел увидеть весь магический мир, путешествовать, изучать древнюю магию в разных уголках планеты. И вот там, за пределами Альбиона, мое лицо могло стать смертным приговором. Я с силой потер лицо руками, отгоняя эти мысли. У меня еще есть время. До окончания школы я нахожусь под незримой защитой этих древних, пропитанных магией стен.

Мои мысли плавно перетекли к Северусу. Он ничего не знал. Я так и не решился рассказать ему тайну, которая порой казалась мне неподъемной гранитной плитой. Имею ли я вообще право втягивать его в этот водоворот? Что он будет делать с осознанием того, что его лучший друг — отпрыск самого страшного Темного лорда XX века? Это знание ничего не изменит в наших отношениях. Я всё равно останусь для него тем же Элише Гиллом — верным другом, напарником по котлу. Мой характер не изменится от вскрывшейся родословной.

Именно поэтому я принял окончательное решение: я буду молчать. Так будет лучше для него самого. Незнание убережет Северуса от ненужных, смертельно опасных проблем. Я доверял ему как себе; я точно знал, что он унесет любую мою тайну в могилу. Но именно потому, что он был мне по-настоящему дорог, я не имел права вешать на него эту мишень.

За высоким стрельчатым окном башни проплыло густое осеннее облако, закрыв луну, и в спальне стало еще темнее.

Я подумал о маме. О её теплой улыбке на вокзале. О том, что письмо нужно отправить в эти выходные, не откладывая ни на день. Написать всё как обычно: что доехал хорошо, что кормят вкусно, что лекции скучные, а зелья сложные. Просто дать ей понять: «Я здесь, мам. У меня всё в порядке. А как ты? Как твое самочувствие?»

Этого было достаточно. Пока что — более чем достаточно. С этой мыслью я наконец-то провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений.

Дорогие читатели, мне очень интересно ваше мнение: пожалуйста, оставьте отзывы об иллюстрациях персонажей (кто уже видел). А если еще не смотрели — просто поделитесь мыслями о продолжении истории! И еще вопрос: какой из персонажей на иллюстрациях больше всего совпал с вашим внутренним представлением о нем?