Гетерохромия судьбы

Я вернулась! Пока небольшая глава — своего рода разогрев 😉
Делюсь визуализацией некоторых героев: https://pin.it/7b8Inlz5m
Заглядывайте, если интересно ✨

Элише Гилл.

Лондон в начале сентября пах по-особенному — густой, почти осязаемой смесью угольной гари, влажного асфальта и той специфической городской тоски, которая неизбежно нападает на людей, привыкших к простору, стоит им оказаться в плотной, безликой толпе. Кингс-Кросс гудел, как растревоженный улей: свистки паровозов тонули в грохоте тележек, пронзительный детский плач перемежался с чьим-то нервным смехом, а объявления по радио, искаженные помехами, накладывались друг на друга, превращаясь в бессмысленный шум. Всё это было привычным — и всё равно каждый раз казалось немного громче, чем запомнилось.

Эстель шла впереди, легко лавируя между спешащими пассажирами. Она придерживала рукой полу кашемирового пальто — сентябрьский ветер, ворвавшийся под своды вокзала, был неожиданно колючим. Я шел следом и ловил себя на том, что смотрю на неё не отрываясь. Я изучал цвет её лица, плавность движений, то, как уверенно и прямо она держит спину.

Всё было правильным. Всё было её. Никакого свечения. Уже неделю — ни малейшего намека на тот пугающий золотистый ореол.

— Ты опять на меня смотришь, Элише, — произнесла мама, не оборачиваясь, но в её голосе проскользнула теплая, всезнающая улыбка.

— Я не смотрю. Я думаю.

— Ты думаешь, глядя на меня. Это одно и то же.

Давид, толкавший тяжелую тележку с нашими сундуками, негромко усмехнулся в усы. За годы я научился распознавать его состояния без слов. Сейчас он был в том особом настроении — молчаливом, подтянутом, немного напряженном. Так выглядят люди, которые уже попрощались внутри себя, прожили момент расставания в мыслях, но еще не решились произнести это вслух.

Северус шел чуть позади. Угрюмый, подчеркнуто темный на фоне пестрой вокзальной толпы, он сжимал ручку дорожной сумки так, словно это было единственное, что связывало его с реальностью. Его лицо, бледное и резкое, не приглашало к разговорам. Впрочем, здесь, на Кингс-Кросс, на него никто не смотрел — вокзал видел тысячи таких же ершистых, потерянных подростков.

А я не мог перестать думать о свечении. Оно появилось в конце июля, почти в начале августа — странный, едва уловимый золотистый ореол вокруг маминого силуэта. Он был похож на радугу в тумане или на отблеск чего-то, что находится не в нашем пространстве, а чуть за его пределами. Я видел его раз, другой — и каждый раз убеждал себя, что это просто усталость или игра света.

Потом оно исчезло. Мама выглядела совершенно здоровой, даже цветущей. Она смеялась, готовила, рисовала, спорила с Давидом о каких-то бытовых мелочах вроде новых обоев в малую гостиную, ездила к соседке в книжный клуб только для дам. Ни малейшего намека на слабость. Ни тени недуга или болезни.

Весь последний месяц я препарировал свои воспоминания, пытаясь найти логическое объяснение. Усталость? Напряжение после поездки во Францию и той тяжелой, липкой правды об эликсире, который когда-то спас ей жизнь? Вероятно. Тревога — отличный художник, она умеет рисовать галлюцинации там, где мозг больше всего боится их увидеть. Это физиология. Это объяснимо.

Я почти убедил себя. Почти.

Говорить об этом маме я не стал. Какой смысл пугать её призраками моих страхов? Если это ничего не значит — я только добавлю ей седых волос. А если что-то действительно происходит... что ж, я буду рядом на Рождество. Каждую неделю буду писать письма. И Давид — я знал, что в случае малейшей опасности он не раздумывая отвезет её в больницу Святого Мунго.

Погруженный в эти мысли, я почти не почувствовал момента, когда холодный кирпич барьера между девятым и десятым перронами сменился влажным паром платформы девять и три четверти.

Платформа встретила нас привычным оглушающим хаосом. Густые клубы пара от Алого экспресса обволакивали людей, делая их фигуры призрачными. Крики сов, грохот сундуков, запах горячего угля и свежей выпечки — всё это сплеталось в одну многоголосую какофонию прощаний.

Мама стояла рядом с Давидом, изящно придерживая шляпку, которую настырный ветер пытался сорвать. Она улыбалась — мягко, с той легкой грустью, которая всегда сквозит в глазах матери, провожающей сына на долгие месяцы.

— Пиши нам каждую неделю, Элише, — она обняла меня, и я на мгновение зажмурился, вдыхая запах лаванды и домашнего уюта. Никакого свечения. Просто мама. Тёплая, живая, настоящая.

— Обязательно, мам.

— Ешь нормально. Там, конечно, кормят, но я помню, что ты писал про прошлогодние пироги... — Она чуть отстранилась и посмотрела на меня своим «особенным» взглядом, под которым любая попытка возразить таяла. — Ешь нормально, Элише.

— Хорошо, мама, — я покорно кивнул.

Она выпустила меня из объятий и тут же притянула к себе Северуса.

— Тебя это тоже касается, Северус. Питайся хорошо. И пиши. В прошлом году ты не прислал ни строчки, и меня это безмерно огорчило.
— Эстель, я... — Северус замялся, его бледные щеки на миг порозовели от неловкости.

— Пожалуйста, Северус. — Голос у неё был тихим, но в нём было что-то, против чего сложно возражать. — Даже если ты напишешь одну строчку о том, что у тебя всё хорошо — мне этого уже будет достаточно. Так моё сердце будет спокойно.

Снейп помолчал секунду, потом выдохнул, смиряясь.

— Хорошо, Эстель, — произнес он с видом великомученика, принимающего свою участь.

Давид крепко пожал мне руку — по-мужски, с коротким ободряющим кивком. Затем повернулся к Северусу, точно так же пожимая руку и ему.
— Удачи в новом семестре. И не забывайте иногда отдыхать от своих зелий. Мозгам тоже нужна разгрузка.

В глазах Северуса на мгновение мелькнула тень искренней признательности, которую он поспешил скрыть за вежливым кивком. Поезд издал предупредительный гудок.

Коридоры вагонов ожидаемо напоминали поле боя в самый решающий момент сражения. Студенты с сундуками, клетками и котами создавали живые пробки на каждом шагу; откуда-то слышались вопли, смех и чей-то встревоженный окрик: «Осторожно, это живая жаба!». Мы с Северусом пробирались молча, плечом к плечу, и мы уже почти добрались до знакомого купе в конце вагона, когда почувствовал, что воздух в коридоре изменился.

Это трудно объяснить словами — просто неуловимо переменилась атмосфера. Поттер и Блэк подпирали стену у одного из купе с той небрежной грацией людей, которые привыкли считать любое пространство своей собственностью. Джеймс лениво подбрасывал снитч, наблюдая за трепетом его крылышек. Заметив нас, он подобрался, а на губах Сириуса расцвела та самая высокомерная, отточенная усмешка.

— О, смотрите-ка, кто выполз из своего гнезда, — протянул Блэк, делая шаг вперёд и театрально перекрывая коридор. — Нюниус и его ручная тень Гилл.

Я почувствовал, как напрягся Северус. Его рука привычно скользнула к палочке, скрытой в рукаве. Я шагнул чуть вперёд, оттесняя его плечом, уже прикидывая, что ответить — достаточно холодно, достаточно точно, чтобы попасть куда надо, — но не успел.

Воздух прорезал другой голос.

— Поттер! Блэк!

Голос был резким и звонким, как щелчок хлыста. Лили Эванс появилась из соседнего тамбура стремительно, будто только и ждала повода. Зелёные глаза метали молнии, рыжие волосы, казалось, искрили от возмущения — вся она была сейчас как натянутая тетива, которую очень хочется отпустить.

— Вы не могли бы хоть один день в году вести себя как люди, а не как стая бабуинов? — она встала между нами и Мародёрами.

Джеймс моментально растерял всю свою небрежность и нервно взъерошил волосы — жест, который у него всегда означал одновременно смущение и желание произвести впечатление.

— Эванс, мы просто...

— Мне всё равно, что вы «просто», — отрезала она. — Сколько можно говорить — оставьте Сева в покое!

Сириус вздохнул с тем выражением, с каким люди переносят неизбежное и немного скучное. Открыл было рот — но в этот момент в коридоре появились ещё двое. Алиса Лиделл из Гриффиндора и Марта Эббот из Хаффлпаффа возникли с разных концов коридора почти одновременно, словно специально дождались удобного момента. Марта окинула сцену своим фирменным взглядом человека, у которого нет времени на детские игры. Когда было необходимо, Марта умела быть пугающе строгой.

— Так, — сказала Алиса, поправляя значок на груди. — Разошлись. Блэк, Поттер — в своё купе, пока я не начала снимать баллы раньше, чем мы добрались до школы.

Сириус закатил глаза, однако спорить со старостами не стал — это была та черта, которую даже он переходил редко. Бросив на нас с Северусом последний взгляд — долгий, с обещанием продолжения, — Мародёры ретировались в своё купе, не особенно тихо хлопнув дверью.

Марта задержалась на секунду, глядя на меня. Её строгое лицо чуть смягчилось.

— Привет, Лис. Опять притягиваешь неприятности?

— Они находят меня сами, Марта, — ответил я. — Рад тебя видеть.

— Взаимно. — Она деловито поправила мантию, которая всё ещё казалась на ней чуть великоватой: — Увидимся в Большом зале.

Она двинулась дальше по коридору — наводить порядок там, где он ещё не был наведён. Алиса последовала за ней, коротко кивнув нам троим. Лили ещё секунду постояла, переводя взгляд с меня на Северуса. Потом, ничего не сказав, молча кивнула и ушла вслед за старостами.

Дорога до Хогвартса прошла в том особом дорожном состоянии, когда разговоры возникают сами собой и исчезают так же естественно — о книгах, о зельях, сменяясь уютной тишиной за чтением. За окном Англия менялась: сначала лондонские пригороды с их красными крышами и чёрными заборами, потом поля, потом леса, потом горы — и небо становилось всё темнее и выше, как будто раздвигалось.

К моменту, когда мы добрались до замка, оно было уже бархатно-чёрным. Хогвартс поднимался над озером, освещённый тысячами огней — я смотрел на него из кареты и думал, что всё-таки не ожидал, что снова обрадуюсь этой картине. Первокурсники на лодках тихо ахали. Мы молча двигались дальше.

Большой зал встретил нас тёплым светом тысяч парящих свечей, запахом горячей еды и гулом голосов, который ни с чем не спутаешь — это был голос места, которое живёт. Мы с Северусом вошли вместе, но уже в дверях, не сговариваясь, кивнули друг другу и разошлись: он — к зелёно-серебристому столу Слизерина, я — к синему с бронзой.

Равенкло встречал меня привычным гулом — узнавание, возгласы, кто-то хлопнул по плечу, кто-то помахал через несколько голов. Я отвечал, улыбался, пробирался к своему месту — и только усевшись, обратил наконец внимание на соседа.

Шон Келли сидел, уставившись в пустую тарелку. Он выглядел так, словно провёл всё лето на дне Чёрного озера, а потом его ещё пару раз протащили по дну. Под глазами залегли глубокие тени. Кожа приобрела землистый оттенок. Взгляд, устремлённый в тарелку, был совершенно стеклянным — как у человека, который смотрит не на посуду, а на что-то, находящееся значительно дальше и неприятнее.

— Привет, Шон, — позвал я.

Ничего.

— Шон.

Пауза — долгая, как будто слово проделало путь сквозь слои ваты, прежде чем добраться до адресата. Потом он поднял голову. Моргнул раз, другой, и только спустя несколько секунд его взгляд сфокусировался на мне — с тем усилием, с которым возвращаются из очень далёкого места.

— А... Элише. Привет. — Голос у него был тихим и немного хриплым, как у человека, который либо давно не разговаривал, либо разговаривал слишком много.

— Ты выглядишь как инфери, забывший дорогу на кладбище, — заметил я. — Что стряслось?

Шон потёр лицо ладонью — долго, как будто пытался таким образом привести себя в порядок.

— Как всегда. Мама. И тётушки с её стороны.

Я ждал. Шон помолчал ещё мгновение, потом, видимо, решив, что молчание затянулось, заговорил:

— Тётушек у меня пятеро, — произнёс он тоном человека, зачитывающего приговор. — Со стороны мамы. Все маги. Все... мнительные.

— И что они сделали?

— Ты помнишь мою оценку за чары?

— Выше ожидаемого, — сказал я. — Ты весь год с ними мучился — это была отличная оценка.

— Вот именно. Отличная. Все так и сказали. Все меня поздравляли. — В его голосе не было ни тени радости. — Всё лето. Потому что у нас в семье с чарами традиционно сложно. Генетически, говорит мама. Все тётушки в своё время сдали их на ЖАБА на «Удовлетворительно». Мама сама вытянула на «Выше ожидаемого» и считает это личным подвигом. Понимаешь?

— Начинаю.

— Так что, когда вышло, что я тоже получил «Выше ожидаемого»... — Шон развёл руками. — Поздравления. Много поздравлений. Все тётушки по очереди. Мама со слезами. Торт был.

— Торт — это же хорошо.

— Торт был вначале. Поздравления — всё лето. — Шон прикрыл глаза. — Я едва не получил «Превосходно» по нервному срыву.

Он сделал паузу. В его голосе появилась интонация человека, который добирается до настоящей беды.

— Но это было бы ещё ничего. Трансфигурация.

— Что с трансфигурацией?

— Я получил «Выше ожидаемого».

Пауза.

— Шон, — осторожно сказал я. — Это же хорошая оценка.

— Это катастрофа, Элише. — Он смотрел на меня с видом человека, которого не понимают в самый ответственный момент. — У нас в семье с трансфигурацией никогда не было проблем. «Никогда» — это я ещё мягко говорю. Фамильный предмет. Все тётушки сплошь на «Превосходно». Мама — «Превосходно». И тут выхожу я с «Выше ожидаемого»...

Я представил себе эту картину и почувствовал нечто похожее на искреннее сочувствие.

— И они взялись за тебя.

— Все пятеро. По очереди и одновременно. — Шон потёр висок. — Каждая считала нужным поделиться личным опытом, своими техниками, своими упражнениями. Мама составила расписание. Я тренировался в трансфигурации каждый день. Три месяца.

— Я начинаю понимать, почему ты выглядишь как утопленник, которого забыли вытащить.

— Именно так я себя и чувствовал всё лето, — без тени улыбки подтвердил он.

Я помолчал секунду, разглядывая зал — свечи, столы, знакомые лица. — Знаешь, Шон... а ведь ты мог бы получить по трансфигурации «Превосходно». Он уставился на меня воспалёнными глазами.

— Что?

— Я серьёзно. Ты знаешь этот предмет. Мы оба это знаем. — Я сделал паузу. — Но твоя табакерка вышла зелёно-белой, с клевером. А не синей со львом, например.

— Это же экзаменационная работа первого курса. Табакерка, — медленно произнёс он, как будто проверяя, правильно ли понял.

— Да.

— Ты думаешь... — Он медленно осознавал. — Ты думаешь, всё дело в том, что я болею за «Селтик»? Думаешь, МакГонагалл болеет за «Рейнджерс»?

— МакГонагалл — шотландка. Это раз, — ровно сказал я.

— Ну и что с того?

— Два: я слышал, что её отец был священником. Пресвитерианским. Шон моргнул.

— И?

— И кто, по-твоему, является наиболее ярыми фанатами «Рейнджерс»? — спросил я с видом человека, просто излагающего общеизвестные факты.

Долгая пауза. Потом Шон издал звук — негромкий, но весьма выразительный. Что-то среднее между стоном и вздохом человека, который только что увидел неизбежное задним числом и понял, что всё было предрешено ещё до начала.

— Нет. — Он медленно покачал головой. — Нет-нет-нет. Это педагог. Профессор. Она не может ставить оценки в зависимости от того, за какую команду болеет ученик. Это же... это же... — Он затих. — Хотя моя табакерка вышла на удивление ладной. Маленькая такая. Крышечка поскрипывала немного, но корпус...

— Я слышал, что Мэри Макдональд с Гриффиндора на экзамене перепутала формулу. Её мышь наполовину осталась мышью.

— И? — Шон уже смотрел на меня с нехорошим предчувствием.

— И получила... та-дам. Тоже «Выше ожидаемого».

Шон медленно, с большим достоинством опустил лицо в ладони. Раздалось глухое, скорбное мычание — звук человека, осознавшего, что провёл всё лето в ежедневных тренировках по трансфигурации только потому, что не принял во внимание фактор шотландского футбольного менталитета.

— Делайте выводы, мистер Шон Келли.

Он убрал руки от лица. Посмотрел на меня. Потом — в потолок Большого зала, на плывущие свечи и звёздное небо между балок. Потом снова на меня.

— Я вообще об этом не подумал, — произнёс он наконец тоном человека, осознавшего масштаб бедствия. — В жизни бы не догадался. Это же так... так...

— Непедагогично? — подсказал я.

— Именно. Совершенно непедагогично. И вообще... — Он помолчал. — Хотя, может, дело и не в этом. Может, я просто правда не дотянул.

— Может, и так, — согласился я. — Но в следующий раз на всякий случай сделай синюю со львом.

Шон посмотрел на меня — и, наконец, засмеялся. Тихо, немного устало, но по-настоящему. В первый раз с тех пор, как я его сегодня увидел. Что-то живое вернулось в его лицо, как возвращается цвет в щёки человека, которому наконец дали подышать.

Дальнейшие разговоры прервал звон ложечки о бокал — профессор МакГонагалл призывала зал к тишине. Огромные дубовые двери распахнулись. Первокурсники вошли в зал так, как входят все первокурсники — стайкой, сбившись плотнее, чем нужно, глядя по сторонам с выражением людей, которых поставили перед чем-то одновременно прекрасным и пугающим. Факелы бросали тёплый свет на их растерянные, взволнованные лица. Они казались совсем крошечными — и зал, и столы, и потолок со звёздами давили на них всем своим старым, огромным весом.

— Мерлин, какие же они маленькие, — шепнула сидевшая неподалёку однокурсница Линда Вудс. — Мы что, в прошлом году тоже так выглядели?

— Хуже, — без колебаний откликнулся Роберт Хиллард с шестого курса. — Вы были похожи на напуганных, взъерошенных воробышков, которых случайно занесло в гнездо воронов.

По столу прокатился приглушённый смешок. Линда покраснела и возмущённо прошипела:

— Ничего подобного! Мы выглядели очень презентабельно!

Это вызвало ещё один взрыв веселья — громче, добрее, — который осёкся сам собой под спокойным взглядом МакГонагалл.

Профессор вышла вперёд. В её появлении не было ничего театрального — просто человек, который всегда точно знает, что он делает и когда. Зал послушался почти сразу, и это само по себе говорило о многом.

Распределяющая шляпа запела — я слушал вполуха, наблюдая за первокурсниками. Большинство из них смотрели на неё с нервной смесью любопытства и страха. Один мальчик — рыжий, веснушчатый — уже, кажется, мысленно уговаривал себя, что всё будет хорошо.

Распределение шло по предсказуемому, выверенному годами сценарию. Большинство маглорождённых ожидаемо уходили к красно-золотому столу Гриффиндора или жёлтому Хаффлпаффа, единицы — к нам. Дети чистокровных семейств с надменными лицами шли к Слизерину, изредка разбавляя ряды других факультетов. И вот, наконец, прозвучало имя, которого ждали многие.

— Блэк, Регулус.

Я выпрямился чуть-чуть — совсем незаметно, но Шон это поймал и покосился на меня. От стайки первокурсников отделился мальчик. Он был заметно тоньше и изящнее своего старшего брата — хотя разница в возрасте составляла всего год. Там, где Сириус занимал пространство с ощущением природного права, этот мальчик словно вписывался в него: точно, без лишнего. Волосы до плеч вились в знаменитые блэковские кудри. Бледная, почти фарфоровая кожа. Серые глаза, холодные и внимательные. Осанка, которую не надо было ставить — она просто была, вероятно, с рождения. И взгляд, которым он обводил зал: не высокомерный сам по себе, а что-то тоньше — ожидание, что мир окажется именно таким, каким его описали дома. Пока ещё не разочарование. Просто ожидание.

Шляпа накрыла его с головой. Пауза. Долгая.

Шон наклонился ко мне:

— Как думаешь, пойдёт вслед за братцем к львам?

— Без вариантов — Слизерин, — тихо ответил я. — Но шляпа будет держать его долго.

— С чего бы? — Шон скептически выгнул бровь. — Обычно, когда без вариантов, шляпа даже не думает. Вспомни своего дружка со Слизерина — она едва опустилась ему на голову.

— У Блэков всё не как у людей, — я не отрывал взгляда от маленькой напряжённой фигуры под старой шляпой. — Я почти уверен, что в прошлом году шляпа смотрела на Сириуса и видела Слизерин. А Сириус убеждал её — Гриффиндор. И убедил. В этом году ситуация, думаю, зеркальная: шляпа видит потенциал и предлагает Гриффиндор, а Регулус изо всех сил держится за Слизерин, чтобы не разочаровать семью.

Шон медленно повернулся ко мне. Покрутил пальцем у виска — беззлобно, но весомо.

— Элише. Это Регулус Блэк. Он выглядит так, будто по утрам пьёт кровь грязнокровок из хрустального бокала. Какой Гриффиндор.

— Как знать, — пробормотал я. — Как знать.

Прошло почти три минуты — я считал. Потом полы шляпы разошлись, и она выкрикнула:

— СЛИЗЕРИН!

Зелёный стол взорвался аплодисментами. Регулус снял шляпу — аккуратно, двумя руками — и пошёл к своим с совершенно бесстрастным лицом. Но я заметил — потому что смотрел, — как облегчённо опустились его чуть приподнятые плечи. Одно маленькое, почти незаметное движение.

Шон победно посмотрел на меня. Я ничего не сказал. Некоторые аргументы лучше оставлять при себе — особенно когда знаешь о них больше, чем можешь объяснить.

Распределение завершилось. Равенкло пополнился девятью новичками — четырьмя мальчиками и пятью девочками, которые смотрели на старших с той смесью любопытства и неловкости, что проходит обычно к концу первого месяца. Директор произнёс свои традиционные несколько слов — коротко, без лишнего, — и на столах появилось долгожданное пиршество.

Пир был таким, каким должен быть: шумным, обильным и немного бестолковым. Я ел, разговаривал, отвечал на чужие вопросы, смотрел на всё это — на высокие потолки со свечами, на длинные столы, на знакомые лица, которых не видел три месяца, — и думал, что есть что-то в этом месте, чему нет точного названия, но что каждый раз встречает тебя одинаково. Как дом. Не то место, где ты живёшь постоянно, — а то, куда возвращаешься.

Позже, лежа в темноте своей спальни в башне Равенкло, я не мог уснуть. В коридоре ещё слышались голоса — кто-то не торопился расходиться, старшекурсники отмечали начало года. За стрельчатым окном было полное, густое небо, и только озеро далеко внизу поблёскивало под редкими звёздами. Ветер шёл с гор — сырой и холодный, как напоминание о том, что лето кончилось по-настоящему.

Я думал о Регулусе Блэке.

Шляпа держала его дольше всех. Почти три минуты.

Я знал, что с этим мальчиком произойдёт. Пройдут годы. Он вступит в ряды Пожирателей Смерти. Получит Тёмную метку. И потом — один, без чьей-либо помощи, не сказав никому ни слова — найдёт крестраж в пещере над морем. И пойдёт туда за ним. И будет думать, что уничтожил его. Ценой собственной жизни.

Шестнадцатилетний юноша.

Я смотрел в темноту полога и думал: бывают ли Блэки гриффиндорцами? Может, дело не в факультете — может, Гриффиндор живёт не в цвете мантии, а в выборе. Может, некоторые люди выбирают его в самый последний момент — тогда, когда это труднее всего. Тогда, когда никто не смотрит и не считает. Я отогнал эту мысль. Она была слишком большой для сегодняшней ночи.

Завтра нужно навестить Парацельса — тот провёл в замке всё лето, и я хотел знать, как он. Просто знать.

А ещё — фон Кролл. Первая встреча после каникул, а значит, нужно ещё раз мысленно проговорить то, что я скажу. Выверить каждое слово. Фон Кролл слышит то, что между словами, не меньше, чем сами слова. С ним нельзя быть небрежным.

И ещё — мама.

Я снова подумал о ней. О том, как она обняла меня на платформе. О запахе лаванды. О том, что никакого свечения не было. Может, правда усталость. Может, тревога создаёт картинки, которых нет.

Я почти убедил себя. Почти.

Потому что где-то на краю сознания — не громкая, не требовательная, просто существующая — жила маленькая неудобная мысль. Как камешек в ботинке, о котором можно не думать часами, но который никуда не девается.

Просто смотри, говорила она. Просто будь внимателен.

Письмо в эти выходные. Обязательно.

Я повернулся на бок и закрыл глаза.

Замок дышал вокруг меня — тихо, ровно, как дышит что-то очень старое и очень живое. Где-то далеко стукнула дверь. Кто-то в коридоре засмеялся негромко и быстро затих.

Свинцовая усталость, накопленная за этот долгий день, наконец взяла своё. Глаза закрылись сами.

Наступил второй курс.