Гетерохромия судьбы

Элише Гилл

Возвращение в Англию в середине июля ощущалось как резкий прыжок в ледяную воду. Отдохнув после приезда лишь пару дней в комфорте Бакингемшира, мы, как и обещали, собрались в Коукворт.

Наш старый городок встретил нас привычным, удушливым запахом промышленной дымки, серостью стен и заросшими жестким бурьяном пустырями вдоль ржавых железнодорожных путей. Здесь, казалось, вообще мало что менялось. Я давно перестал ждать, что в Коукворте произойдут кардинальные перемены — город жил в собственном, вязком и медленном времени, абсолютно равнодушном к тому, что происходило за его пределами. После ослепительной, праздничной яркости французской Ривьеры Паучий тупик казался еще более серым, тесным и безнадежным, чем я его помнил.

Чету Гринбергов мы поехали навещать на следующий же день.

Савта Сара, словно почувствовав нас, открыла дверь аптеки раньше, чем мы успели поднять руку для стука — она всегда каким-то непостижимым, почти магическим образом угадывала наше приближение. Маленькая, но все такая же бесконечно родная, с тем невозможным, глубоким спокойствием в глазах, которое бывает только у людей, переживших в этой жизни достаточно горя, чтобы перестать тратить оставшиеся силы на пустую суету. Она оглядела нас троих на пороге, и во взгляде её вспыхнуло что-то очень тёплое и светлое.

— Вот, — сказала она просто, вытирая руки о фартук. — Все живые, здоровые, и хорошо.

Это был её особый, сдержанный способ сказать: «Я безмерно рада видеть вас, я очень скучала, скорее заходите в дом».

Джозеф Гринберг вышел с утренней газетой в руке и обнял меня за плечи — крепко, по-мужски, без лишней сентиментальности похлопав по спине.

— Подрос, парень, — удовлетворенно констатировал он басом.

— Немного, сабуш, — с улыбкой согласился я.

Ужин в их тесной кухоньке за аптекой получился долгим и невероятно душевным. Савта Сара кормила нас с той неотвратимой, пугающей щедростью, которая физически не принимает возражений: на столе, словно по волшебству, появлялись горячие блюда одно за другим. Каждый раз, когда мы с Давидом собирались вежливо сказать, что уже наелись, она молча, с легким укором смотрела на нас — и человек с удивлением обнаруживал, что в желудке еще осталось немного места.

Эстель звонко смеялась, рассказывая о Франции. Давид ел с редкостным для него аппетитом, нахваливая стряпню Сары. А я сидел, слушал их голоса и думал о том, что это скромное место — вот этот старый деревянный стол, эти добрые люди — было первым настоящим домом, который мы с матерью обрели в Англии. Когда всё остальное вокруг было ещё пугающе чужим, холодным и непонятным, Гринберги уже стали для нас своими.

Джозеф сидел во главе стола, попыхивая новой резной трубкой, которую я подарил ему на Рождество, и довольно, почти по-кошачьи щурился сквозь дым, глядя на нашу компанию.

— Ну, Элише, расскажи нам толком, как тебе учится в твоей закрытой школе, — сказала савта Сара, ловко подкладывая мне в тарелку ещё один кусок запеченной курицы.

— Хорошо, савта, — ответил я, стараясь звучать убедительно. Большего, к сожалению, сказать я им не мог. Статут о секретности был строг, да и пугать их рассказами о магии, замке, привидениях и летающих метлах не хотелось.

— Это не рассказ, якири, — невозмутимо продолжила Сара, наливая чай.

— Там очень интересно. У нас действительно хорошие, требовательные преподаватели. Я сдал все экзамены на отлично, — попытался немного развернуть свой ответ я, чувствуя себя как на допросе.

Савта Сара остановилась с заварочным чайником в руках и посмотрела на меня — долго, внимательно, проницательно. Так, как умеют смотреть только мудрые пожилые женщины, которые повидали на своем веку слишком много лжи и научились безошибочно отличать то, что люди говорят вслух, от того, что камнем лежит у них на сердце.

— Тебе было там трудно? — спросила она вдруг, тихо и очень серьезно.

Я чуть помолчал. Я понимал, что, возможно, обижаю ее своими короткими, сухими ответами, скрывая от нее свой мир, но ничего не мог с этим поделать.

— По-разному, савта, — ответил я предельно честно, но уклончиво, слегка склонив голову.

Она медленно кивнула, как будто этот короткий ответ был именно тем, что она хотела услышать, чтобы убедиться, что я справляюсь. Больше в этот вечер насчет школы она не проронила ни слова.

К Снейпам, в их мрачный дом напротив, я смог пойти лишь на следующее утро. Наши теплые посиделки у Гринбергов закончились далеко за полночь, когда идти куда-либо было уже просто неприлично.

На мой стук старая, облупившаяся дверь приоткрылась. На пороге стояла Эйлин Снейп — все такая же болезненно худая, в выцветшем домашнем платье, с глубокими тёмными глазами, в которых, казалось, навсегда поселилась какая-то тихая, безнадежная усталость. Но едва она увидела меня на крыльце, как что-то в ее напряженном лице неуловимо смягчилось. Едва заметно, но я научился это видеть.

— Элише, — сказала она ровным голосом, отступая в темный коридор. — Заходи.

— Доброе утро, миссис Снейп. Северус дома? — коротко спросил я, зная, насколько сильно она не любит пустых светских бесед и расшаркиваний.

— У себя в комнате. Он знает, что ты должен был приехать? — она плотно прикрыла за мной входную дверь.

— Я говорил ему, что приеду в июле, но не назвал точную дату, — ответил я с заговорщицкой улыбкой.

Уголок её тонких губ дрогнул в сдержанной, почти невидимой полуулыбке.

— Тогда иди.

Я быстро, перепрыгивая через ступеньку, поднялся по скрипучей, шаткой деревянной лестнице. Вот та самая небольшая, темная деревянная дверь на втором этаже. Мое сердце на миг сбилось с ритма от искренней радости и предвкушения встречи с лучшим другом. Я коротко, ритмично постучал костяшками пальцев в дверь, с трудом сдерживая широкую улыбку.

— Занято! — глухо, с явным раздражением донеслось изнутри.

— Знаю, — попытался ответить я максимально серьезным, низким голосом, отчаянно гася зарождающийся в горле смех.

За дверью повисла секундная пауза. Затем послышался звук торопливых, тяжелых шагов, лязг отодвигаемой задвижки, и створка резко распахнулась настежь.

Северус стоял на пороге. На нем были старые, потертые домашние брюки и выцветшая рубашка с небрежно засученными до локтей рукавами. На его длинных пальцах темнело свежее чернильное пятно — видимо, он снова что-то увлеченно писал или конспектировал. Он смотрел на меня с тем специфическим, хмурым выражением лица, которое теоретически для всего остального мира должно было означать «Какого чёрта тебе здесь надо?», но на деле, для меня, значило нечто значительно более теплое и радостное.

— Приехал, — констатировал он очевидный факт, не двигаясь с места.

— Как видишь, я не призрак.

— Мог бы и предупредить совой, — недовольно заметил он.

— Мог, но так было бы совершенно неинтересно, — серьезно парировал я.

Северус тяжело вздохнул, закатил глаза и посторонился, молча пропуская меня внутрь.

Его комната осталась точно такой же, как я её помнил до Хогвартса: самодельные деревянные стеллажи, забитые старыми книгами под завязку, ни одного лишнего, нефункционального предмета интерьера. Крыша в их доме во время дождей всё так же протекала, поэтому в воздухе висел стойкий запах сырости, смешанный с густым, въедливым ароматом горьких трав — Снейп и здесь, дома, в каникулы не расставался со своим зельеварением. На его маленьком письменном столе лежал исписанный убористым почерком пергамент, а рядом — тяжелый справочник по продвинутой зельеварии, раскрытый на середине.

— Ты уже начал работать на каникулах? — я кивнул на исписанный пергамент, присаживаясь на край узкой кровати.

— Делаю теоретические заметки, просчитываю варианты, — Северус подошел к столу и закрыл справочник с той бережной аккуратностью, которая всегда выдавала огромную важность, придаваемую им этому предмету. — Малфой снова прислал сову.

— И что пишет ваш сиятельный староста?

— Как всегда. Выражает свое глубочайшее аристократическое «фи» тому прискорбному факту, что я не смог брать новые заказы в первые месяцы лета, и пространно рассуждает о том, какую колоссальную выгоду я, глупец, упускаю, — с кривой, пренебрежительной ухмылкой продолжил Снейп, прислоняясь бедром к столу. — Я написал ему в ответ, что получу доступ к нормальной лаборатории только в августе, и ни днем раньше. На кухне я варить сложные вещи не собираюсь.

Я с комфортом откинулся на спину, опираясь на локти.

— И он с этим согласился?

— Со скрипом. Громко скрежеща зубами, это можно было почувствовать даже через пергамент, — произнёс Северус с интонацией, в которой явно читалось мстительное удовольствие от чужого бессильного неудовольствия. — Но согласился. Куда он денется. Альтернативы-то у него нет.

Я посмотрел на друга с глубоким, искренним пониманием.

— Тебя это даже веселит, как я погляжу. Ты явно наслаждаешься этим.

— Конечно. Просто я умею находить с ним общий язык. Малфой любит иметь дело только с теми людьми, которые твердо знают себе цену и не прогибаются при первом же давлении, — ответил Северус, снова садясь за свой рабочий стол и крутя в пальцах перо. — Это единственный язык общения, который он и ему подобные по-настоящему уважают. Сила и польза.

Мы помолчали. В этой тишине не было неловкости. За мутным, грязным окном по заваленному мусором двору Прядильщиков медленно, с огромным, почти королевским достоинством, никуда не торопясь, шла облезлая соседская кошка.

— Ты знал, что сегодня придешь? — спросил наконец Северус, не глядя на меня.

— Предполагал.

— И всё равно не написал заранее, — коротко, беззлобно упрекнул он, постукивая пером по столешнице.

— Я просто очень хотел посмотреть на твоё лицо, когда ты откроешь дверь, — уже с откровенной, веселой ухмылкой ответил я.

— И как? Оно тебя разочаровало? — он вздернул бровь.

— Нисколечко, — сказал я, улыбаясь уже во весь рот.

Северус смотрел на меня секунду — с тем специфическим, тяжелым выражением, с каким обычно смотрят на клинического идиота, у которого совершенно ужасные и неуместные шутки, и ты искренне не понимаешь, когда именно над этим бредом стоит смеяться, — и чуть раздраженно отвернулся к окну. Но я успел заметить, как уголок его тонкого рта всё же дрогнул, выдавая настоящие эмоции.

Следующие несколько теплых июльских дней мы проводили так, как, наверное, и должны были проводить свои летние каникулы обычные, нормальные мальчишки из промышленного Коукворта — то есть совершенно, абсолютно бесцельно и праздно. Что само по себе после напряжения Хогвартса было невероятно здорово.

Мы часто уходили с пропахших дымом улиц к небольшому пруду за старой, заброшенной текстильной фабрикой. Пруд зарос, покрылся ряской, и туда уже давно никто из местных не ходил купаться, потому что вода приобрела неприятный зеленоватый оттенок. Но на его высоком, заросшем ивняком берегу всё ещё можно было часами сидеть в спасительной тени.

Северус неизменно брал с собой какую-нибудь толстую книгу по зельям, я брал свой блокнот. Мы могли существовать рядом часами в абсолютном, комфортном молчании, которое не требовало судорожного заполнения пустой болтовней.

Но мы также часто и много разговаривали. О сложных зельях, которые Северус твердо намеревался попробовать сварить в августе, когда мы доберемся до лаборатории. О книгах из школьной библиотеки. О том, что Марта Эббот регулярно писала мне о своей обширной летней программе чтения, которую сама себе педантично составила, и как её длинные письма были ужасно похожи на строгий библиотечный каталог, но с забавными личными комментариями на полях.

— Ты ей уже ответил? — спросил Северус однажды, даже не отрываясь от своей книги, видимо, сам не осознавая, как недовольно при этом хмурит брови.

— Ответил, еще вчера вечером, — сказал я коротко, не отрываясь от своих записей.

Повисла пауза. Слышно было лишь жужжание стрекоз над ряской.

— Она... вроде хорошая девчонка, — произнёс вдруг Северус с такой официальной интонацией, словно делал важное, взвешенное публичное заявление перед Визенгамотом.

— Я это уже давно знал, Снейп, — сказал я, скрывая улыбку, реагируя на то явное, хоть и неохотное одобрение, прозвучавшее в его голосе.

— Просто говорю. В качестве факта, — буркнул он, переворачивая страницу.

— Я это ценю, Северус. Я действительно очень рад, что ты негласно её одобрил, — продолжил я совершенно серьезно.

От моих прямых слов Северус немного вздрогнул, его плечи напряглись, но он, к моему удивлению, не стал вспыльчиво отрицать очевидное. Он просто молча перевернул еще одну страницу, с преувеличенным вниманием делая вид, что ничего не произошло и он глубоко увлечен чтением. А я наконец спросил о том, что начало меня беспокоить.

— Что у вас происходит с Эванс? Вы поругались? — спокойно поинтересовался я.

— С чего ты взял? — Снейп снова слегка нахмурил брови.

— С моего приезда я ее еще не видел, она к тебе не приходила.

— Она с семьей уехала на остаток каникул в Италию, — лаконично ответил Северус.

— Это лишь отговорка. Я вижу по твоим нахмуренным бровям, что что-то произошло. Если не хочешь — не говори. Но не будь критичен к ней, мы сейчас становимся слегка... нестабильными.

— О Мерлин, Элише, мне только от тебя не хватало лекций о пубертате! Все в порядке, небольшое недопонимание, которое уже решилось. Перестань искать проблему там, где ее нет, — с ироничным вздохом отозвался он.

— Хорошо. Просто знай, что я рядом.

— Знаю, — тихо ответил он.

Я перевел взгляд на спокойную, цветущую воду пруда. Я изо всех сил старался здесь и сейчас, под этим летним небом, не думать о Геллерте Грин-де-Вальде. Не думать о кабальных предложениях директора Блэка и разговорах с Парацельсом. Я просто сидел и слушал, как теплый ветер мягко шевелит ветви старого дерева, под которым мы прятались от солнца, и давал себе и своей перегретой голове просто отдохнуть. Это оказалось гораздо сложнее, чем я ожидал, но именно это позволяло мне ценить каждую спокойную минуту, когда получалось отключить мозги.

Мир иллюзий закончился резко. Питер Райт и его банда появились на горизонте на пятый день нашего пребывания в Коукворте.

Мы с Северусом неспешно возвращались с пруда — шли через старый, замусоренный парк, выбрав короткий путь к аптеке. За этот год отсутствия Питер заметно раздался в плечах, вытянулся, став еще более массивным, коренастым и откровенно, по-звериному злым. Его верная свита, как шакалы, жалась за его широкой спиной, готовая в любой момент поддержать вожака.

— О, только гляньте-ка, кто тут у нас нарисовался, — Райт презрительно, с вызовом сплюнул прямо нам под ноги, преграждая узкую асфальтированную дорожку. — Местные ненормальные вернулись из своей дурки.

Я не остановился. Северус, шедший рядом, тоже. Мы просто продолжали идти вперед, не желая портить хороший, солнечный летний день банальной уличной дракой.

— Эй, я вообще-то тебе говорю, урод Гилл! — Питер агрессивно шагнул навстречу, окончательно перекрывая нам путь своей тушей. — Что, в вашей спецшколе для дебилов так и не учат, как перестать выглядеть как смазливая девчонка? Ты всё такой же мелкий, щуплый задохлик... Может, тебе пойти юбку купить вместо этих модных штанов?

Он продолжал скалиться. Видимо, за год они благополучно забыли, чем именно закончилась наша последняя встреча и как мы тогда выбивали из них всё дерьмо на старом пустыре. Его компания угодливо, громко загоготала на его слова — с той фальшивой, нервной готовностью, которая никогда не бывает настоящим весельем.

Один из парней, самый крупный в свите, нагло шагнул вперед и больно, с размаху толкнул Северуса в плечо.

— Снейп, а ты че молчишь? Все такой же забитый уродец, что и раньше. Бледный, как поганка в подвале. Совсем там заучился в своей дебильной спецшколе?

Я медленно поднял холодный взгляд на Питера. Внутри меня не было страха, только ледяное раздражение.

— Райт, ты сам еще не устал от одного и того же репертуара? — спросил я абсолютно спокойно, почти с искренним академическим интересом. — Или у тебя амнезия, и тебе нужно предметно напомнить, чем закончилась наша последняя драка в прошлом году?

Питер от моих слов сразу набычился, его лицо пошло красными пятнами ярости.

— Ты чего сейчас вякнул? Это еще вспомнить надо, кто кому навалял, урод, понял?!

— Я сказал ровно то, что сказал, — ответил я все так же убийственно спокойно, прекрасно зная, что именно это равнодушие выводит его из себя быстрее любых оскорблений. — Если ты тугоухий и не расслышал, могу повторить громче. Или... показать на практике.

Всё время нашего короткого разговора Северус стоял рядом, расслабленно сунув руки глубоко в карманы штанов, и с кривой, предвкушающей усмешкой наблюдал за происходящим спектаклем. Он тоже ждал развязки.

Питер, как примитивное животное, принял эти слова как открытое приглашение к бою. С громким рыком он тяжело двинулся вперёд, уже занося пудовый кулак для удара в лицо.

И в следующую секунду произошло сразу несколько вещей одновременно.

Я, несмотря на то, что всё еще значительно уступал Райту в массе, весе и росте, был в разы быстрее и гибче. Я играючи уклонился от его неуклюжего, предсказуемого замаха, поднырнул под его руку и с силой, технично вкладывая в удар вес всего корпуса, ударил Питера снизу вверх, точно в челюсть. Раздался неприятный, влажный хруст, и гроза района, глухо взвыв от боли, мешком повалился в пыльную грязь.

Один из приятелей Питера, опомнившись, попытался сбоку ухватить меня в этот момент за ворот рубашки. Но Северус — абсолютно молча, без единого звука или предупреждения — поставил ему жесткую подножку с такой филигранной точностью, что со стороны это выглядело бы почти случайно, если бы не его хищное, холодное выражение лица. Парень с воплем полетел носом в асфальт.

Дальше всё было шумно, грязно, очень коротко и без особой красоты. Обычная уличная драка без правил.

Через десять минут остатки банды Райта, размазывая по перекошенным лицам кровь, пыль и сопли, позорно бежали прочь в сторону речки, бросив своего всё ещё скулящего на земле главаря барахтаться в грязной луже.

Я, тяжело дыша, провел языком по разбитой нижней губе, сразу чувствуя во рту знакомый, солоноватый металлический привкус крови. Костяшки на правой руке немилосердно саднили — кожа была сбита в кровь.

Северус стоял рядом, недовольно морщась и осторожно прощупывая длинными пальцами левую скулу, на которой уже стремительно, на глазах наливался живописный багрово-синий синяк.

— Ты целый? — спросил я Снейпа, переводя дух. В суматохе драки я пару раз упускал его из вида.

— Целый, — сказал Северус с привычным слизеринским достоинством, которое, впрочем, несколько комично подрывалось синяком, явно намеревавшимся стать полноценным, заплывшим фингалом к вечеру. — А ты?

— В целом, да. Жить буду. Пошли отсюда, пока они еще кого-нибудь не притащили.

Домой к Гринбергам мы пробирались окольными путями, петляя по грязным задним дворам и прячась за мусорными баками.

— Тш-ш, — предупреждающе шикнул я, когда мы, предательски скрипнув тяжелой задней дверью, боком прокрались на кухню аптеки. — Главное, чтобы мамы здесь сейчас не было. Если она увидит нас в таком виде — у нее будет сердечный приступ. Но пока не убедимся, что путь чист — тихо.

В полутьме прохладной кухни нас встретили отнюдь не Эстель и Давид, как я панически боялся. Там, сложив руки на груди в позе судей, нас ждали Джозеф и Сара.

Савта Сара, даже не тратя времени на причитания, молча усадила нас за кухонный стол, быстро принесла из морозилки лёд, завёрнутый в чистое кухонное полотенце, и аптечку. Сабуш Джозеф же просто, с невозмутимым видом налил себе крепкий чай и сел напротив, изучая нас поверх очков.

Джозеф Гринберг помолчал. Он был мудрым человеком, который всегда думал перед тем, как говорить — черта, которую я безмерно в нем уважал. Сара всё так же молча, с суровой, но бесконечно ласковой нежностью обрабатывала наши раны жгучими мазями, лишь изредка горестно, с укором качая седой головой.

— Опять банда Райта? — Джозеф наконец тяжело вздохнул. — Совсем от рук отбился, паршивец. Мать у него в начале года сбежала с каким-то заезжим коммивояжером, отец с горя запил еще сильнее, до белой горячки... А он теперь... эх...

Савта Сара, закончив обрабатывать все ссадины и наклеив пластыри, молча поставила передо мной большую кружку с дымящимся, сладким чаем. Потом точно такую же — перед насупившимся Северусом.

— Мать не надо расстраивать, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

— Согласен, не надо, — с готовностью подтвердил я.

— Тогда скажете Эстель, что просто неудачно упали.

— Мы упали, — тут же серьезно, без единой тени иронии на лице кивнул Северус.

Савта Сара посмотрела на нас обоих с выражением умудренного жизнью человека, который прекрасно знает всю правду о драке, но безоговорочно принимает нелепый вариант с падением исключительно из соображений материнской практичности и сохранения нервов моей матери.

— Очень хорошо упали, мальчики, — сказала она с легкой усмешкой. — Прямо лицами на кулаки. Пейте чай, пока горячий.

В конце июля, когда раскаленный воздух над Коуквортом стал окончательно невыносимым, Северус отпросился у матери на весь остаток каникул. Он заверил Эйлин, что мы сами отвезем его в Косой переулок за покупками к школе. Она согласилась без особых возражений — лишь устало кивнула. Собрав свои немногочисленные пожитки, Северус переехал к нам.

В Бакингемшире само время текло иначе. Здесь не было въедливой промышленной дымки, чахлых пустырей и давящего чувства безысходности. Здесь был густой, зеленый сад и оранжерея, тихая, залитая солнцем улица и просторный кабинет Давида. Из этого кабинета никого не гнали, но его тяжелые дубовые двери негласно подразумевали серьезную, вдумчивую работу.

Дни потекли размеренно, словно густая патока. Мы с Северусом оккупировали лабораторию. Заказы от Люциуса Малфоя продолжали приходить: изящные конверты с гербовой печатью ложились на стол с завидным постоянством. Но мы не спешили. Мы варили зелья, но пока не для сиятельного старосты Слизерина. Мы пока заставили его ждать. Август был ещё впереди, и это давало нам драгоценную возможность работать без давления сроков — просто потому, что хотелось творить, а не потому, что было нужно. Для Северуса это было редкое, почти забытое ощущение свободы.

— Хочу попробовать модифицировать стабилизатор в «Феликс Фелицис», — произнес Северус однажды утром.

Он сидел на высоком табурете, задумчиво разглядывая свои испещренные пометками записи. В мягком свете, падающем из узкого окна подвала, его профиль казался высеченным из белого мрамора.

— Базовый состав настаивается неоправданно долго, полгода — слишком длинный срок. К тому же он слишком токсичен при частом употреблении.

— Что именно ты хочешь заменить? — я оторвался от шинковки корней, заинтересованно прищурившись.

— Попробую для начала убрать толченый жемчуг и ввести синтетический аналог. Но этот аналог нестабилен в кислой среде зелья. Он просто распадется с выделением ядовитого газа.

— Значит, нам нужно сначала нейтрализовать среду.

— Именно, — глаза Северуса вспыхнули тем самым фанатичным, темным азартом. — Вопрос лишь в том, чем именно ее погасить, чтобы не изменить конечный, эталонный эффект удачи.

Мы говорили об этом больше часа, яростно споря и исписав несколько длинных свитков пергамента, а затем, засучив рукава, начали эксперимент. Это был не первый и далеко не последний такой разговор. Я давно заметил: Северус начинал думать вслух только тогда, когда процесс захватывал его целиком, и только если окружение вызывало у него абсолютное доверие. Здесь, вдали от посторонних глаз, насмешек Мародеров и холодной оценки слизеринцев, Снейп говорил свободнее. Он расставлял паузы иначе, не обрывал фразы на полуслове, и в этих паузах читалось то, что обычно оставалось наглухо закрытым.

Домашние задания мы делали по вечерам — обычно после ужина, расположившись за большим столом в гостиной. Давид иногда садился рядом, погружаясь в свои магловские финансовые сводки или магические контракты. Эстель рисовала в кресле, писала письма или читала. Это было удивительное, уютное совместное одиночество, которое почему-то ощущалось лучше любого шумного общества.

Это случилось в один из таких вечеров.

Мама сидела на диване с книгой, по-девичьи подтянув ноги под себя. Лампа стояла за её правым плечом, и мягкий, домашний свет падал на страницы. Северус читал что-то, свернувшись в кресле. Давид уже ушёл наверх в спальню. Я сидел за столом с чистым пергаментом, но перо давно высохло — я смертельно устал от дневных экспериментов и просто сидел, расфокусированно глядя перед собой.

Я медленно поднял взгляд на мать.

И увидел свет.

Слабый, пульсирующий, едва различимый — как если бы кто-то держал зажженную свечу за слоем тонкого шелка, и она просвечивала неровным, тёплым мерцанием. Он шёл прямо от неё. Золотистый. Почти незаметный, но для моего зрения — абсолютно реальный.

Я судорожно моргнул.

Свет исчез.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, перевёл взгляд в сторону — на окно, где за стеклом горел уличный фонарь. Потом на камин, в котором мирно потрескивали остывающие дрова. Потом на лампу за плечом матери.

«Отсвет, — мысленно, с усилием приказал я себе. — Лампа. Или камин. Просто угол падения света. Я переутомился, глаза устали от едких паров в лаборатории».

Я снова посмотрел на мать. Она спокойно перевернула страницу. Ничего необычного. Просто Эстель Мескита, читающая роман на диване.

Я опустил взгляд в свои пустые бумаги. «Я просто устал», — упрямо повторил я про себя.

Но это повторилось снова. Когда мама проходила мимо меня в полумраке коридора на следующий день, или когда мы сидели вечером за чаем — мне отчетливо казалось, что от нее исходит этот слабый, призрачный, золотистый ореол. «Просто ткань платья ловит блики», — рационально убеждал я себя, до боли протирая глаза. Но свечение возникало снова и снова. Оно не было физическим явлением, его в упор не видели Давид или Северус. А я... я не знал, что это такое, и панически не хотел пугать родных своими догадками.

Лето неумолимо близилось к концу. Переписка летела во все концы страны.

Марта Эббот писала ровно и аккуратно — как говорила и, собственно, как и делала всё в своей жизни. Её письма были ненавязчивыми, спокойными и удивительно теплыми: она рассказывала о прочитанных книгах, иногда о забавных происшествиях в семье, иногда спрашивала мое мнение о какой-нибудь сложной теории — всегда точно, по делу, без лишних слов. Я отвечал ей охотно. Это была одна из немногих переписок, в которых я мог быть достаточно честным, не фильтруя каждое слово, как приходилось делать с остальными.

«Ты когда-нибудь думала о том, что иногда проще объяснить сложную суть вещей совершенно незнакомому человеку, чем тому, кто знает тебя слишком хорошо?» — написал я ей в одном из писем, размышляя о своих тайнах.

Марта ответила через три дня, и ее пергамент пах сушеной мелиссой:

«Думала. Я считаю, это потому, что незнакомый человек не знает, кем ты "должен" являться в его глазах. Он видит только то, что ты говоришь ему здесь и сейчас. Нет груза прошлых ожиданий. Это и легче, и страшнее одновременно».

Я перечитал эти строки дважды. Обмакнул перо и коротко написал: «Точно». Марта понимала суть вещей.

Северус же мелким, убористым почерком исписывал длинные листы для Лили Эванс. Вроде бы они действительно не ругались, а я опять сделал поспешные выводы.

— Она спрашивает про поездку в Косой переулок, — сказал Северус однажды за завтраком, аккуратно складывая письмо от нее.

— Хочешь встретиться там с ней? — я отпил чай, наблюдая за его реакцией.

— Она предлагает сделать покупки к новому учебному году и собраться вместе, — медленно, тщательно подбирая слова, начал Северус.

— «Собраться вместе», но без меня, как я понимаю? — спросил я с легкой, незлой ухмылкой.
— Нет, конечно. Она прекрасно знает, что я гощу у вас. И что именно с тобой и твоей семьей поеду за покупками, — как всегда, Северус инстинктивно пытался сгладить острые углы между мной и Лили, выступая неуклюжим миротворцем.

— Значит, мисс Эванс предлагает свое «ненавязчивое присутствие»? — я знал взрывной, эгоцентричный характер Лили и никогда бы не поверил в простое присутствие.

— Можно сказать и так, — Северус чуть покраснел, отводя глаза.

— Когда?

— Она предлагает вторник.

— Что ж, вторник — не самый худший день недели, — философски отозвался я.

До запланированной поездки в Косой переулок, в один из теплых, душных вечеров Северус, бледный и напряженный, как натянутая тетива, попросил Давида о серьезном разговоре. Они уединились в кабинете на первом этаже.

Я прекрасно предполагал, о чем пойдет речь, но вмешиваться не стал. Я просто бесшумно прошел следом за ним по коридору и остановился около не прикрытой до конца двери. Я не планировал входить, но и уходить тоже не собирался.

Снейп, прямой как палка, с абсолютно непроницаемым, каменным лицом выложил на массивный дубовый стол Давида увесистый бархатный мешочек. Золото внутри отозвалось глухим, тяжелым звоном.

— Здесь часть суммы, мистер Мескита. Часть моей чистой доли с продажи зелий за прошлый учебный год, — голос Северуса был ровным, но в нем так и вибрировала отчаянная, почти болезненная гордость. — Я хочу начать отдавать свой долг за обучение и... за всё остальное.

Давид долго, не перебивая, смотрел на туго набитый мешочек, затем медленно поднял тяжелый, проницательный взгляд на застывшего подростка. Он со вздохом откинулся на спинку кожаного кресла.

— Я принимаю твой жест, Северус. Это поступок взрослого мужчины, знающего цену чести и ответственности, — мягко, но очень веско произнес Давид. — Но я не возьму эти деньги сейчас.

Северус болезненно дернулся, в его черных глазах мгновенно вспыхнула жгучая обида отвергнутого — он явно решил, что Давид считает его подачки жалкими. Но отчим поднял руку, властно останавливая его готовые сорваться слова.

— Слушай меня очень внимательно, Снейп. Завтра утром мы пойдем в Гринготтс. Мы откроем отдельный, личный счет на твое имя. Ты положишь эти заработанные деньги туда и будешь пополнять его по мере возможности. И когда там соберется полная сумма долга — вот тогда ты придешь ко мне и отдашь её одним платежом. А до тех пор пусть это будет твой «неприкосновенный запас». В жизни мага всякое бывает, Северус. Собственные деньги всегда должны быть под рукой у того, кто строит свое будущее с абсолютного нуля. У тебя должна быть подушка безопасности. Возможность сказать «нет», когда это потребуется.

Северус замер, словно пораженный молнией. Его руки, до этого судорожно сжатые в кулаки по швам, медленно, безвольно расслабились. В темных глазах мелькнуло такое глубокое, потрясенное понимание и благодарность, что он не смог выдавить из себя ни слова — лишь порывисто, ломано кивнул. Я бесшумно отступил от двери, чувствуя, как по губам расползается гордая улыбка за Давида.

Поездка в Косой переулок стала шумным, красочным и суетливым финальным аккордом лета. Толпы возбужденных перед началом учебного года студентов, крики сов и сипух, протяжное мяуканье кошек из «Волшебного зверинца», густой запах жареных каштанов и сладкого мороженого Флориана Фортескью создавали неповторимую атмосферу.

Подготовка к школе была в самом разгаре: перед ателье мадам Малкин выстроилась длинная извилистая очередь, а из магазина «Флориш и Блоттс» тянуло густым ароматом свежей типографской краски, клея и новых страниц — этот запах был настолько притягательным, что захотелось немедленно зайти внутрь и остаться там до самого закрытия. Северус надолго застыл у витрины аптеки, разглядывая редкие коренья с видом профессионала, скрупулезно составляющего в уме список.

Мы медленно пробирались сквозь плотную толпу. Краем глаза я заметил знакомую пшеничную макушку у книжного магазина. За это лето я заметно вытянулся, окончательно сбросив остатки детской пухлости; плечи стали чуть шире, и теперь я почти догнал её.

Она стояла у лотка со старыми книгами — невысокая, светловолосая, с тем же собранным, предельно внимательным выражением лица, что и в Хогвартсе. Рядом с ней находилась женщина, очевидно, мать — такая же миниатюрная и золотоволосая; она что-то вежливо объясняла продавцу.

— Марта, — окликнул я, подходя ближе.

Она резко обернулась, и её лицо мгновенно просияло искренней радостью. Она улыбнулась мне — тепло и открыто, без малейшего наигрыша или кокетства.

— Лис! — Она окинула меня взглядом и с лёгким, приятным удивлением добавила: — Ты так вырос за лето.

— Немного, — согласился я, останавливаясь рядом.

— Да ты почти догнал меня!

— Это значит лишь то, что ты очень маленькая, — заметил я с беззлобной улыбкой.

— Это значит, что ты наконец-то начал нормально расти, а не сидеть крючком над свитками, — тут же парировала она, сверкнув глазами.

Я засмеялся — тихо, расслабленно и совершенно искренне. Мы отошли чуть в сторону от шумного лотка, чтобы продолжить разговор.

Беседа была короткой, но на удивление приятной. Марта с воодушевлением рассказала, что всё лето упорно готовилась к следующему году: СОВ остались позади, теперь на горизонте маячили пугающие ЖАБА, и она, верная себе, уже составила подробный план.

Краем глаза я заметил, как мама наблюдает за нами с небольшого расстояния — с тем специфическим сканирующим выражением, которое бывает у матерей, когда они делают далеко идущие выводы.

— Северус, а кто эта милая девочка? Ваша однокурсница? — спросила она Снейпа вполголоса, но я всё равно услышал.

Снейп мельком взглянул в нашу сторону. Я не разобрал его слов, но видел, как мать картинно вскинула брови и глубокомысленно кивнула с видом человека, получившего крайне интригующую информацию.

— Это Марта Эббот, Эстель. И она далеко не однокурсница — она уже шестикурсница Хаффлпаффа. Элише в прошлом году помогал ей готовиться к СОВ по зельям.

— Шестикурсница? — Эстель удивленно округлила свои сапфировые глаза, переводя взгляд на меня. — Но... он выглядит рядом с ней таким взрослым. Я и не заметила, как быстро он повзрослел. Она очень симпатичная, Северус, — продолжила Эстель с явным одобрением.

— Она староста. И вроде как умная, — сухо поправил Северус, словно академические заслуги были единственным мерилом человеческой привлекательности.

— Это я и имела в виду, мой дорогой, — ласково ответила мать. Северус посмотрел на неё с лёгким подозрением, но Эстель улыбалась самым ангельским образом, в который поверил бы только слепец.

Лили Эванс появилась уже на выходе из «Флориш и Блоттс». Рыжеволосая, зеленоглазая, сияющая и шумная, она буквально переполняла пространство эмоциями. Лили увидела Северуса и просто засветилась. Через секунду они уже увлеченно разговаривали — так, как говорят люди, которых разделило долгое лето и которым нужно обсудить всё на свете.

Я держался в стороне, прислонившись к кирпичной стене, и молча наблюдал.

После того как Северус твердо принял мою дружбу с Мартой и оценил её без всяких предубеждений, я понял, что должен ответить тем же. Мне следовало признать — без прежнего скепсиса, — что Лили была... настоящей. Не в смысле абсолютной искренности — многие бывают искренни лишь тогда, когда им это выгодно. Лили была настоящей в смысле целостности. Человек со своим внутренним стержнем и суждениями, которые она не меняла в угоду окружающим. Такое качество в нашем мире было огромной редкостью. И это, пожалуй, было хорошо и стоило уважения.

Я думал об этом, пока мы все вместе возвращались к «Дырявому котлу». Давид с легкой полуулыбкой нес тяжелые пакеты с книгами, мама оживленно переговаривалась с миссис Эванс, а Северус и Лили шли чуть позади, продолжая ожесточенно спорить о каком-то заклинании.

Лето клонилось к закату. Я не мог не думать о том, что ждёт меня впереди: портреты, категоричный, но мягкий отказ от вассальной кабалы и необходимость скрывать знание о том, кто мой настоящий отец. Интриги и учеба.

Но сейчас были последние золотые дни каникул. И пока они не кончились, можно было позволить себе просто идти по шумному Косому переулку в тёплый августовский день, вдыхая запах магии.

И тут золотистый свет вокруг моей матери, идущей впереди, снова мягко пульсирующим ореолом мелькнул в моих глазах.

«Отсвет витринной лампы», — упрямо повторил я себе, зажмурившись.

Но на этот раз я думал об этом странном свечении чуть дольше, чем прежде. И сердце в груди забилось чуточку быстрее.

Дорогие читатели "Гетерохромии Судьбы", для начала мне хотелось бы сказать огромное спасибо за ваши теплые отзывы и оценки! Мне это очень помогает и дает уверенность в том, что я пишу что-то стоящее, что моя история действительно находит у вас отклик и нравится вам. Пожалуйста, продолжайте в том же духе — я буду вам безмерно благодарна! Ваша активность для меня как энергетик, она дает огромный стимул писать дальше.
Сейчас я беру небольшой перерыв на 10 дней, так как хочу пересмотреть план дальнейших глав. Первый курс Элише подошел к концу. Наступает второй. В сюжете уже что-то поменялось, какие-то события перенеслись, а другие, наоборот, раскрылись раньше времени. Чтобы грамотно выстроить историю дальше, мне и нужна эта передышка.
Не теряйте меня! Искренне надеюсь, что продолжение фанфика вам понравится, и вы будете ждать новых глав с нетерпением.

С любовью, ваша NasZeLyr ❤️