Гетерохромия судьбы

Северус Снейп

Экзаменационная лихорадка, неделями душившая Хогвартс, наконец-то пошла на спад. Она оставила после себя лишь звенящую, почти болезненную пустоту в коридорах и толпы измотанных, побледневших студентов, чьи лица теперь напоминали некачественный, истончившийся пергамент.

Для нас с Элише эта массовая истерия всегда казалась чем-то чужеродным — бессмысленной суетой в муравейнике, за которой наблюдаешь через толстое, непроницаемое стекло. Зельеварение, Трансфигурация, Чары, Защита от Темных искусств, Травология, Астрономия, История Магии — всё это было пройдено нами с ледяным спокойствием. Я ни на секунду не сомневался, что в наших табелях напротив этих предметов будет стоять лаконичное и залуженное «Превосходно». После тех полуночных часов в Выручай-комнате, когда мы балансировали на грани взрыва или необратимого проклятия, пытаясь подчинить себе нестабильные структуры, школьная программа казалась пресной и почти оскорбительно простой.

Мы сидели в глубокой каменной нише у окна на третьем этаже, дожидаясь времени спуска к каретам. Июньское солнце щедро заливало пол, подсвечивая золотистые пылинки, лениво танцующие в неподвижном воздухе. Я методично, уже в третий раз, перепроверял ремешки своей сумки, но взгляд мой то и дело, помимо воли, соскальзывал на Элише.

С ним определенно что-то происходило. Эта тихая буря началась еще до экзаменов — какая-то внутренняя борьба, едва заметная для окружающих, но для меня звучавшая как натянутая до предела струна. Он мог минутами смотреть в одну точку, и в эти мгновения казалось, что его разум находится в миллионах миль отсюда, в местах, куда мне нет доступа.

Внешне он оставался прежним: безупречная осанка, размеренные движения, маска вежливой отстраненности. Но я слишком хорошо его знал. Я видел эту едва уловимую, жесткую складку, залегшую между его светлых бровей. Видел, как его невозможные, гетерохромные глаза — глубокий синий и расплавленное золото — стекленели, когда он вел внутри себя тяжелый, изматывающий диалог с невидимым собеседником. Его что-то глодало. Что-то массивное, темное и опасное, от чего вокруг него почти физически веяло озоном и скрытым напряжением.

Вопрос буквально жёг мне язык: «Что случилось, Элише? Что настолько тебя изматывает?» Но я лишь крепче стискивал челюсти и молчал. Я слишком хорошо помнил, как глупо и по-детски сорвался тогда, в мае, приревновав его к Марте Эббот. Я помнил ту мягкую, всепонимающую улыбку, с которой он гасил мою истерику. Если я сейчас начну допытываться, я снова покажусь ему навязчивым, эмоционально зависящим от него ребенком. Я точно не хотел быть таким в его глазах. Если Элише сочтет нужным — он расскажет сам. А пока я должен был играть роль идеального друга, умеющего уважать чужие границы.

Даже если эти невидимые границы царапали меня изнутри, как колючая проволока.

В Хогвартс-экспрессе нам повезло: мы успели занять пустое купе в самом хвосте поезда. Едва мы закинули тяжелые сундуки на багажные полки и состав, тяжело лязгнув буферами, тронулся, дверь с шумом отъехала в сторону.

На пороге стояла Лили.

Ее рыжие волосы в полумраке вагона вспыхнули ярким, вызывающим пламенем. На губах играла та самая сияющая, открытая улыбка, которая не оставляла равнодушным никого из профессоров и заставляла гриффиндорцев глупо моргать.

— Сев! Я еле вас нашла! — выдохнула она, бесцеремонно плюхаясь на сиденье прямо рядом со мной.

И мир тут же наполнился исключительно ею. Она тараторила без умолку: о том, как легко ей дались Чары, как Мэри Макдональд перепутала заклинания на Трансфигурации, о грандиозных планах на лето. И всё это время, каждую секунду своего монолога, она физически, демонстративно игнорировала Элише. Она сидела вполоборота ко мне, отгородившись от него плечом, ни разу не удостоив его даже беглым взглядом.

Элише, сидевший напротив, казалось, вообще не замечал ее присутствия. Он совершенно невозмутимо раскрыл очередной тяжелый талмуд для самостоятельного изучения и углубился в чтение, словно мы с Лили были лишь фоновым шумом ветра за окном.

Меня же эта ситуация медленно, но верно начинала сводить с ума. Я разрывался. Мне было приятно внимание Лили, ее тепло и наша дружба, но ее откровенное, детское хамство по отношению к человеку, который стал мне ближе брата, вызывало глухое, нарастающее раздражение.

Спасение — или, скорее, новое испытание — пришло в виде тихого, неуверенного стука в стекло.

Лили недовольно замолчала. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась пшеничная макушка Марты Эббот. Староста Хаффлпаффа выглядела измотанной бессонными ночами, но, увидев Элише, она просияла той самой уютной, теплой улыбкой, от которой у меня внутри всё рефлекторно сжималось в колючий узел.

— Привет, — мягко поздоровалась она. Ее взгляд скользнул по мне и Лили, и улыбка Марты на мгновение дрогнула. Как любой хаффлпаффец, она обладала феноменальной эмпатией и мгновенно, кожей считала ту густую, ядовитую враждебность, которую Лили излучала в сторону Элише. Эббот деликатно не стала заходить внутрь.

— Лис... хм, то есть Элише. Ты не мог бы выйти на минутку? — попросила она, нервно сжимая маленькими кулачками край своей мантии и переминаясь с ноги на ногу.

Элише спокойно закрыл книгу, заложив страницу длинным пальцем.

— Конечно, Марта. Одну секунду.

Он поднялся, даже не удостоив нас с Эванс взглядом, и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Едва щелкнул замок, Лили громко, с нескрываемым презрением фыркнула.

— И что старосте рохлей-пуффендуйцев вообще может быть нужно от Гилла? — она закатила зеленые глаза, скрестив руки на груди, и продолжила с колким смешком: — И как она назвала его? «Лис»? Серьезно?

Ее слова ударили по моим натянутым нервам, как хлыст. Моя рациональность, которую я так бережно выстраивал весь год, дала трещину. Лили не знала Элише. Она не знала, на что он способен, не знала о наших ночных экспериментах, о том, как он молча, не колеблясь, прикрывал мне спину в бесконечных стычках с Мародерами. И она смела называть Эббот — ту, кто нашел в себе смелость искренне дружить с ним — рохлей.

— Это дела Элише, Эванс, — мой голос прозвучал непривычно низко и сухо. Я медленно повернул голову, вперив в нее тяжелый, ледяной взгляд. — И это, и то, как его называют его друзья, абсолютно никак не должно тебя касаться.

Лили вздрогнула. Мой резкий, почти враждебный тон стал для нее полнейшей неожиданностью. Она привыкла, что я всегда смягчаю углы, что я всегда, по умолчанию, на ее стороне. Красные пятна обиды мгновенно проступили на ее бледных щеках.

— Я просто спросила, Сев! Зачем ты так грубишь? — ее нижняя губа обиженно задрожала, но затем в зеленых глазах мелькнуло понимание, придуманное ею же самой. Черты ее лица разгладились, наполнившись неуместной, снисходительной жалостью. — А... я поняла. Ты просто нервничаешь из-за возвращения домой. Из-за отца, да? — она сочувственно потянулась к моей руке. — Всё будет хорошо, Сев. Лето пролетит быстро.

Я отдернул руку прежде, чем она успела дотронуться до моего рукава. Меня переполнило раздражение от этой слепой, удобной для нее логики. Ей было гораздо проще списать мою злость на мифический страх перед отцом, чем признать, что она неправа и бестактна в своих высказываниях. Только я открыл рот, чтобы жестко возразить ей, как дверь снова отъехала в сторону.

Элише вернулся на свое место и, как ни в чем не бывало, открыл книгу.

Лили, почувствовав, что атмосфера в купе стала окончательно невыносимой и душной, поспешно вскочила.

— Ладно, Сев. Я пойду к Мэри, мы договаривались поиграть во Взрывного дурака. Увидимся на платформе! Она пулей выскочила в коридор, так и не взглянув на Элише.

В купе повисла привычная тишина, прерываемая лишь мерным стуком колес. Я молчал минут десять, борясь с собственным любопытством и остатками гордости. Разумная часть меня твердила не лезть, но я не выдержал.

— Так... что нужно было Эббот? — спросил я, стараясь звучать как можно более равнодушно, уставившись в окно на мелькающие зеленые холмы.

Элише оторвался от книги. Его разноцветные глаза блеснули скрытой насмешкой, а губы растянулись в искренней, широкой улыбке.

— О, Марта просто не успела отблагодарить меня за успешно сданный ею СОВ по Зельеварению. Принесла мне небольшую благодарность в виде маленького презента, — он легкомысленно пожал плечами.

Я нахмурился, мгновенно уловив логическую нестыковку.

— Результаты СОВ будут известны только в середине июля, Элише. Она не может знать, что сдала.

— Конечно, не может, — Элише тихо рассмеялся, откидывая голову на спинку сиденья. — Она благодарила меня не за официальную оценку. Она благодарила за то, что благодаря моим конспектам и дополнительным занятиям со мной ее котел не улетел в стратосферу с первых же минут варки, и она не спалила брови экзаменационной комиссии. Для нее это уже эквивалентно отметке «Превосходно».

Я фыркнул, не сумев сдержать короткого смешка. Напряжение, стягивавшее грудную клетку с самого утра, наконец-то отпустило.

Вокзал Кингс-Кросс встретил нас оглушающим гулом голосов, пронзительными свистками паровоза и въедливым запахом раскаленного угля и машинного масла. Густой лондонский воздух, липкий от летней жары, резко контрастировал с прохладой шотландских гор.

Мы с трудом протиснулись сквозь галдящую толпу студентов, выталкивая свои тяжелые сундуки. Я заметил их почти сразу.

Эстель и Давид Мескита стояли чуть поодаль от основной массы встречающих родителей. Они разительно выделялись. Давид в безупречно скроенном легком летнем костюме, излучающий спокойную, непоколебимую уверенность, и Эстель — в элегантном светлом платье, ее темные волосы были аккуратно уложены под симпатичной шляпкой. Они не выглядели маглами в классическом, пренебрежительном понимании этого слова магами. От них веяло силой, вкусом и достоинством.

— Мои мальчики! — Эстель бросилась к нам, едва мы подошли.

Она крепко, отчаянно обняла Элише, а затем, не делая ни малейшей паузы или разницы, шагнула ко мне. Ее руки тепло и надежно обвили мои плечи, и меня мгновенно окутал тонкий, успокаивающий запах лаванды и масляных красок. Запах Эстель. Я позволил себе на короткую секунду прикрыть глаза, впитывая это забытое чувство абсолютной, безусловной безопасности.

Давид крепко пожал руку Элише, а затем протянул широкую ладонь мне.

— С возвращением, Северус. Как доехали? — его голос, глубокий и бархатный, не содержал ни капли фальши или снисхождения.

— Отлично, мистер Мескита. Спасибо, — ответил я, крепко отвечая на рукопожатие.

Боковым зрением я уловил движение. В нескольких ярдах от нас стояла Лили вместе со своими родителями. Я видел, как вытянулось лицо ее отца при виде Давида. Я видел, как сама Лили во все глаза, с плохо скрываемым изумлением разглядывает эту сцену.

Она помнила мать Элише другой — как обычную, вечно уставшую продавщицу в аптеке Коукворта. Опрятно, но явно бедно одетую. Весь наш захолустный городок месяцами судачил после известия о заключении брака: как «бедная вдова окрутила лондонского денди» и смогла устроиться даже с таким «довеском», как странный сын. Хоть Эстель и Давид не играли пышной свадьбы, ничего не могло остаться тайной в таком городке, как наш, где десятилетиями не происходило ничего нового. Пока они оставались в Коукворте, Эстель никогда не пыталась одеться более дорого или вызывающе — она, как и всегда, не хотела лишних слухов. Но как только они переехали в Бакингемшир, их гардероб и образ жизни претерпели разительные изменения, которые сейчас так шокировали Лили.

Мне пора было идти. Лили еще в поезде вызвалась провести меня через барьер к магловской части вокзала, где меня, возможно, ждала мать. Или не ждала. И тогда мистер Эванс смог бы подвезти меня до нашего городка, ведь магловских денег у меня не было. На предложение Элише помочь — довезти меня на машине или попросить Эстель разменять мне фунты — я так безрассудно, ведомый глупой гордостью, отказался, не в силах принять эту помощь.

Я обернулся к Элише.

— Мне пора, — глухо произнес я, чувствуя, как холодная реальность Коукворта уже тянет ко мне свои костлявые пальцы.

Элише смотрел на меня своим невозможным золото-синим взглядом. В нем не было жалости, только глубокое понимание.

— Держись, Северус, — тихо, так, чтобы не услышали взрослые, сказал он. — И помни наш уговор. В июле мы с семьей приезжаем в Коукворт навестить стариков Гринбергов. Как только приедем, я сразу зайду за тобой. А на остаток августа ты едешь с нами в Бакингемшир.

При упоминании наших многократно повторяемых разговоров насчет планов на лето в моей груди вспыхнул теплый, согревающий огонек. Я был не один. У меня было убежище.

— Я помню. До июля, Элише.

Я порывисто кивнул Эстель и Давиду, развернулся и, подхватив тяжелый сундук, направился к Лили. Шагая к барьеру, я кожей чувствовал тихую, нерушимую поддержку моего друга. Мне нужно было выдержать в Тупике Прядильщиков лишь один месяц.

Элише Гилл

Дорога до Бакингемшира пролетела незаметно в мягком, обволакивающем уюте кожаного салона автомобиля Давида. После тяжелых, давящих сводов Хогвартса и гудящего, задыхающегося в летнем смоге Лондона, наш дом в Амершеме казался ожившей иллюстрацией из старинной книги о пасторальной Англии. Ухоженные живые изгороди, терпкий аромат свежескошенного газона и величественное, нерушимое спокойствие красного кирпича.

Дом встретил нас запахом натёртого паркета и той густой, безопасной тишиной, которой мне так отчаянно не хватало за долгие месяцы жизни в замке.

Я перешагнул порог следом за матерью, пропустив ее, и сразу же почувствовал, как что-то внутри — сжатое, как тугой кулак, всё это время — медленно, неохотно разжимается. Здесь не было портретов с хищными, изучающими взглядами мертвых аристократов. Не было чужих, настороженных ушей за каждой дверью. Внутри дом дышал той особенной теплотой, которую может создать только искренне любящая женщина. Мама наполнила просторные светлые комнаты вазами со свежими пионами, а из кухни доносился густой, дразнящий аромат корицы и запеченного с розмарином мяса.

— Дома, — сказала мама тихо, ни к кому особенно не обращаясь, аккуратно снимая шляпку.

Она произнесла это слово так, будто именно с моим приездом это место действительно, окончательно стало полноценным домом. Давид уже вносил мой багаж, привычно ставя тяжёлый сундук у порога прихожей, а лёгкую сумку вешая на крючок, чтобы потом, отдохнув, я мог спокойно разобрать свои вещи.

Я медленно прошёл в гостиную и встал у большого окна. Фонари на улице уже зажглись, бросая мягкий, желтоватый свет по идеально скошенному газону. В этом свете трава казалась неправдоподобно густой и зелёной — как на рекламной открытке. Хогвартс умел надежно отгораживаться от мира высотой своих древних башен, и только сейчас, глядя на этот обычный уличный фонарь, я понял, как сильно за год устал от того, чтобы всегда, каждую секунду быть начеку.

Наш первый домашний ужин прошел в атмосфере ленивого, тягучего счастья — того самого, которого мне так отчаянно не хватало. Мы говорили о пустяках: соседи, кажется, снова затеяли долгий ремонт, в саду нужно было подстричь разросшуюся живую изгородь, местный молочник опять поднял цены. Давид и мама, тонко чувствуя мое состояние, пытались этим неспешным, обыденным разговором заземлить меня, дать мне ощущение того, что я действительно дома.

Уже позже, когда за высокими окнами сгустились густые синие сумерки, а Давид разлил по бокалам легкое вино, мне же, как всегда, досталась большая кружка теплого какао, мама опустилась в кресло напротив камина и по-девичьи подобрала под себя ноги — с привычной, домашней грацией человека, которому не нужно производить впечатление.

Она заговорила о планах на июль.

— Элише, милый, помнишь, мы с тобой переписывались про поездку в Италию? Давид тоже не против, — она мягко улыбнулась мне, поглаживая край своего хрустального бокала. — Тоскана в это время года поистине божественна. Яркое солнце, бескрайние виноградники, теплое море...

Я, согретый жаром камина и чувством абсолютного покоя, задумчиво потер переносицу.

— Мам, — начал я осторожно. — А помнишь, в апреле ты писала, что мечтаешь снова увидеть Париж?

Эстель медленно повернула голову. Уголки её губ чуть дрогнули.

— Я писала, что была бы не против, — уточнила она с лёгкой иронией. — Это несколько другое.

— Но ты не была против?

— Не была, — согласилась она.

— Тогда давайте во Францию, — я чуть подался вперёд, ставя кружку на столик. Мой прагматичный разум диктовал свои, куда более мрачные условия: Франция и Германия в сороковых годах были эпицентром войны «того самого» темного мага. Я обоснованно предполагал, что французские магические архивы, в отличие от вычищенной Дамблдором школьной библиотеки, могли сохранить куда больше нетронутой информации. — Южное побережье, район Ниццы или Марселя. Мне там очень понравилось в прошлый раз. Там какой-то особенный, пропитанный историей воздух. Или можно сразу в Париж, Прованс, если успеем — Лазурный берег. Там хорошо именно до июля, потом туристов становится слишком много. Если выехать сейчас — мы захватим лучшее время.

Эстель посмотрела на меня с тем специфическим выражением, когда мать не понимает, смеяться ей или удивляться не по годам взрослой расчетливости своего ребенка.

— Элише, ты только что приехал из школы.

— Именно поэтому я хочу куда-нибудь поехать, — ответил я честно, глядя ей в глаза.

Эстель засмеялась — тихо, с глубоким теплом.

— Давид, ты слышал? Ребенок хочет снова во Францию, — проговорила она то, что он и так прекрасно слышал, сидя в соседнем кресле.

Давид посмотрел на меня, потом на жену, потом снова перевел взгляд на меня.

— Франция? — Давид приподнял бровь, глядя на меня с легким интересом. — Что ж, Юг Франции — это столица парфюмерии и искусств, Эстель это должно прийтись по вкусу. Почему бы и нет? Если наш студент, блестяще сдавший первый курс, хочет сменить обстановку после тяжелых экзаменов, мы только «за», — сказал он с легкой, добродушной смешинкой в голосе.

Франция встретила нас ослепительным, режущим глаза светом и густым, терпким ароматом цветущей лаванды. Мы сняли небольшой дом в Экс-ан-Провансе — старое, основательное здание с толстыми каменными стенами, раскаленной черепичной крышей и узкими окнами, выходящими в тенистый, заросший плющом двор. Хозяйка, словоохотливая пожилая мадам Руссо, оставила нам тяжелый медный ключ и записку с подробнейшей инструкцией по капризному замку на чёрном ходе. Записка занимала три страницы убористым мелким почерком.

Шумный Париж мы решили оставить на вторую неделю отпуска. Первую провели в Провансе — лениво, без четкого расписания и спешки. Давид брал напрокат велосипед и уезжал с самого утра, возвращаясь ближе к обеду со свежим, хрустящим багетом, местными сырами и овощами, купленными на рынке. Мама увлеченно рисовала — у неё всегда был с собой маленький походный альбом. На ее набросках появлялись то бескрайние лавандовые поля, то обшарпанный фасад соседнего дома, то я сам, сидящий в густой тени старого платана и делающий вид, что не замечаю, как меня рисуют.

Я много читал. Спал. Писал обстоятельные письма Северусу и более легкие — Марте, описывая свою поездку и начавшийся отдых. Слушал, как в соседнем дворе громко спорят о чём-то пронзительным голосом французские соседи, и думал о том, что за год в Хогвартсе я очень соскучился по звукам обычной, магловской жизни, не пронизанной ежесекундным ожиданием магического подвоха.

На седьмой день мы, наконец, добрались до Парижа.

Город принял нас со своим обычным, элегантным равнодушием к чужим восторгам. Мы заселились в небольшой, уютный отель на левом берегу Сены — Давид, обладая хорошим вкусом, предпочитал тихие, богемные улочки Сен-Жермен шумным туристическим бульварам. Первые два дня мы просто много ходили пешком. Величественный Нотр-Дам, широкие набережные, тенистые аллеи Люксембургского сада. Мама с энтузиазмом тянула нас в маленькие картинные галереи. Давид с не меньшим энтузиазмом тянул нас в открытые кафе за чашкой крепкого эспрессо. Я послушно шёл туда, куда вели, и терпеливо ждал своего часа.

На третий день я нашёл то, что искал.

Всё получилось почти случайно — так, как обычно и должно выходить у человека, который умеет ждать, пока ситуация сама не сложится нужным образом. Мы проходили мимо маленькой, неприметной крепи — магловского переплётчика, чья пыльная мастерская была зажата между дорогим антикваром и пахнущей ванилью булочной. Я остановился у витрины, правдоподобно изображая интерес к старым, потрепанным переплётам, и увидел краем глаза то, на что обычный прохожий и не обратил бы внимания: узкий проулок между домами, который казался чуть светлее, чем следовало бы при пасмурной парижской погоде. Специфический магический блик, которого не должно было быть. Точно такой же, как у входа в Косой переулок, если знать, куда и как смотреть.

— Мам, — сказал я, поворачиваясь к родителям. — Вы с Давидом хотели сегодня вечером куда-то сходить вдвоем?

— Мы думали про тот ресторан на набережной, — Эстель посмотрела на меня с лёгким подозрением. — Что-то случилось?

— Я бы хотел пройтись один, — сказал я спокойно. — Тут недалеко есть несколько отличных букинистических лавок, я хочу посмотреть старые издания. А вам будет откровенно скучно со мной копаться в пыли.

Эстель секунду молчала, взвешивая мою просьбу.

— Ты знаешь, где мы остановились?

— Я отлично знаю, где мы остановились, — терпеливо, как маленькому ребенку, ответил я.

— И ты не потеряешься в чужом городе?

— Мам, — произнёс я с тем фирменным, серьезно-снисходительным выражением, которое обычно заставляло её сдаваться и смеяться.

Она действительно засмеялась.

— Хорошо, — сказала она. — К десяти чтобы был в отеле. И возьми деньги у Давида на такси, на всякий непредвиденный случай.

Давид, передавая мне французские франки, незаметно, по-мужски пожал мне плечо — жест, который означал молчаливую поддержку и благодарность за то, что я организовал им свободный вечер. Когда их силуэты скрылись за поворотом улицы, я развернулся и решительно шагнул к проулку.

Магический квартал Парижа разительно отличался от лондонского Косого переулка. Там, в Британии, всё было тесным, кривым, чуть нарочитым в своей старинности — как театральные декорации, которые из кожи вон лезут, чтобы казаться волшебными, но не стараются быть незаметными для своих. Здесь же, в узких улочках Маре, магический мир прятался иначе: изящно, вежливо и абсолютно органично. Витрины лавок с зельями и артефактами выглядели как престижные антикварные магазинчики. Прохожие в мантиях ходили здесь не по-английски скованно, а с той врожденной парижской небрежностью, которая на самом деле требует большого мастерства и вкуса.

Я шёл не торопясь, сливаясь с толпой. Я уже наложил на себя заклятие гламура ещё в темном переулке — простое, но надёжное; изменить цвет одного глаза с золотого на синий было делом пяти секунд и небольших усилий. В этом я втайне потренировался ещё в Хогвартсе, и теперь оба моих глаза смотрели на мир одинаковым тёмно-синим цветом — как у матери. Никакого золота. Я был просто симпатичный, хоть и необычно серьезный для своих лет подросток с платиновыми волосами. Никакого лишнего внимания.

Здесь, за неприметной изгородью, скрывались общественные камины, которыми за символические сикли мог воспользоваться каждый. Я ступил в один такой, предварительно заплатив смотрителю. Произнести на французском название магической публичной библиотеки было делом еще нескольких секунд. Вспышка зеленого пламени — и шумная улица сменилась прохладой.

Магическая публичная библиотека встретила меня благословенной прохладой, запахом старой, пересохшей кожи и звенящей тишиной. Пространство здесь, как это умела делать только мощная пространственная магия, расширялось за порогом в несколько десятков раз. Массивные дубовые стеллажи уходили под самый потолок, теряясь в густой полутьме. Пахло старой бумагой, воском и чем-то смолистым. Немолодой библиотекарь с узким лицом бросил на меня короткий взгляд и снова уткнулся в свои бумаги.

— Подшивки «Le Monde Magique» с тысяча девятьсот двадцатого по сорок пятый год, — сказал я по-французски, четко и без лишних слов подойдя к стойке. — И любые другие магические издания за тот же период, которые подробно освещали политические и военные события в Европе.

Библиотекарь медленно поднял взгляд. Повисла пауза — краткая, оценивающая.

— Студент?

— Да, — спокойно ответил я.

— Хогвартс или Шармбатон?

— Хогвартс.

Пауза стала чуть длиннее. Француз явно оценивал, зачем британскому школьнику понадобились такие специфические архивы во время летних каникул.

— Читальный зал в самом конце коридора, — сказал библиотекарь наконец, сухо кивнув, и добавил мне вслед: — Ваш стол — под зелёной лампой.

Я нашёл нужный стол в самом дальнем, тихом углу зала. Через несколько минут ожидания ко мне бесшумно, по воздуху приплыла тяжелая тележка с подшивками — аккуратными, пронумерованными, переплетёнными в тёмную, пахнущую пылью кожу. Пожелтевшие, хрупкие страницы французского «Le Cri de la Gargouille» и немецких изданий пестрели крупными, кричащими заголовками о континентальной войне, о «Грин-де-Вальде и его Альянсе». Я снял верхнюю подшивку, раскрыл на первой странице и начал читать, погружаясь в историю.

Я провёл там больше двух часов, забыв о времени.

Пресса писала о Грин-де-Вальде подробно — куда подробнее, объективнее и жестче, чем я рассчитывал. Британские газеты, судя по всему, стараниями Министерства тщательно избегали неудобных имён и деталей: в архивах Хогвартса тема глобальной магической войны была зачищена основательно, так, как умеют зачищать только люди, точно знающие, что именно следует спрятать. Но французские издания, немецкие выпуски, переведённые в сборниках, давали куда более полную, ужасающую в своих масштабах картину. Его стремительный политический взлёт. Его лагерь верных, фанатичных сторонников. Нурменгард, цинично построенный его же политическими заключёнными — и ставший по иронии судьбы его же вечной тюрьмой. Дата: 1945 год. Абсолютное поражение после знаменитой, разрушительной дуэли с Альбусом Дамблдором.

Геллерт Грин-де-Вальд в молодости был описан журналистами как «человек невероятно харизматичный, с пугающим даром убеждать огромные толпы и обезоруживать самых стойких одиночек». Один французский журналист, писавший большую аналитическую статью уже после войны, вспоминал: «Ему было достаточно просто войти в комнату — и его уже слушали все, затаив дыхание, даже те, кто изначально пришёл слушать его оппонентов. От него исходила аура абсолютной, неоспоримой власти».

Колдография нашлась в выпуске за 1938 год. Это был качественный групповой снимок, сделанный где-то на площади в Берлине. Официальное масштабное мероприятие, десятки магов в строгих парадных мантиях, и в самом центре — он. Он надменно, с легкой снисходительной полуулыбкой смотрел поверх голов толпы, что его окружала. Грин-де-Вальду на фото было тогда уже под пятьдесят, но он держался с той поистине королевской прямотой, которая не требует физических усилий. Светлые волосы, зачесанные назад, резкая линия скул, прямой нос.

Я смотрел на снимок долго, не моргая.

Я медленно поднял руку и провёл холодными пальцами по своему лицу — от виска к подбородку, очерчивая линию собственной скулы.

Вот откуда бралось это инстинктивное узнавание у старых магов, когда они смотрели на меня. Та же идеальная, словно высеченная искусным скульптором из холодного мрамора, линия острых скул. Тот же резкий, хищный, истинно аристократичный разлет светлых бровей. Профиль, который невозможно перепутать, если однажды увидел оригинал. Я всегда наивно полагал, что реакция магов на мою внешность объясняется только гетерохромией — слишком ярким, кричащим сочетанием сочетанием, которое сразу привлекает внимание. Но дело было не только в золоте моего глаза. Дело было в самом лице. Я был его уменьшенной, юной копией.

Я снова вспомнил тот пронзительный взгляд Дамблдора на моем распределении. Тогда, в сентябре, я думал, что понял, к чему такой растерянный взгляд. Но оказалось, понял не всё. Теперь я понимал всё слишком ясно. Он увидел не просто похожего на знакомого мага ребенка. Он увидел копию лица человека, которого когда-то любил.

Я с глухим стуком закрыл тяжелую подшивку. Аккуратно сложил прочитанное, оставив всё на месте в идеальном порядке. Встал, коротко кивнул библиотекарю у выхода, я с облегчением снял гламур, вернув своему глазу золотой цвет, поднимаясь по каменным ступеням обратно в теплый, суетливый парижский вечер. Мне сейчас жизненно необходимо было проветриться — слишком много эмоций для одного вечера.

Улица пахла крепким кофе, свежей выпечкой и мокрым от недавней поливалки камнем мостовой. Где-то за углом громко и весело разговаривали на итальянском туристы. Я шёл к станции магловского метро, смешавшись с толпой, и думал о том, что дядюшка Тео оказался прав абсолютно во всем — во Франции нашлось то, чего в Хогвартсе не было, и, стараниями директора, не должно было быть никогда.

И теперь у моего абстрактного «биологического отца» было реальное лицо. Буквально — мое собственное лицо, принадлежащее человеку, который, хоть и косвенно, сотворил меня, и чья кровь сейчас билась в моих жилах.

Это знание не делало мою жизнь легче или безопаснее. Но это делало картину мира полной.

Когда я вернулся в наш уютный отель, мама и Давид ещё не пришли с ужина. Я лёг на кровать, не зажигая света, и долго, не моргая, смотрел в белый потолок.

Геллерт Грин-де-Вальд сидит в одиночной камере Нурменгарда с сорок пятого года. Старик в каменной клетке, который он когда-то спроектировал и построил сам. Проигравший войну диктатор. Не мёртвый, но уже и не живой по-настоящему. Мой отец.

Я уже давно привык к своим странным, философским мыслям. К мысли о реинкарнации я привык тоже — хотя когда-то она казалась мне самым ненаучным и абсурдным в этом мире, что только можно было себе представить. Теперь же выяснилось, что у абсурда в этом мире есть несколько этажей, и я только что уверенно шагнул на следующий уровень.