Гетерохромия судьбы

Элише Гилл

Экзамен по Зельеварению оказался до оскорбительного простым. Отвечать на вопросы первого курса в тесте теоретической части было всё равно что решать детские головоломки. Мы с Северусом закончили писать почти одновременно, опустив перья с разницей в пару секунд, и тогда началась практическая часть.

Сварить базовое Зелье Пробуждения для нас было сродни нелепой забаве в песочнице — особенно после тех сложнейших, многокомпонентных составов, которые мы втайне модифицировали по ночам в Выручай-комнате. Я закончил первым. С идеальной точностью подготовив все ингредиенты, я вывел зелье в кристально чистый, эталонный ярко-зеленый цвет. Профессор Слизнорт, просияв своей обычной маслянистой, добродушной улыбкой, принял у меня теплый флакон. Я едва заметно кивнул Северусу, который уже заканчивал последний этап варки, и бесшумно выскользнул из душного, пропитанного едкими парами класса.

Мне не терпелось покончить с этим. Мой разум, уставший от бесконечного взвешивания рисков, наконец принял решение, и теперь мне нужно было воплотить его в жизнь. Внутри всё сжималось от щекочущего, нервного предвкушения: что скажет дядюшка Тео на мой рассказ? Узнает ли он по описанию это невозможное зелье? Поймет ли, кто стоял за его разработкой? Надеяться на большее я не смел, панически боясь спугнуть хрупкую удачу.

Июньское солнце щедро заливало пустые коридоры замка. Свет лился сквозь высокие окна, превращая густую пыль, замершую в неподвижном воздухе, в текучий, искрящийся янтарь. Солнце бесцеремонно высвечивало каждую трещинку на древних камнях и заставляло нарисованных обитателей холстов недовольно щуриться, отступая в глубокую тень своих массивных рам или вовсе сбегая в гости к более удачно расположенным соседям. Тень от рыцарских доспехов ложилась на плиты пола длинными, острыми клиньями. Тишина, прерываемая лишь гулким эхом моих шагов, казалась почти осязаемой.

Я целеустремленно, чеканя шаг, поднимался на восьмой этаж.

Трижды пройдя мимо гобелена с увлекшимися балетом троллями, я сфокусировал всю свою волю на образе крошечной двери из почти рассыпавшихся, гнилых досок. Она проступила сквозь глухую кладку с тихим, шуршащим звуком. Я шагнул в промозглый полумрак каменного мешка, и в нос тут же ударил знакомый, тяжелый запах сырости и плесени.

Разбухшая, изуродованная влагой рама висела на своем месте.

— Ты пришел рано, юноша, — раздался из-под слоя пузырящейся краски знакомый, чуть скрипучий голос. — Экзамены уже закончились?

Я медленно подошел к колченогому столу и опустился на жесткий стул. Сцепил пальцы в замок, физически чувствуя, как быстро и нервно бьется пульс под тонкой кожей запястий.

— Экзамен по зельям — да, — мой голос прозвучал ровно, глухо отразившись от каменных стен. — Дядюшка Тео... Я долго обдумывал тот вариант, который вы мне предложили в прошлый раз. Ту лазейку с демоническим контрактом. И после долгих раздумий, взвесив все «за» и «против», я принял решение.

Холст едва заметно скрипнул, словно невидимый собеседник подобрался, усаживаясь поудобнее для серьезного разговора.

— Но для начала, — я выпрямил спину и посмотрел прямо в центр абстрактной мазни, — позвольте мне официально представиться. Как вы, должно быть, поняли, то имя, которое я вам назвал при первой встрече, — ненастоящее. И я искренне надеюсь, что вы простите мою паранойю и скрытность. После общения с сами-знаете-кем я абсолютно не доверяю даже самым безобидно выглядящим портретам.

Я сделал короткий вдох.

— Мое настоящее имя — Элише Гилл. Я первокурсник факультета Ревенкло. И я хотел бы рассказать вам свою настоящую историю. Возможно, с высоты прожитых вами веков именно вы сможете пролить свет на те загадки, которые мучают меня и ставят под угрозу мою свободу и безопасность.

— Элише Гилл с Ревенкло... Значит, факультет умников. Что ж, это было ожидаемо, — задумчиво, словно пробуя мое имя на вкус, повторил Тео. — Я весь внимание, юноша. Говори. И если я смогу, я помогу, как и обещал.

И я заговорил. Я отбросил всю ложь, все те удобные, выверенные полуправды, которыми мы с матерью прикрывались годами, отвечая на неудобные вопросы соседей. Я рассказал ему почти всё, благоразумно утаив лишь факт своей реинкарнации. Я рассказал о своей матери — магле Эстер, в одиночестве умирающей от неизлечимой магловской болезни в крошечной каморке над лавкой старьевщика. Я в деталях описал старый стол, выкупленный у старьевщика, скрытый тайник в массивной ножке и тот самый хрустальный флакон — всё то, что я когда-то услышал из ее горькой исповеди ребе Аврааму.

— Жидкость внутри была похожа на чистое, расплавленное золото, — мой голос звучал хрипло от долгого монолога. — На клочке истлевшей ткани было написано только Pura Sanguinis. Чистая кровь. Мама выпила его, когда задыхалась в агонии, уверенная, что это ее последний час. Наутро болезнь исчезла, так, будто ее никогда не существовало. Ее тело полностью восстановилось. А через несколько недель она узнала, что беременна. Мной. Женщина, никогда в жизни не знавшая мужчины, зачала ребенка от глотка этого золотого эликсира.

Я замолчал, ожидая чего угодно — обвинений в безумии, шока, дотошных расспросов о зелье.

Но в комнате повисла густая, звенящая тишина. Она длилась минуту, вторую. А затем из гниющей рамы раздался звук.

Это был смех.

Сначала тихий, клокочущий где-то глубоко в нарисованном горле, а затем он перерос в настоящий, раскатистый, громовой хохот, от которого, казалось, мелко завибрировали древние камни стен. В этом смехе не было издевки надо мной. В нем слышалась горькая, злая насмешка над самим собой. Он казался фаталистичным, полным истерического смирения перед злым роком.

Я сидел, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола, совершенно выбитый из колеи этим пугающим весельем.

— Вы... смеетесь? — непонимающе и растерянно спросил я.

Смех постепенно стих, оборвавшись тяжелым, надсадным старческим вздохом.

— О, прости меня, Элише Гилл. Прости старика, — наконец смог выдавить дядюшка Тео. — Но это... поистине, магия обладает самым извращенным чувством иронии во всей вселенной! Или же это шутки самой Судьбы? — задумчиво, почти шепотом добавил он.

Через несколько мгновений тишины послышался шорох, будто невидимый собеседник выпрямился. Голос, прозвучавший из холста на этот раз, разительно изменился. Из него мгновенно ушла вся старческая усталость и тоска, уступив место звенящей стали, академической жесткости и подавляющему авторитету.

— Еще раз прости, Элише. Чтобы ты понял, что именно выбило меня из колеи, позволь и мне наконец представиться по всем правилам. Мое имя — Филипп Авреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм. Но в истории магии все запомнили меня под другим именем. Парацельс.

Меня словно ударило молнией. Я перестал дышать. Парацельс? Величайший алхимик в истории, гениальный лекарь, реформатор магической медицины? Человек, чье имя золотыми буквами вписано в учебники наравне с Основателями Хогвартса и Мерлином? И он всё это время гнил в затопленных подземельях замка, потому что отказался делиться знаниями с директором Блэком?! Я действительно не видел его портретов в замке — остался лишь старый мраморный бюст в коридоре, ведущем к гостиной Гриффиндора.

— Я... я читал о вас, — только и смог выдавить я, чувствуя, как рушится моя картина мира. — Вы искали абсолютное противоядие... почти создали мифический эфир...

— Ты хорошо знаешь историю магии, Элише. Да, я искал всю свою жизнь универсальный антидот, который подходил бы для нейтрализации абсолютно всех известных ядов. Все остальные мои открытия и теории — лишь побочные, случайные результаты поиска дела всей моей жизни, — продолжил Парацельс.

И тут меня словно ослепило вспышкой. В моем хаотично бьющемся разуме искрой вспыхнули строчки из исторического труда «О природе вещей», который я читал из интереса. Труд за авторством самого Парацельса.

— Вы... вы первым создали гомункула? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успел его обдумать.

— Да, Элише. Я был первым, кто смог создать искусственную жизнь в колбе. В то время я часто разъезжал по миру. Мне было смертельно скучно путешествовать одному, и я начал искать возможность создания абсолютно преданного, послушного существа. Мои изыскания привели к удачному результату. И именно этот опыт натолкнул меня на мысли в совершенно другом направлении.

Он ненадолго замолчал.

— Ты наверняка читал, что маглы открыли тайну генов лишь в конце девятнадцатого века? Тогда я уже давно погиб, и мои кости превратились в прах. Но я нащупал эту истину веками раньше. Создание гомункула натолкнуло меня на понимание наследственности. Я начал исследования и изучал, как сделать так, чтобы выделить определенные черты или дары «родителей-доноров». Я хотел научиться создавать нечто, что будет брать лишь самое сильное от предков, искусственно отсекая все родовые проклятия и болезни. То, что многократно усилит саму суть магии. И у меня действительно появились серьезные подвижки.

В его голосе зазвучало презрение.

— Я видел, как стремительно деградирует магия в так называемых «Священных двадцати восьми». Эта их архаичная, идиотская традиция близкородственных браков... Они веками варились в собственном соку, порождая сквибов, уродов и безумцев, свято веря, что сохраняют чистоту крови. Какая чушь! Я никогда не был приверженцем этого фанатичного бреда.

Он вздохнул, и в этом вздохе слышалась тяжесть невыносимого выбора.

— Но потом... потом я понял и осознал, какую именно шкатулку Пандоры собрался открыть. Я понял, что не имею никакого морального права вмешиваться в течение самой жизни и магии. И в конце концов, у меня не нашлось смелости и упорства продолжать эти исследования. Я забросил эти труды, уничтожив часть записей, и продолжил поиск легендарного «эфира».

Я слушал, боясь даже моргнуть.

— Признаться честно, в своих бесконечных исследованиях и учебе я бы сам никогда не оставил потомства. Я был женат на науке. И отчасти, мой проект по очистке крови зародился из желания создать себе идеального наследника. Но потом я осознал всю глубину бесчеловечности этого желания. И... моя матушка, одержимая идеей продолжения нашего великого рода, оказалась куда быстрее и хитрее. Она подлила мне сильнейшее, модифицированное зелье плодородия, намертво затуманившее разум, и подложила в мою постель исключительно сильную ведьму из хорошего рода. Только благодаря этой ее возмутительной, грязной хитрости род Гогенгеймов не угас, и у меня родился наследник. Наследник, данный не наукой, а самой Судьбой и Магией.

Портрет тяжело вздохнул.

— Именно эти мои незавершенные выкладки по очистке крови и созданию Эликсира Жизни так страстно искал Финеас Блэк. Он надеялся с их помощью спасти свой вырождающийся род от набирающего силу безумия. А еще... ты ведь слышал о его возмутительном романе с неизвестным маглом?

— Да, сэр. Я слышал эти сплетни от старшекурсников. Но я думал, что это просто слухи?

— Что касается того, что он часто тайно покидал замок и навещал своего молодого любовника — это были грязные выдумки. Он навещал своего сына. Первенца, что был самым долгожданным и любимым отпрыском Блэка. Магического выброса от него ждали почти до десяти лет. Лишь потом, с болью смирившись с фактом того, что ребенок — абсолютный сквиб, Блэк сам лично пристроил его в хорошую магловскую семью. Но он не смог полностью отказаться от этого ребенка, он часто навещал его и участвовал в его жизни, скрывая это от всех остальных. Наверняка он сам пустил слухи о возмутительном романе, желая скрыть куда больший для чистокровных позор — рождение сквиба.

Парацельс хмыкнул.

— Он рассказал мне об этом сам в желании разжалобить и смягчить мое сердце. Но, зная то, как именно он относится к маглорожденным, как относятся все аристократы к «грязнокровкам».... Я не хотел стать причиной нового витка кровавой войны. И именно за мой категорический отказ отдать ему формулы он запер меня здесь.

— Я не понимаю, — нахмурился я. — Ведь это, наоборот, благое дело! Выделять чистые гены, отсекая проклятия... Тогда не было бы многих наследственных болезней...

— О, Элише, поверь мне, я сам вначале так думал! — горько воскликнул ученый. — Но потом, раздумывая о том, к чему это неизбежно приведет, я смог представить лишь закрытые, охраняемые резервации с маглорожденными волшебниками. Наподобие резерваций кентавров или тех же вейл. Чистокровные маги, обладающие властью и золотом, просто отлавливали бы сильных «грязнокровок» и использовали их как идеальных доноров для своего потомства! И поверь, никто бы не спросил мнения этих людей, как не спрашивают вейл, хотят ли они развлекать магов. Если ты понимаешь, о чем я говорю.

Его голос дрожал от отвращения.

— На этом построили бы чудовищный, бесчеловечный бизнес, как строят его на протяжении веков на амортенции и зельях подчинения. Там крутились бы огромные суммы галлеонов. Этим мгновенно заинтересовались бы гоблины — ведь что помешает им модифицировать готовые выкладки для усиления своей расы? Или другие страны? Они тоже не сидели бы сложа руки. Только представь, какой хаос, какая кровавая бойня за генетический материал тогда началась бы в магическом мире! Мой род Гогенгейм был чистокровным, но обедневшим. У меня не хватило бы ни сил, ни политического веса удержать формулу в своих руках. И не было влиятельных знакомых, которые помогли бы мне в этом. Ведь я всегда считался неким чудаком, тем, кто общался и учился у людей из всех слоев общества, начиная со знаменитых профессоров того времени и заканчивая обычными прорицателями и бродячими гадалками, невзирая на социальное положение.

Я сидел, потрясенный этой жестокой, но абсолютно логичной картиной антиутопии.

— То есть вы когда-то лишь начали разработки в создании эликсира, благодаря которому я родился на свет? Тогда кто смог закончить то, что вы начали? Как вы говорите, Блэку вы их не отдавали.

— К этому я и вел разговор, смеясь над иронией ситуации, — тон Парацельса стал загадочным. — Если честно, я ведь не рассказал тебе всю правду о своем заточении, Элише.

— Вы солгали мне? — спросил я, мгновенно напрягшись.

— Я умолчал о деталях, — парировал он. — Когда Финеас отсек меня от сети Хогвартса, я не оказался в абсолютном вакууме. У меня был резервный портрет в родовом поместье Гогенгеймов, затерянном в глухой магической деревушке в Шварцвальде. Я думал, что буду коротать вечность в пустом доме, покрываясь пылью. Но к моему величайшему изумлению... поместье оказалось обитаемым.

Я подался вперед, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом от предчувствия.

— Я встретил там молодого юношу, — голос Парацельса стал тише, наполнившись странной нежностью. — Уильяма. Он был гениален, Элише. Его разум был так же остер и нестандартен, как мой. И, как оказалось, он был моим прямым потомком — внебрачным ребенком последнего из официальных Гогенгеймов, который умер, так и не оставив законных наследников.

— Как он оказался там?

— Уильям долгое время жил в неведении. Он думал, что его мать-маглорожденная ведьма воспитывала его одна, потому что отец рано погиб. Но однажды в его жизни появился Покровитель. Влиятельный, невероятно богатый, харизматичный и амбициозный маг. Он открыл Уильяму правду о его происхождении, помог взломать древние охранные чары поместья, стать признанным наследником и... профинансировал его работу. Покровитель поручил моему потомку завершить мои наработки в этом проклятом направлении. Создать наконец тот самый Эликсир.

— И вы стали помогать ему, — догадался я. — Но как же то, о чем вы распинались сейчас? О возможной войне и резервациях?

— Я сходил с ума от скуки! — воскликнул Тео с интонацией пойманного на шалости мальчишки. — И еще... этот неизвестный покровитель дал Непреложный обет Уильяму, что Эликсир создается исключительно для блага общества магов и не только. Что он достаточно силен, чтобы удержать в своих руках эти знания, контролировать магов и защитить их от безумства. Уильям клялся, что у него это получится, что именно этому человеку можно доверять. И сам Уильям был великолепен. Его ум был пытлив, и он никогда, как и я в молодые годы, не отмахивался от безумных теорий. Он не поклонялся одному лишь слову именитых магов, а тщательно всё проверял на практике. Мы работали десятилетиями. К тысяча девятьсот двадцать пятому году формула была почти идеальна. В теории эликсир должен был работать. Мы создали "Pura Sanguinis". Но потом... что-то пошло не так.

В сырой комнате стало физически холоднее. Воздух словно вымерз.

— За все время исследований Уильям переписывался, а иногда и тайно встречался со своим покровителем. Но однажды, вернувшись с очередной такой встречи, где он должен был сообщить о финальных результатах наших исследований, Уильям спешно, в дикой панике собрал вещи и покинул поместье, ничего мне не объяснив. Он вернулся лишь в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Он был похож на загнанного, обезумевшего от ужаса зверя. Он кричал, что на него открыта охота, что его по пятам преследуют по всей Европе. На моих глазах он сжег все наши наработки, все дневники и пергаменты с записями в камине библиотеки. Он сказал, что полгода петлял, заметая следы, но успел спрятать единственный получившийся, готовый и рабочий флакон Эликсира.

— А что же Покровитель? — спросил я, чувствуя, как ледяная костлявая рука сжимает мое сердце.

— Уильям кричал, что не мог с ним связаться. Покровитель уехал в Америку по очень важным делам, и связь оборвалась. И тогда... перед тем как навсегда покинуть поместье и сгинуть без следа, я смог наконец уговорить его назвать имя неизвестного благодетеля. Уильям, находясь на грани нервного срыва, в истерике выкрикнул его имя. Имя человека, который финансировал создание Эликсира, того, кто поклялся защитить формулу. Имя того, чья именно кровь и генетический материал послужили основным, базовым ингредиентом для создания той самой золотой жидкости, что выпила твоя мать.

Парацельс выдержал звенящую паузу.

— Возможно, ты читал о нем или слышал. Маг, которого до дрожи боялась вся Европа. Великий темный маг, пытавшийся установить новый мировой порядок. Тот, кто действительно считал, что сможет удержать такие знания в руках и править миром.

Я затаил дыхание, уже понимая, чье имя я сейчас услышу. Холодный пот выступил на лбу.

— Его звали Геллерт Грин-де-Вальд.

Слова упали в тишину каменного мешка, как свинцовые гири, отсекая любые попытки самообмана.

Геллерт Грин-де-Вальд.

Меня словно контузило. Воздух выбило из легких, оставив лишь звенящую пустоту. Я откинулся на спинку стула, невидящим взглядом уставившись в гниющую раму. Мой мозг, привыкший к холодному анализу, лихорадочно сопоставлял факты, вытаскивая из глубин памяти всё, что я знал об этом магическом мире из своей прошлой жизни.

Значит... я — кровный сын Геллерта Грин-де-Вальда. Сын величайшего Темного мага первой половины двадцатого века. Настоящего серого кардинала Второй Мировой войны в мире маглов. Того, кто погрузил Европу в кровавый, беспощадный хаос во имя «Высшего Блага».

Я помнил книги о Гарри Поттере. Там Грин-де-Вальд упоминался лишь вскользь — как историческая фигура, страшный Темный Лорд прошлого, которого в итоге победил Дамблдор в легендарной дуэли 1945 года. Упоминалось, что он будет убит Волдемортом в камере Нурменгарда много лет спустя, одряхлевшим стариком. В книгах его внешность описывалась коротко: харизматичный, веселый юноша, наглый красавец со светлыми волосами.

Светлые волосы. Мои — платиновые, светлые, почти белые. Это сходится.

Но глаза? Гетерохромия?

Я до боли сжал виски ледяными пальцами. Нигде в книгах не было ни единого упоминания о том, что у Грин-де-Вальда были разные глаза! Я бы точно запомнил такую яркую, кричащую деталь! Возможно... возможно, это показали в фильмах? В той прошлой жизни я умер в 2007 году. Я застал выход первых фильмов, но в начале 2007 года как раз везде крутили рекламу лишь пятой части — «Ордена Феникса». Значит, либо Роулинг просто опустила эту деталь в книгах, оставив её за кадром, либо... либо этот золотой глаз — побочный эффект самой мутации Эликсира, концентрированной магии, искусственно создавшей жизнь, проявившись пугающей гетерохромией.

Но это сейчас было не столь важно. Важно было то, кем я оказался.

В голове молнией пронеслось другое имя.

Дамблдор.

Альбус Дамблдор и Геллерт Грин-де-Вальд. По намекам в книгах и моим собственным выводам, между ними в юности было нечто гораздо большее, чем просто дружба и общие амбиции перевернуть мир.

Вот почему Дамблдор смотрел на меня на распределении так, словно увидел восставшего из ада призрака. Вот почему он подкараулил меня в пустой галерее, мягко, но цепко допрашивая о родителях. Он увидел во мне его. Лицо человека, которого он, скорее всего, отчаянно любил, чьи идеи разделял в юности, и которого в итоге был вынужден сломать и заточить в неприступную тюрьму ради спасения мира.

Мерлин, как хорошо, что я тогда даже не догадывался о том, кто мой отец! Как я мог догадаться? Я даже не допускал такой абсурдной мысли. И это было моим спасением. Иначе... если бы Дамблдор уловил хоть тень осознания в моем разуме, он выпотрошил бы меня и мой мозг, несмотря на мой одиннадцатилетний возраст и статус студента.

И если директор хоть на секунду заподозрит, чья именно кровь течет в моих жилах... он никогда не оставит меня в покое. Я стану для него либо идеальным оружием, либо бомбой замедленного действия, которую нужно ликвидировать до того, как она взорвется и начнет собирать новых последователей.

— Ты побледнел, Элише, — прервал тишину голос Парацельса. В нем звучало мрачное, тяжелое сочувствие человека, понимающего всю безвыходность ситуации. — Теперь ты понимаешь масштаб игры, в которой оказался?

— Понимаю, — хрипло выдохнул я, медленно поднимая взгляд на холст. Паника, бившаяся в груди пойманной птицей, отступила, уступая место ледяной, расчетливой ясности. — Я — ходячее, живое подтверждение ваших теорий и исследований. Теперь абсолютно понятно, почему вдруг сам директор Блэк взялся за меня. Видимо, они тоже догадываются, чье я наследие. И с помощью моей крови и плоти они хотят воссоздать Эликсир.

Я издал короткий, ироничный смешок, от которого самому стало тошно.

— Ха... а еще я ходячий триггер для самого могущественного светлого мага Британии. Если он сможет узнать правду, моя жизнь будет стоить меньше ломаного кната.

Я горько, зло усмехнулся и рывком встал, тяжело опираясь руками о стол.

— Вы сказали, что поможете мне, дядюшка Тео. Думаю, сейчас самое время. Потому что становиться лабораторной крысой давно истлевших мертвецов или пешкой в политических играх Дамблдора я не собираюсь. Я выгрызу себе свободу.

Портрет великого лекаря и алхимика вновь издал тот самый раскатистый, искренний смех, но теперь в нем звучало открытое, гордое одобрение.

— Клянусь мантикорой, в тебе действительно течет кровь истинных бунтарей, мальчик! — довольно произнес Гогенгейм. — Что ж, слушай внимательно. Чтобы выйти из этой ситуации в выигрыше и обломать зубы Блэку, нам придется сыграть на их же поле. И использовать магию, которая древнее их замшелых контрактов. Готов записывать?

— Конечно, дядюшка Тео... — я сел и потянулся к внутреннему карману своей сумки за пергаментом.

— А еще я бы посоветовал тебе найти информацию про своего настоящего отца. Как ты понял, в Хогвартсе ты ничего не найдешь, Дамблдор вычистил даже подшивки старых газет, — перебил он меня, его тон стал деловым. — Но, например, во Франции или в той же Германии — вполне.

— Спасибо за совет, дядюшка Тео. Этим летом я смогу выделить время на посещение публичной магической библиотеки во Франции, — я кивнул, доставая перо и чернильницу. — А теперь... я готов записывать.