Часть 52
Элише Гилл
Отношения с Северусом неуловимо изменились. И даже несмотря на его недавний, по-детски ревнивый выпад в сторону Марты, уровень доверия между нами достиг той абсолютной глубины, когда слова становятся лишь необязательным дополнением. Казалось бы, куда уж больше, но каждый день доказывал обратное.
В Выручай-комнате мы всё чаще сидели за одним столом, несмотря на то, что были заняты абсолютно разными вещами. Северус и раньше успокаивался от тактильного контакта со мной, иногда мог сам в порыве эмоций схватить за руку или пихнуть локтем дружески в бок, но сейчас это, казалось, стало для него жизненно необходимым.
Однажды глубокой ночью, когда я в очередной раз сидел в Выручай-комнате, бледный, как полотно, с покрасневшими от напряжения глазами, я бессильно откинулся на спинку глубокого кресла. Я плотно закрыл ладонями пульсирующие острой, режущей болью глаза. Перевод очередного жуткого древнегерманского трактата о некрозе магических каналов вытягивал из меня последние крохи моральных и физических сил.
В звенящей тишине комнаты я даже не услышал его шагов. Я лишь почувствовал лёгкое прикосновение.
Северус молча, неслышной тенью подошёл сзади. Его прохладные, пропахшие горькими травами пальцы мягко, но уверенно легли мне на виски. Он начал медленно массировать пульсирующие точки напряжения, разгоняя застоявшуюся кровь.
— Ты загонишь себя в могилу быстрее, чем выучишь всю эту дракклову тёмную муть, Элише, — тихо, с глухой тревогой произнёс он.
Я не стал открывать глаз. Я просто позволил себе слабо, прерывисто выдохнуть, откидывая тяжёлую голову назад и доверчиво опираясь затылком на его грудь.
— Мне нужно это знать, Северус, — прошептал я едва слышно, чувствуя, как от его прикосновений тупая боль начинает неохотно отступать. — Мне необходимо досконально понимать, как это работает на самом деле, чтобы двигаться дальше.
Он не стал спорить. Он никогда не спорил со мной, когда дело касалось моих непонятных ему, но явно важных для меня исследований. Он просто достал из глубокого кармана своей мантии небольшой, изящный фиал с густой, переливающейся лиловой жидкостью. Я сразу узнал этот терпкий запах — это было сложнейшее, модифицированное Восстанавливающее зелье, на кропотливую варку которого у него ушла бы минимум неделя личного времени.
— Пей, — безапелляционно, не терпящим возражений тоном скомандовал он.
Я послушно забрал прохладный фиал из его рук.
И в этот миг, запрокинув голову и глядя в его черные, полные неподдельной, глубокой тревоги глаза, я ясно понял: пока он стоит за моей спиной, больше ничего в этом мире не кажется мне непреодолимым.
Конец мая обрушился на Шотландию тяжёлым, удушливым маревом. Воздух в коридорах Хогвартса стал густым и липким, предвещая скорые яростные летние грозы. По ночам замок задыхался от духоты, а небо то и дело вспарывали беззвучные далёкие всполохи молний.
Мой «последний», самый изматывающий «экзамен» у магистра Игнациуса фон Кролла подошёл к концу. В этот раз он как будто вернулся к своим резким, а иногда и аморальным вопросам. Я стоял перед потемневшим от времени холстом, тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот струится по позвоночнику. Два часа. Два долгих, мучительных часа жесточайшего нескончаемого допроса о структуре костного мозга, стремительно разрушающегося под воздействием проклятия Иссушения. Мой разум был выжат досуха, виски пульсировали тупой болью, но я не позволил себе ни опустить взгляд, ни ссутулить плечи.
Магистр молчал. В тусклом свете одинокого факела его водянистые, бесцветные глаза изучали меня с явным, хотя и тщательно скрываемым, неохотным удовлетворением.
— Ты прошел, мальчишка, — наконец скрипуче, словно ломающееся сухое дерево, выдохнул он. Его нарисованные пальцы перестали нервно поглаживать инструменты на его нарисованном столе. — Твой ум остёр, как мой лучший скальпель. Ты достоин узнать больше, чем остальное серое стадо в этом замке.
Я приоткрыл рот, чтобы ответить, с трудом подбирая слова благодарности, но не успел.
Тишину коридора разорвал отчётливый громкий шорох. Пространство соседней, до этого пустовавшей рамы пошло рябью, и из теней плавно шагнул высокий, пугающе худой мужчина. Его острая, клиновидная бородка делала лицо похожим на хищную птицу, а пронзительные, чуть прищуренные умные глаза смотрели с абсолютным, въевшимся в подкорку чувством собственного превосходства.
Финеас Найджелус Блэк собственной персоной.
— Весьма и весьма впечатляюще, юноша, — лениво протянул бывший директор Хогвартса. Его голос сочился ядом и снисхождением. Он окинул меня высокомерным, но откровенно заинтересованным взглядом, словно оценивая породистого жеребенка на аукционе. — Наверняка такой проницательный юный ворон уже понял, что уважаемый магистр согласился тратить на Вас своё время исключительно по моей личной протекции. Тем более Вы давно должны были уяснить: у портретов этого замка есть своя строгая иерархия. И свои незыблемые правила.
Внутри меня всё мгновенно заледенело. Я напрягся, но позволил себе лишь слегка, почтительно склонить голову, предпочтя промолчать и ожидая продолжения.
— Мой род всегда умел ценить исключительные таланты, даже если они произрастают на... не самой благодатной почве, — Финеас небрежным, изящным жестом поправил пенные кружевные манжеты рубашки, выступающие из-под тёмного бархата камзола. — Я предлагаю тебе протекцию Благороднейшего и Древнейшего Рода Блэк. Доступ к библиотеке. Разумеется, не к главной родовой сокровищнице, а к обычным архивам, что находятся в резиденции на площади Гриммо. Взамен — полный вассалитет нашему Роду. Мы дадим тебе защиту и знания, о которых такие, как ты, не смеют даже мечтать в своих самых смелых фантазиях.
Мой мозг мгновенно начал просчитывать все варианты. Вассалитет. Кабала. Согласиться на служение роду, который, как я прекрасно знал из канона, практически прервётся и погрузится в безумие через пару десятков лет?
Или не прервётся? Если я буду связан магией подчинения, мне придётся служить им верой и правдой. Пытаться спасти их угасающую кровь. Стать безвольным рабом самых ярых, фанатичных последователей «чистоты крови». Быть для них кем-то хуже домашнего эльфа. Стать инструментом в руках Вальбурги или Ориона? Быть вынужденным по их приказу встать под знамёна набирающего силу Темного Лорда? Доживу ли я при таком раскладе хотя бы до своего совершеннолетия?
Я молчал, стиснув челюсти так, что заболели зубы. Категорический отказ прямо сейчас, брошенный в лицо одному из самых влиятельных портретов, был равносилен самоубийству. Сейчас, в тысяча девятьсот семьдесят втором году, Блэки — это не ослабевший, вымирающий род из прочитанных мной книг. Сейчас это колоссальная политическая и магическая сила. Монстр, тягаться с которым у меня не было ни единого шанса.
— Почему же ты молчишь, юнец? — Финеас опасно сузил глаза, в его голосе лязгнула сталь. — Или тебе недостаточно того неслыханного снисхождения, которое мой Род оказывает тебе прямо сейчас?
Я заставил себя сделать медленный, незаметный вдох, подавляя панику.
— Я глубоко, искренне польщён вашим предложением, директор Блэк, — мой голос прозвучал ровно, без единой дрожи, идеально имитируя почтительный трепет. — Это величайшая честь. Именно поэтому я осмелюсь просить у Вас время на раздумья. Это серьёзный шаг, который мне необходимо обсудить с моими старшими. Вы знаете, что такое долг. Я обязан соблюсти все правила перед своей семьей.
Финеас Блэк молча слушал мою отчаянную попытку отсрочить приговор. Его проницательные глаза буравили моё лицо. Напоминание о долге сработало — это был язык, который старый аристократ понимал и уважал. В конце концов он лишь сухо кивнул, сжав губы в тонкую, презрительную линию. Он понимал, что мне действительно не так просто решиться на такой серьёзный поступок, и это дало мне такую нужную сейчас передышку.
— Жду твой окончательный ответ в сентябре, — процедил он.
С громким, брезгливым фырканьем, не удостоив меня больше ни единым словом, он резко развернулся и растворился в тенях рамы.
Едва его силуэт исчез, в тупиковом коридоре громом раздался сухой, лающий, полный издёвки смех магистра фон Кролла.
— Браво, воронёнок. Даже я оценил твою попытку отсрочить неизбежное, — лекарь подался вперёд, его водянистые глаза блестели от извращённого веселья. — Но что же ты будешь делать в сентябре, глупец? Такие, как Блэки, не принимают отказов от тех, в ком течёт «грязная» кровь. Они просто уничтожат тебя. Если, конечно... кто-нибудь не сможет защитить тебя от их праведного гнева.
Он ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы.
— И, конечно же, Вы великодушно предлагаете свою кандидатуру на роль этого защитника? — парировал я, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяной злости.
— Разумеется, — фон Кролл вальяжно откинулся на спинку своего нарисованного кресла. — Я предлагаю тебе истинную силу. Знания, перед которыми меркнут жалкие архивы Блэков. И, естественно, мою защиту от их гнева.
Я замер, лихорадочно сопоставляя факты.
— И какова Ваша цена, магистр?
Улыбка исчезла с лица магистра. Его облик мгновенно стал тяжёлым, давящим, заполняющим собой всё пространство коридора.
— Моя цена — не просто обычный вассалитет, — голос фон Кролла стал низким, рокочущим, отдаваясь вибрацией в каменных стенах. — Мне не нужна жалкая бумажка, заверенная Министерством, или едва закреплённая магическая связь, которая может рассыпаться от малейшего дуновения ветра. Мне необходим древний вассалитет. Истинный, кровный вассалитет роду фон Кролл.
Я почувствовал, как по позвоночнику побежали ледяные мурашки. Я читал об этом в тех самых трактатах, что изучал бессонными ночами. Это были пожизненные оковы, от которых не спасала даже смерть. Душа вассала навечно привязывалась к сюзерену.
— Абсолютная преданность моему Роду, — чеканил магистр, каждое его слово вбивалось в мой мозг, как ржавый гвоздь. — Ты станешь продолжателем моего дела. Ты будешь подчиняться воле нынешнего Главы рода фон Кролл строже, чем если бы принёс Непреложный Обет. В будущем ты возьмёшь в законные жены ту ведьму, на которую укажет Род. Ты будешь поддерживать наших союзников. А если Глава прикажет — ты без колебаний умрёшь во славу великого Рода фон Кролл.
Он наклонился почти к самому краю холста.
— Согласен ли ты на такие условия, мальчик с глазами химеры?
Моя интуиция отчаянно закричала об опасности. Умереть во славу его рода? Брачный контракт? Принудительный, магически закреплённый союз с какой-то неизвестной, возможно, безумной ведьмой?
Для меня, чьё сознание было сформировано в совершенно ином мире, для человека, который ещё даже до конца не разобрался в гормональных бурях своего нового тела, это звучало как приговор. Что, если моя память о прошлой жизни возьмёт верх и моей прерогативой станут отношения с мужчинами? А мне придётся делить ложе и жизнь с навязанной женщиной ради продолжения чужого рода? Это было неприемлемо. Это было омерзительно, цинично и безжалостно ломало всё моё выстроенное возможное будущее.
Но я был прагматиком. Умом я понимал: если я отвечу прямым отказом прямо сейчас, я навсегда сожгу этот мост. Я потеряю единственный доступ к знаниям о высшей алхимии. Я никогда не узнаю тайну своего отца, тайну Золотого эликсира и не пойму, какая именно тень висит над моей мирной, тихой жизнью с матерью.
Сейчас мне необходимо было время. Мне нужно было отступить, чтобы оценить все риски и возможности. Взвесить всё на холодную голову, а не в приступе нахлынувшей удушающей паники.
Я медленно поднял глаза и посмотрел в фанатичные, безумные глаза магистра.
— Это... монументальное предложение, магистр, — я медленно выдохнул, заставляя свой голос звучать почтительно и ровно, надежно скрывая бушующую внутри бурю отторжения. — Но клятва такого уровня не даётся в спешке, стоя в коридоре между уроками. Я прошу время на размышления.
Фон Кролл опасно сузил глаза, пристально оценивая мою реакцию. Он искал страх, искал слабость, но я из последних сил не позволил лицевым мышцам дрогнуть. Наконец он медленно, удовлетворённо кивнул.
— Разумно. Спешка — удел глупцов, — его скрипучий голос стал чуть тише. — У тебя есть время до сентября, воронёнок. Подумай очень хорошо. Подумай, стоит ли то великое знание, которое ты так отчаянно пытаешься получить, твоей хвалёной свободы.
Я молча поклонился и развернулся, чтобы уйти. В ушах тяжело, оглушительно гудела кровь, заглушая стук собственных шагов по каменным плитам.
Едва я завернул за угол, скрывшись от пронзительного, цепкого взгляда нарисованного магистра, мой выверенный шаг невольно сорвался на бег. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная в силок птица, отчаянно бьющаяся о прутья клетки. Мне жизненно необходимо было спрятаться. Забиться в самую тёмную, недосягаемую щель этого огромного, дышащего чужими тайнами замка, чтобы перевести дух, унять предательскую дрожь в руках и позволить своему разуму разложить всё по полочкам.
Но Хогвартс, казалось, злорадно издевался над моим состоянием. Коридоры кипели от снующих туда-сюда студентов, окончательно одуревших от предэкзаменационной паники. Из приоткрытых дверей классов доносились крики, глухие хлопки взрывов неудачно сваренных зелий и строгие, отчитывающие голоса профессоров. Я сунулся было к лестнице, ведущей в Башню Ревенкло, но вовремя одёрнул себя, застыв на первой же ступеньке. Сейчас мой сосед Шон наверняка сидит в комнате, громко и нервно скрипя пером, в сотый раз зазубривая заклинания по Чарам. Там не будет спасительной тишины. Там не будет возможности подумать. Там я не смогу, наконец, сорвать с лица эту удушливую, приросшую к коже ледяную маску.
Оставалось только одно место.
Я стремительно взлетел по меняющим направление лестницам на восьмой этаж, перепрыгивая через ступеньки. Здесь царили благословенный полумрак и абсолютная пустота. Я остановился напротив гобелена с танцующими троллями, тяжело привалившись горячим лбом к прохладной каменной стене. Выручай-комната. Наша с Северусом тайная лаборатория.
Но стоило мне сделать первый шаг для вызова двери, как я замер, словно наткнувшись на невидимую, непреодолимую преграду.
Северус. Он знает об этом месте. Если он уже закончил свои дела в подземельях Слизерина, он придёт сюда. И он с первого взгляда считает мой липкий страх, мою загнанность и пульсирующую тревогу. Я не мог, просто не имел морального права втягивать его в эту смертельно опасную, грязно-политическую игру мёртвых аристократов. Если кто-то из них узнает о нём, они уничтожат Снейпа просто за то, что он стоял рядом со мной.
«Мне нужно место, где меня никто не найдёт. Даже он», — лихорадочно запульсировала мысль в моей гудящей голове. Я зажмурился до цветных кругов перед глазами, начав быстро, загнанно мерить шагами коридор. «Мне нужно абсолютное убежище. Мне нужны ответы. Алхимия. Истинная алхимия, а не этот кровавый бред для садистов. Золотой эликсир. Тайна моего рождения... Кто мой отец?!»
Эмоции, которые я так старательно и терпеливо давил в себе перед портретами, внезапно прорвали плотину. Подростковое, гормонально нестабильное тело взяло верх над моим разумом. Меня затрясло от бессильной ярости и глухого, вязкого отчаяния.
«Я хочу найти ответы! Кто создал меня?! Откройте мне эти драккловы тайны!» — мысленно кричал я, проходя мимо глухой стены в третий раз.
С тихим, шуршащим звуком, похожим на осыпающийся в песочных часах песок, стена дрогнула и изменилась. Но это не была та массивная дубовая дверь с начищенной до блеска серебряной ручкой, к которой мы с Северусом привыкли. В каменной кладке проступил узкий, едва заметный контур. Дверь оказалась крошечной, грубо сколоченной из гнилых досок. Она почти полностью сливалась с серым камнем стены, словно стыдилась самой себя.
Я толкнул её и шагнул в вязкий полумрак.
Здесь было невыносимо влажно. В нос тут же ударил густой, удушливый запах застарелой сырости, плесени и застоявшейся болотной воды. Комната оказалась крошечной, больше похожей на забытую всеми монашескую келью или каменный мешок для обречённых узников. Никаких сверкающих медных котлов, никаких уютных кресел перед камином. Только грубый, колченогий деревянный стол, рассохшийся жёсткий стул и несколько разбухших от влаги книг с нечитаемыми корешками.
А над столом висела рама.
Она была лишена какой-либо позолоты или резных вензелей. Почерневшее, гниющее дерево сплошь покрывал толстый слой мха, склизкой зеленоватой плесени и каких-то ошмётков водорослей. Сам холст представлял собой ужасающее зрелище: когда-то нанесённая на него краска пошла огромными, уродливыми пузырями, а местами просто «стекла» вниз, как расплавленный воск, образовав на ткани неустранимые бурые и серые пятна. Картина выглядела так, словно пролежала на дне грязного водоёма не один десяток лет. Никакого изображения, никаких подписей или медных табличек. Лишь размазанная, изуродованная влагой абстрактная мазня.
Я бы даже не обратил на неё внимания, если бы не один неоспоримый факт: раньше Выручай-комната никогда не предоставляла нам портретов.
Я без сил рухнул на жёсткий стул, сжимая виски ледяными пальцами. Сердце всё ещё отбивало бешеный ритм, но паника медленно отступала, оставляя после себя холодную, кристальную ясность и поднимающуюся из самых глубин души жгучую злость. Я уставился невидящим взглядом на гниющий холст, и вдруг все разрозненные детали сегодняшнего вечера с громким щелчком встали на свои места.
Капкан. Это был идеально спланированный, безупречно разыгранный капкан.
Я глухо, надтреснуто рассмеялся, откидываясь на спинку стула и запрокидывая голову. Иллюзия того, что я на равных веду интеллектуальную дуэль с магистром фон Кроллом, рассыпалась прахом, оставив на губах вкус горечи и пепла.
— Какие же они мрази... — прошептал я в пустоту сырой комнаты. — И какой же я самонадеянный идиот.
Всё было спланировано заранее. Финеас Блэк никогда всерьёз не собирался делать меня, «грязнокровку», вассалом своего Благороднейшего Рода. Это был блеф чистой воды. Классическая игра в «хорошего и плохого полицейского», только адаптированная под извращённые реалии мёртвых чистокровных пауков.
Блэк появился ровно в тот момент, когда фон Кролл великодушно признал меня «достойным». Он выступил в роли Дамоклова меча, страшной, неминуемой и абсолютной угрозы. О, они всё просчитали! Если бы фон Кролл предложил мне кровный вассалитет и все остальные пункты этого рабского контракта просто так, в лоб, я бы рассмеялся, плюнул на его холст и навсегда забыл дорогу на четвёртый этаж. Но Блэк загнал меня в угол. Он создал иллюзию безвыходности, чтобы чудовищное, немыслимое предложение немецкого магистра показалось мне единственным шансом на спасение.
— Изящно, — зло, уже в голос процедил я, не отрывая взгляда от пустой рамы. — Просто аплодирую стоя. Старые, бесстыдные интриганы. Загнали в ловушку, обложили со всех сторон... И думают, что у меня нет выбора. Думают, что могут так легко сломать меня!
— Довольно экспрессивные суждения для юноши вашего возраста, — вдруг раздался вязкий, низкий и удивительно глубокий голос.
Я вздрогнул так сильно, что едва не свалился со стула. В следующую секунду моя волшебная палочка уже была зажата в руке и направлена точно в центр гниющего холста. Из рамы не появилось ни единого силуэта — изображение было безнадёжно уничтожено влагой, — но голос исходил именно оттуда.
— Кто здесь? — напряжённо, стараясь скрыть предательскую дрожь, спросил я. В магическом мире не бывает ничего «просто так», особенно в комнате, созданной самими Основателями и извлекающей на свет твои самые потаённые желания.
— О, всего лишь старое, забытое всеми эхо, блуждающее во тьме, — голос из рамы зазвучал мягче, в нём послышалась лёгкая, задумчивая хрипотца. — А вот кто ты, мой юный друг, чьи мысли и слова полны злости на мифических старых интриганов и проклятий в их сторону?
Мой мозг лихорадочно соображал. Назвать своё настоящее имя? Неизвестно, кому этот портрет побежит докладывать, как только я выйду за дверь.
— Элиас, — выпалил я первое пришедшее на ум имя, отдалённо созвучное моему. — Элиас Смит.
Из-под пузырящейся краски раздался смех. Это не был сухой, издевательский лай фон Кролла или высокомерное, презрительное фырканье Блэка. Это был грудной, тёплый, раскатистый смех. Так мудрые взрослые смеются над насупившимся малышом, который неумело врёт про разбитую вазу, делая вид, что искренне верят его сказкам.
— Элиас Смит. Что ж, пусть будет так, Элиас-возможно-Смит, — отсмеявшись, миролюбиво произнёс невидимый собеседник. — Ты можешь опустить свою палочку. Поверь, в моём нынешнем состоянии я не представляю угрозы даже для книжной моли, не говоря уже о вооружённом студенте.
Я медленно опустил руку, но палочку не убрал.
— Как мне называть вас? И... что с вами случилось? Почему ваш холст в таком ужасном состоянии? Вы ничего не видите?
— Я вижу ровно столько, сколько позволяет мне магия этого удивительного места. Тебя я чувствую, Элиас. Чувствую твою ярость, твой страх и всепоглощающую злость, — продолжил голос из портрета, став серьёзным и почти отеческим. — Ты можешь называть меня дядюшка Тео. Если, конечно, пожелаешь. Скажи мне, мой юный друг... какой нынче год на дворе?
— Тысяча девятьсот семьдесят второй, — ответил я, всё ещё с подозрением разглядывая склизкую плесень на раме.
Из холста донёсся долгий, тяжёлый, полный невыразимой тоски вздох.
— Семьдесят второй... Как неумолимо летит время для живых, и как оно тягуче для нас, призраков из краски и масла. Моя история, история о том, что случилось с моим портретом, Элиас, — это наглядный урок. Урок о том, как смертельно опасно отказывать древнему роду, даже если ты уже мёртв. Казалось бы, что может случиться хуже смерти? Но извращённое воображение некоторых индивидуумов поистине не знает границ.
Я заинтересованно подался вперёд. Интуиция отчаянно шептала, что этот разговор может дать мне ключи к спасению, не зря ведь Выручай-комната предоставила его почти уничтоженный портрет. К тому же чужая история отлично отвлекала от собственной, казалось бы, неразрешимой проблемы.
— Кому вы перешли дорогу?
— Эта история произошла, кажется, в тысяча восемьсот девяностом году. Я, к сожалению, могу ошибаться на десяток лет — время меня и при жизни мало интересовало, а уж когда я стал портретом... мда... Так вот, шёл конец девятнадцатого века. Министерство Магии активно вмешивалось в дела Хогвартса, сотрясаемого политическими скандалами. Магический мир тяжело отходил от крупного кровавого восстания гоблина Ранрока. Тогда эти зеленошкурые коротышки объединились с тёмными магами под предводительством... кажется, Виктора Руквуда. Дай Мерлин мне память. И вот, в кресло директора садится кандидат, угодный самому Министерству. Скажи, юноша, ты догадался, кто занял этот пост? — спокойно, словно читая лекцию по истории магии, спросил собеседник.
Я начал мысленно сопоставлять даты и обрывки школьной истории, которые успел почерпнуть в библиотеке. Диппет был директором до Дамблдора. Дервент сидела на посту директора, кажется, в 1741 году, Фортескью... точные даты я не помнил, Эверард — в середине девятнадцатого века. А потом... потом на пост сел Финеас Найджелус Блэк. Тот самый Блэк. Фамилия сработала как спусковой крючок.
— Это был Финеас Блэк.
— У тебя хорошая память и острый ум, — одобрительно гулкнул дядюшка Тео. — Да. Когда Финеас занял этот пост, он решил, что ему дозволено абсолютно всё в этом замке. Он возжелал получить от меня знания. Знания, которые мне фактически были уже не нужны. Я всегда вёл исследования в другой стезе, а те формулы охватил, можно сказать, случайно. Но по молодости лет имел неосторожность рассказать об этом своему кругу друзей, и это перестало быть тайной. Я давно забросил те изыскания, мне это было неинтересно, но, как оказалось, остальные о них не забыли.
Голос в раме сделал небольшую паузу, будто собираясь с мыслями.
— Это кажется даже ироничным. Я мог бы просто рассказать о своих наработках этому напыщенному индюку, но... я тоже всегда был упрям. Тем более эти знания в руках таких слепых фанатиков, как он, не привели бы ни к чему хорошему. Я отказал ему.
В голосе дядюшки Тео зазвучали ноты вековой усталости и застарелой обиды.
— И Финеас, в своей бесконечной, уязвлённой гордыне, не просто изгнал меня. Он наложил на мой холст сложнейшее, тёмное родовое заклятие. Он отсёк меня от единой магической сети портретов Хогвартса. Я потерял способность переходить в другие картины, навещать соседей или гулять по замку. Мой разум оказался намертво заперт в одной-единственной раме. У меня оставался лишь один запасной холст — в моём старом родовом поместье. Но мой род давно угас, и поместье стоит запечатанным и пустым вот уже долгие десятилетия. Там некому со мной говорить.
Я слушал, затаив дыхание. Магия портретов всегда казалась мне таинственной, но безобидной особенностью замка. Сейчас же она предстала передо мной как изощрённая система пыток.
— Но Финеасу и этого показалось мало, — с горечью продолжил Тео. — Чтобы я, запертый в своей раме, не смог случайно заговорить даже с проходящими студентами или подслушать разговоры других портретов, в своей изощрённой мести он захотел, чтобы я полностью осознал, что такое абсолютное одиночество, и медленно сошёл с ума. Он приказал домовым эльфам отнести этот холст в самые глубокие подземелья, граничащие со старыми, уже давно неиспользуемыми темницами.
— И вас затопило, — тихо закончил я, глядя на разбухшее дерево рамы.
— Именно. Спустя многие годы одна из ветхих стен обвалилась, и ледяные подземные воды Чёрного озера хлынули внутрь. Мой холст гнил во тьме. Вода размыла краски, которые к тому же были подточены проклятием Блэка, уничтожила мой облик, превратив в слепое, глухое ничто. Я думал, что это конец. Я провёл в этой чёрной, ледяной воде долгие годы, умоляя Магию просто растворить моё сознание, позволить мне исчезнуть окончательно.
Голос дядюшки Тео дрогнул, наполнившись благоговейным трепетом.
— Но магия Хогвартса оказалась мудрее своих тщеславных директоров. Эта комната... Комната Желаний, как её называли в моё время. Она услышала твой кричащий зов. Тебе нужен был тот, кто знает ответы на твои вопросы. А мне... мне безумно был нужен собеседник. Комната вырвала мой почти уничтоженный холст из затопленных подземелий и подарила нам эту встречу.
Я сидел, пригвождённый к стулу осознанием происходящего. Передо мной находился человек, который бросил вызов всемогущим Блэкам и поплатился за это вечным заточением. И это был не рядовой волшебник. Раз Блэк так отчаянно жаждал получить от него знания, значит, передо мной находился великий учёный своего времени.
— Дядюшка Тео... — мой голос теперь звучал тихо, с неподдельным уважением. — Вы сказали, что знаете ответы на мои вопросы. Вы сможете ответить на них, если я спрошу? Или... вы тоже потребуете немыслимую цену за свои знания?
— Цена... Какая цена может быть у почти уничтоженного слепка разума на сгнившем холсте? — горько усмехнулся портрет. — Расскажи мне свою историю, Элиас-возможно-Смит. Я хочу узнать, кто именно дал нам возможность познакомиться. Магия или сама Судьба?
Я глубоко вздохнул и медленно начал свой рассказ. Начав со знакомства с портретами, я поведал, что мне была интересна высшая алхимия. Конечно, я не стал с порога раскрывать истинную, личную причину моего фанатичного интереса к этому предмету, но всё остальное я рассказывал предельно честно. Я старался излагать факты лаконично, отстранённо, так, как будто всё это происходило не со мной. Я пытался отбросить эмоции и взглянуть на ситуацию как сторонний наблюдатель, а не как загнанная в угол жертва этого мерзкого фарса.
Когда я закончил, в комнате воцарилась долгая, тягучая тишина. Дядюшка Тео молчал, переваривая услышанное.
— Как интересно, Элиас. Жизнь и тебя столкнула лбами с этим напыщенным идиотом Блэком, — наконец нарушил он тишину. — А что касается фон Кролла... Знал я этого «магистра» ещё при жизни. Странный, мрачный и патологически жестокий тип. После своей смерти в гости в его портрет я не ходил, так как был абсолютно не согласен с его извращёнными выводами в науке. Мне были чужды его варварские методы. Как бы он ни кичился званием лекаря, им он никогда не был. Он был просто одержимым вивисектором, который упивался своей властью над умирающими, беззащитными существами. Поверь, его не зря с позором выгнали из Германии и гнали вплоть до границ Британии, где он, к огромному сожалению, сумел осесть.
Он говорил мне то, что я уже и сам начал понимать из постоянных, выматывающих душу контактов с этим садистом.
— Мне сейчас стало интересно совершенно другое, Элиас-возможно-Смит. Что ты знаешь такого, или что в тебе такого есть, что они снизошли до этого сложно разыгранного спектакля? Прости, конечно, мой юный друг, но Блэк никогда по собственной воле не снизойдет до личного общения даже с самым одарённым маглорождённым гением. Он может его купить, подстроить такие условия, что тот будет вынужден сотрудничать ради выживания. А тебя они хотят именно привязать намертво. Ты абсолютно верно всё понял, Элиас. Они поставили на тебя капкан, как на откормленную молодую дичь, — голос Тео стал предельно серьёзным. — Они методично и скрупулёзно загоняли тебя в ловушку, прекрасно зная, на какую наживку ты клюнешь. Но почему? Точнее, зачем? С силой его Рода, мантикора его сожри, он мог просто приказать тебя выкрасть и под пытками выяснить всё, что ему было необходимо. Поверь, что такое настоящие пытки, его семья знает не понаслышке. Зачем ему твоё безоговорочное, магически закреплённое согласие и безропотное подчинение?
Снова воцарилась тишина. Я уже сам пришёл к точно таким же выводам. Но точного ответа у меня ещё не было; в моём мозгу лишь зрели подозрения. Почему они не применили силу? Потому что магия крови и добровольный вассалитет давали нечто большее. Они давали доступ к самой сути человека. Минуты медленно утекали, и моя призрачная надежда на помощь начала таять.
— Ладно, оставим пока этот вопрос. Значит, тебе интересна алхимия? Это интересно вдвойне, ведь именно мои знания в этой области Блэк так жаждал заполучить, — в голосе Тео проскользнула нотка мстительного лукавства. — Я дам ответы на твои вопросы, Элиас. И, поверь старику Тео, я не потребую от тебя ни рабских клятв, ни брачных контрактов, ни вассалитета. Мне это попросту не нужно. Как ты уже понял, мне просто нужен умный собеседник, чтобы окончательно не сойти с ума в этой деревянной раме. Но для начала тебе нужно придумать, как изящно отказать этим интриганам так, чтобы ты сам остался в плюсе и не вызвал их немедленного гнева.
Рама слегка скрипнула. Мне показалось, что сквозь слой мутной плесени на меня смотрят невидимые, но пронзительно живые, улыбающиеся глаза.
— Я постараюсь вспомнить всё, что знал насчёт лазеек в этом конкретном, древнем варианте вассалитета. Я дам тебе подсказки в нашу следующую встречу. Ну а сейчас, мой юный друг, мне кажется, тебе пора идти. Тебя наверняка уже разыскивают твои друзья.
Я встрепенулся, внезапно осознав, сколько времени уже провёл в этом сыром, промозглом карцере. Меня действительно мог искать Северус или Марта, волнуясь, куда я запропастился перед самым отбоем.
— Хорошо, дядюшка Тео. Но у меня появился вопрос, — я остановился у самой двери, взявшись за шершавую ручку. — Если я сейчас уйду из комнаты, ваш портрет снова окажется под водой в подземельях? Или вы останетесь здесь?
— Вот и узнаем, где я очнусь в момент твоего ухода, — философски, с долей смирения отозвался портрет. — Буду ждать тебя, Элиас.
— До встречи, дядюшка Тео. И... спасибо вам.
— Тебе ещё рано меня благодарить, — мягко перебил он меня.
— Я благодарю вас за то, что выслушали. Мне действительно стало от этого легче.
— Хорошо, юноша. Я принимаю твою благодарность. А теперь иди уже, или ты так и останешься здесь всю ночь сторожить мой заплесневелый холст? — по-доброму усмехнулся он.
Я молча развернулся, толкнул дверь и вышел в тёплый коридор восьмого этажа. Стена за моей спиной мгновенно сомкнулась, не оставив и следа от прохода. Я не знал наверняка, нашёл ли я сейчас своего спасителя или просто из одной хитроумной ловушки шагнул в другую, ещё более изощрённую. Но, как говорили умные люди, случайности никогда не бывают случайными. И у меня появилась крохотная надежда.
В этот раз только одна глава, но большая 🤗🫶