Гетерохромия судьбы

Элише Гилл

Двадцать девятое февраля ворвалось в замок холодным, пронизывающим до самых костей шотландским ветром, завывающим в каминных трубах. 1972 год был високосным, а это означало, что мой фактический день рождения наконец-то материализовался в календаре.

Я никогда не придавал дню своего рождения особого значения еще в прошлой жизни. После моего десятилетия о нем благополучно стали забывать. А когда моя младшая сестра Настенька подросла достаточно, чтобы начать задавать вопросы, почему моего праздника не существует, я уже окончательно привык его не отмечать.

В этой же реальности я с самого раннего детства старался не напрягать мать, которая, в отчаянной попытке обрадовать меня подарком, могла легко лишить себя нового пальто или такого нужного на тот момент куска нормального мяса к ужину. Сейчас, благодаря Давиду, с деньгами проблем не было, но старые, въевшиеся в подкорку привычки умирают с трудом. Еще на рождественских каникулах я настоятельно попросил семью ограничиться простым письмом или открыткой. И если они все-таки решат что-то подарить, то не отправлять подарок совой, привлекая ко мне ненужное, шумное внимание в Большом зале, а дождаться возвращения на летние каникулы. Сам же я даже не планировал никому в Хогвартсе об этом напоминать.

Вечером, перед самым отбоем, я привычно поднялся на восьмой этаж. Мы заранее договаривались с Северусом о варке очередной партии заказов. Кроме того, пока зелья будут настаиваться, я планировал продолжить штудировать тяжелый фолиант Ицар Блэк, благополучно полученный от Пола и оплаченный сполна.

Выручай-комната встретила меня обволакивающим теплом. Сегодня магия замка подстроилась под нас, приняв вид уютного, обшитого темными дубовыми панелями кабинета с тихо потрескивающим камином и небольшой, но идеально оборудованной лабораторией в углу. Видимо, Северус получил какой-то срочный, но мелкий заказ, что было редкостью, или ему просто нужно было сварить нечто не требующее многодневной подготовки. В воздухе витал характерный горьковатый, землистый аромат нарезанного златоцветника.

Северус уже был там. Он стоял у рабочего стола спиной ко мне, мерно, с абсолютной точностью нарезая коренья.

Я собирался молча, не нарушая его концентрации, пройти к глубокому кожаному креслу и снова углубиться в сложный, изматывающий мозг перевод витиеватой староанглийской вязи. Я знал: как только он освободится, он сам даст знать. Но стоило мне сделать лишь одни мягкий шаг по ковру, как Северус мгновенно остановился. Серебряный нож с негромким стуком опустился на доску. Он быстро, словно нервничая, вытер бледные, испачканные соком растений руки о чистую тряпицу и обернулся.

В его позе, в линии плеч чувствовалась непривычная, болезненная скованность. Плечи были неестественно напряжены, а взгляд темных, обычно непроницаемых глаз слегка метался по комнате, избегая смотреть мне прямо в лицо. Он подошел ко мне, глубоко засунув руки в карманы школьных брюк, словно пряча их от холода.

— Элише... я знаю, что ты не любишь всей этой бессмысленной суеты вокруг дня рождения. Но я... я наконец смог позволить себе подарить тебе вещь. И я очень надеюсь, что она придется тебе по вкусу, — сказал он без каких-либо долгих предисловий, останавливаясь в паре шагов от меня.

Он медленно достал из кармана что-то, крепко зажатое в побелевшем кулаке. Не было никаких шуршащих праздничных оберток, бархатных коробочек с бантами или неловких торжественных речей. Он просто молча протянул мне руку. Я так же молча, чувствуя, как внутри, под ребрами, зарождается острое, щемящее чувство, протянул свою — раскрытой ладонью вверх.

Северус разжал пальцы. На мою кожу сразу опустилась приятная тяжесть. Прохладный металл, уже слегка согретый теплом его тела, мягко лег в руку.

— Ты подарил мне такой же на мой десятый день рождения. Я захотел... подарить тебе нечто подобное, — голос Северуса звучал непривычно взволнованно. Рука, только что передавшая подарок, была тут же быстро спрятана обратно в карман брюк, выдавая его внутреннее напряжение и страх, что мне не понравится.

Я опустил взгляд на свою ладонь. Это был серебряный медальон на прочной, тяжелой цепочке — действительно очень похожий на тот, что я подарил ему два года назад, но гравировка разительно отличалась.

Я поднес медальон ближе к лицу, ловя на полированном металле отблески каминного пламени. Внутри меня разливалось неожиданное, горячее чувство искренней благодарности. Северус, который экономил каждый медный кнат, который с таким изматывающим трудом зарабатывал свои деньги ночной варкой зелий, потратил значительную сумму на подарок для меня.

Медальон был выполнен с поразительным мастерством. По самым краям серебряного овала шел тонкий, изящный растительный узор — переплетающиеся стебли и лепестки асфоделя. Цветок памяти, глубокого сожаления и вечной, неразрывной привязанности. А в самом центре искусной гравировкой был изображен ворон, гордо расправивший детально прорисованные крылья. Умная, мрачная птица сидела на тонкой, обманчиво хрупкой с виду ветви белладонны.

Северус, сам того не осознавая до конца, подобрал для меня пророчески символичную вещь. Ворон — птица, с древних времен символизирующая мудрость, проводника душ и саму смерть. Я уже однажды прошел через смерть. Я прошел по тонкой грани между мирами, сохранив память. Для меня же этот символ всегда ассоциировался с самим Северусом — сложным, колючим, обманчиво хрупким физически, но невероятно преданным. Он был независимым, с пугающей внутренней силой, добровольным отшельником в толпе. Но он, очевидно, видел в этой птице именно меня. Мудрого наблюдателя. О ветви белладонны и говорить было нечего. Внешне прекрасный, манящий цветок, но смертельно, безжалостно опасный внутри. Идеальная, обманчивая внешность.

— Северус... — я поднял на него глаза, и слова буквально застряли у меня в горле. Я, привыкший всегда всё контролировать, анализировать и просчитывать, вдруг почувствовал, как к горлу подступает удушливая волна растроганности. — Это... это потрясающе. Он просто невероятный.

Северус шумно выдохнул, напряжение покинуло его тело, и плечи заметно опустились и  расслабились. На его бледных щеках проступил слабый, почти незаметный довольный румянец.

— Как только я увидел его, я сразу вспомнил тебя. — тихо ответил он, впервые за этот вечер посмотрев мне прямо в глаза, не отводя взгляда. — Ворон... ты всегда всё видишь, Элише. Ты всё замечаешь и всё знаешь наперед. Ты точно как эта птица. А асфодель... это вечная привязанность. Привязанность друзей на долгие годы.

Я провел большим пальцем по прохладному, рельефному серебру, осязая каждую тонкую, выверенную линию гравировки. Это был не просто подарок. Это было признание меня как одного из самых близких и важных людей в его жизни.

Я нащупал крошечную, мастерски скрытую защелку сбоку, и медальон мягко, с тихим щелчком раскрылся. Внутри он был абсолютно пуст — два гладких серебряных овала, предназначенных для фотографий.

И в этот самый момент в моей голове, пробиваясь сквозь пелену эмоций, всплыло одно очень яркое воспоминание. Раньше, еще в той, далекой прошлой жизни, моя приемная мать бережно, как величайшую святыню, хранила в резной деревянной шкатулке волосы моего приемного отца и маленькой Настеньки, оставшиеся после ее самой первой детской стрижки. В этом мире, в еврейской культуре, волосы обычно не хранят, а наоборот, скрывают от чужих глаз или сжигают. Но я помнил, как савта Сара тайно, в глубоком секрете от всех, хранила крошечные, выцветшие от времени локоны своих трагически погибших сыновей. Это было всё, что у нее от них осталось. В этой жизни, мои светлые волосы с первой стрижки тоже бережно хранила мама. Она любила говорить, что это память, которая согревает ее сердце. Особенно сейчас, когда я был так далеко от нее.

Но в магическом мире попросить волосы другого мага граничило с абсолютным безумием. Или со смертельным оскорблением.

— Северус, — я посмотрел ему прямо в темные глаза, и мое лицо стало предельно серьезным, почти жестким, отсекая любые пути к отступлению. — У моей семьи... у всех близких мне людей, есть одна старая, очень глубокая традиция. Когда мы хотим навсегда сохранить неразрывную связь с человеком, который нам бесконечно дорог, когда мы хотим, чтобы часть его души всегда была рядом, оберегая нас... мы храним локон его волос.

Снейп мгновенно напрягся, словно от удара невидимым хлыстом. Как любой ребенок, выросший на стыке магического и магловского миров, и как зарождающийся гениальный зельевар, он прекрасно, гораздо лучше многих взрослых знал истинную цену человеческому волосу. Оборотное зелье. Древние ритуалы Проклятия Крови. Чары абсолютного подчинения разума и еще миллион темных, извращенных вариантов использования биологического материала.

Отдать кому-то свой волос — значило добровольно, своими руками вложить в чужие ладони обоюдоострый кинжал, острие которого уже приставлено к твоему собственному сердцу.

В его черных глазах мелькнули искреннее непонимание и первобытный, въевшийся в подкорку страх, но он не отступил ни на шаг. Он просто смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Я хочу попросить у тебя прядь твоих волос, Северус, — мой голос звучал ровно и тихо, но в нем вибрировала абсолютная серьезность. — Чтобы вложить ее в этот медальон.

В комнате повисла звенящая, давящая на барабанные перепонки тишина. Казалось, сам воздух перестал циркулировать. Слышно было лишь, как сухо потрескивают поленья в камине, да гулко, болезненно стучит кровь у меня в висках. Я ждал отказа. Ждал возмущения.

А затем произошло то, что застало меня врасплох. Северус медленно, словно находясь в трансе, поднял руку. Он достал из кармана тот самый потертый магловский перочинный ножик, подаренный ему когда-то давно сабушем Джозефом. Не сводя с меня своего взгляда, он отделил тонкую, черную как смоль прядь волос у самого виска и быстрым, резким движением срезал ее.

Он протянул срезанную прядь мне.

Он не потребовал Непреложного Обета. Он не задал ни единого уточняющего вопроса. В его глазах не было ни капли сомнения — только абсолютная, обнаженная преданность и доверие такой чудовищной глубины, что в нем можно было захлебнуться. Вот так просто, без свидетелей, магических контрактов и клятв, без лишних слов и гарантий безопасности, он протянул мне свою жизнь и свою волю на открытой ладони.

— С днем рождения, Элише, — прошептал он тихим, едва слышным голосом.

Я замер, оглушенный безрассудством этого жеста. Горло перехватило спазмом так сильно, что стало больно дышать. Я смотрел на эту черную прядь на его бледной коже и не мог найти слов. Что я должен был сказать? Обозвать его пустоголовым, наивным идиотом, пренебрегающим базовой безопасностью?

— Северус... ты... — я коротко, судорожно выдохнул и резким, почти агрессивным движением выхватил свою волшебную палочку из скрытого чехла в рукаве.

Он вздрогнул от неожиданности, но остался стоять на месте, словно вкопанный, не отдергивая руку с прядью. Я приставил кончик своей палочки к собственной груди, прямо напротив бешено колотящегося под ребрами сердца.

Воздух в Выручай-комнате мгновенно сгустился, стал плотным и невыносимо тяжелым. Запахло озоном предвещающим грозу. Древняя магия замка чутко откликнулась на мое намерение.

— Я, Элише Гилл, добровольно клянусь своей магией, своей кровью и самой своей жизнью, — мой голос зазвенел, резонируя с древними камнями Хогвартса, — что ни один волос, ни одна частица Северуса Снейпа, добровольно отданная мне, никогда не будет использована во вред ему! Ни мной, ни кем-либо другим через мои руки или умысел. Я клянусь держать это слово и защищать его, пока бьется мое сердце и течет магия в моих жилах!

С кончика моей палочки с оглушительным треском сорвалась ослепительная, пульсирующая золотая вспышка. Она плотной, сияющей лентой обвилась вокруг моей грудной клетки, с обжигающим жаром впиталась сквозь одежду в кожу и растворилась в крови, оставив после себя фантомное, саднящее ощущение горячего клейма на душе. Магия приняла клятву. Нерушимый обет, добровольно данный в одностороннем порядке без Связывающего. Если я когда-нибудь предам его доверие, я лишусь не просто магии — я лишусь самой жизни.

Северус стоял, широко распахнув глаза. Он дышал тяжело и загнанно, словно после долгого бега. Его лицо побледнело до пугающей синевы, а губы приоткрылись в немом, глубоком потрясении. Он только сейчас, глядя на тающее в воздухе золотое свечение, до конца осознал, какую невозвратную цену я только что заплатил в ответ на его жест доверия.

Я шагнул вперед и бережно, двумя пальцами, словно величайшую реликвию, снял черную прядь с его дрожащей ладони. Аккуратно свернул волосы в маленькое, блестящее кольцо и вложил в серебряное углубление медальона. Щелчок закрывающейся крышки прозвучал в тишине комнаты как глухой удар судебного молотка, навсегда закрепляющий договор, который был прочнее любого кровного родства. Я надел цепочку на шею, чувствуя приятную тяжесть серебра на ключицах.

Мы не обнялись. Мы не сказали друг другу громких, пафосных слов о вечной дружбе — нам это было не нужно. Мы просто, словно по молчаливому соглашению, опустились в соседние кресла и долго сидели в уютной тишине у огня, глядя на гипнотически танцующее пламя.

Два почти подростка со слишком трудными судьбами, ясно понимающие, что с этого самого момента мы стали чем-то большим, чем просто друзья. Мы стали ближе, чем родные братья.

И я знал абсолютно, непререкаемо точно: этот медальон с черным вороном я не сниму даже перед лицом собственной смерти.