Гетерохромия судьбы

Элише Гилл

Март 1972 года принес в Шотландию обманчивые, дразнящие оттепели. Снег на крутых склонах вокруг замка начинал тяжело, влажно оседать, обнажая промерзшую бурую землю, но стоило бледному солнцу скрыться за свинцовыми тучами, как со стороны Черного озера налетали резкие, колючие ветра. Они безжалостно хлестали по древним стенам Хогвартса, в одночасье сковывая талые лужи во внутренних дворах хрустящим, предательским льдом.

Вместе с этими переменами погоды замок начал медленно, но неотвратимо погружаться в душную предэкзаменационную лихорадку. Если еще месяц назад этим специфическим недугом страдали лишь пятикурсники и семикурсники, чье будущее напрямую зависело от оценок в официальных министерских пергаментах, то теперь нервозность, словно чума, поразила почти всех. В библиотеке было не протолкнуться. В гулких коридорах то и дело слышалось лихорадочное бормотание заучиваемых формул и текстов, а в Большом зале студенты всё чаще проливали тыквенный сок мимо кубков, уставившись невидящими глазами в раскрытые учебники.

Исключение составляла лишь та узкая прослойка самонадеянных разгильдяев, которым в принципе было глубоко плевать на свои академические успехи. К моему искреннему сожалению, самая активная часть Мародеров относилась именно к этой категории.

Правда, стоило отдать должное их свите: Римуса Люпина и Питера Петтигрю теперь гораздо чаще можно было заметить в звенящей тишине библиотеки. Они судорожно листали конспекты, прячась за высокими стопками книг, вдали от компании своих неугомонных друзей. Но Джеймс Поттер и Сириус Блэк, казалось, вообще не заметили приближения экзаменов. Их эго было слишком раздуто, чтобы переживать о таких «мелочах», как оценки. Они продолжали свои жестокие «шутки» над другими студентами, видимо, решив, что всеобщая нервозность и потеря бдительности — идеальное время для их выходок.

Но в этот раз они крупно просчитались.

Только на прошлой неделе Роберт Хиллард, наш бессменный вестник, с горящими глазами принес в гостиную Ревенкло свежую сплетню. Поттер и Блэк, откровенно скучая между уроками, исподтишка наслали какое-то проклятие на первокурсника с Хаффлпаффа. Шутка вышла из-под контроля мгновенно. Мальчишку пришлось срочно эвакуировать в больницу Святого Мунго — даже опытная мадам Помфри оказалась бессильна остановить бесконтрольный, агрессивный рост жестких, как проволока, волос по всему телу ребенка. Бедняга чуть не задохнулся под этой живой, удушающей грудой шерсти, забивавшей рот и нос.

Итог был закономерен: потеря пятидесяти баллов с каждого и отработки у завхоза Филча до самого конца учебного года. Но самым примечательным в этой истории было не наказание от их декана. Роберт с видимым удовольствием сообщил, что профессор Спраут, обычно миролюбивый декан Хаффлпаффа, лично, собственноручно написала исчерпывающие письма родителям виновников. Говорили, что в этих посланиях она в красках и без купюр описала все их художества за прошедший год.

Чаша терпения барсуков на этот раз переполнилась до краев. Когда дело касалось защиты «своих», Хаффлпафф мог оскалить зубы так, что мало не казалось никому. После получения «писем счастья» из дома и пары недвусмысленных угроз в коридорах от старшекурсников желто-черного факультета Мародеры на время притихли. Остальные первокурсники замка выдохнули с нескрываемым, глубоким облегчением.

Вся эта школьная суета пролетала мимо меня серым фоном. Я готовился к совершенно иному испытанию — к очередному устному экзамену у магистра фон Кролла.

Книга Ицар Блэк, вопреки моим первоначальным, мрачным ожиданиям, оказалась поразительно интересным чтивом. Да, на ее древних, пожелтевших от времени страницах были в деталях описаны результаты некоторых весьма специфических, жестоких экспериментов темной леди. Но она, в отличие от маниакального Галена Мракса, не упивалась чужой болью ради самой боли. Ее текст был холодным, академичным и пугающе рациональным. Она искала эффективность, выверяла формулы, а не гналась за эстетикой страданий. Это был язык цифр и фактов, который я прекрасно понимал.

Благодаря медицинским знаниям, накопленным с начала года за чтением весьма специфической литературы, и многочасовому кропотливому заучиванию витиеватого староанглийского письма, я осилил этот фолиант гораздо быстрее предыдущих.

Моя следующая встреча с магистром прошла иначе. Устный опрос больше не напоминал жесткий, препарирующий допрос инквизитора, готового сжечь еретика за малейшую запинку. Тон фон Кролла стал ровнее, вопросы — более абстрактными и теоретическими. Создавалось стойкое ощущение, что нарисованный лекарь уже выяснил о моем образе мышления всё, что хотел, а сейчас просто тянет время, присматриваясь ко мне из своей рамы, оценивая уже как инструмент, который он собирался использовать.

Что ж, мне было нетрудно подождать еще немного. Моя интуиция ясно подсказывала: этот фарс скоро закончится, и они, наконец, выдвинут свои настоящие требования.

Но для начала фон Кролл задал мне прочесть очередную книгу. И она, разумеется, тоже находилась в Запретной секции.

Возвращаясь по темным, безлюдным коридорам четвертого этажа, освещенным лишь редкими факелами, я напряженно размышлял. Как мне снова получить доступ к закрытым фондам?

Старосты моего факультета, Пол и Карен, отпадали сразу. Они могли рискнуть один раз, ослепленные паникой перед СОВ, но сейчас, когда до экзаменов оставалось совсем немного, рисковать своей безупречной репутацией, заветным значком старосты и всеми вытекающими привилегиями они бы не стали ни за какие зелья в мире.

Слизерин был закрытой территорией. Я не питал иллюзий: чистокровные аристократы не снизойдут до сделки с «грязнокровкой», тем более что любые зелья Северуса они и так могли беспрепятственно получить из рук Малфоя. Гриффиндор тоже не подходил. Их старосты пятого курса, Фрэнк Лонгботтом и Алиса Лидделл, были честными и правильными. Они бы ни за что не пошли на сделку с совестью в попытке получить сомнительное преимущество.

Оставался последний, самый неочевидный вариант. Хаффлпафф.

Факультет, который большинство студентов Хогвартса, ослепленных стереотипами, считали сборищем простодушных и не слишком амбициозных ребят. Те, на кого слизеринцы смотрели с открытым презрением, гриффиндорцы с насмешкой, а ревенкловцы — с легким, покровительственным снисхождением.

Но мой разум, не обремененный предрассудками, подсказывал иное. Хаффлпафф не был монолитом лишь на публике, как Слизерин, и не был стаей львов, защищающих своих только тогда, когда это выглядит героически. Хаффлпафф был настоящей, крепкой семьей. Семьей, которая в попытке защитить своего была готова тихо, без пафосных речей разорвать обидчика на мелкие кусочки в темном коридоре. История с Мародерами это наглядно доказала.

Все почему-то по умолчанию соглашались с тем, что на гербе факультета изображен обычный, толстый лесной барсук. Даже сами студенты желто-черного дома и их добрейший декан всеми силами поддерживали эту иллюзию. Но я, глядя на этот геральдический символ, ясно видел иное.

Да, животное относилось к семейству куньих. Но это был медоед. Одно из самых бесстрашных, яростных и умных существ на планете. Медоед не реагировал на яд змей, спокойно пожирая их даже после смертоносного укуса; он без колебаний нападал и обращал в бегство львов. А по уровню интеллекта он превосходил многих, умея использовать орудия труда для достижения своих целей.

И в какой-то момент до меня дошло: эта истинная природа не была тайной для тех, кто действительно имел мозги. Хаффлпаффцы просто не хотели разубеждать остальных в своей мнимой безобидности. Ведь это так удобно — никто и никогда не ждет просчитанного, жесткого удара от «простофиль».

Я понимал, что на этот факультет не подействуют ни холодный расчет, ни соблазн, ни, тем более, шантаж. Чтобы получить от них желаемое, нужно было заслужить их искреннюю лояльность.

Но время было тем самым ресурсом, которого мне сейчас катастрофически не хватало.

Всё, что я знал о старостах пятого курса Хаффлпаффа, ограничивалось их именами: Марта Эббот и Артур Флит.

Остальное было почерпнуто из неиссякаемого потока слухов от Роберта Хилларда. Артур описывался как добродушный, но хронически уставший парень, на плечи которого давила строгая, амбициозная семья, требующая от него идеальных результатов экзаменов и немедленного трудоустройства в Министерство Магии.

Марта же была миниатюрной девушкой. Совсем крошечной, особенно в своей школьной мантии, которая, несмотря на все ее старания, всё равно сидела на ней чуть свободней, чем на других пятикурсниках. Она была круглолицей, улыбчивой, удивительно мягкой девушкой, которая блестяще и играючи справлялась с Травологией, но катастрофически — до истерик и слез — заваливала Зельеварение, рискуя вообще не получить допуск к Ж.А.Б.А., который был ей жизненно необходим.

Я выбрал Марту.

Я подловил ее в библиотеке, в самом тихом, пыльном закутке. Она сидела над очередным необъятным справочником по зельеварению, отчаянно, судорожным шепотом повторяя длинные, запутанные названия растений и компонентов. Она терла покрасневшие глаза, пытаясь вдолбить в уставший мозг их сложную совместимость. От нее исходил едва уловимый аромат мелиссы и чернильной пыли.

Сначала я действовал осторожно. Молча подсел за соседний стол, недалеко от нее, разложил свои пергаменты и сделал вид, что глубоко погружен в повторение лекций и подготовку к собственным экзаменам.

Но спустя полчаса слушать ее мучительные, бессмысленные попытки зазубрить материал стало физически невыносимо. Даже моему терпению пришел конец.

— Вы их так никогда не заучите, — произнес я ровным, спокойным тоном, не отрывая взгляда от своего пергамента. — Если, конечно, Вы предварительно не выпили ударную дозу Зелья Памяти или Эликсира Ясности.

Марта вздрогнула, резко оторвавшись от справочника. Ее большие, по-детски ясные голубые глаза растерянно моргнули, пытаясь сфокусироваться на мне.

— А? Что ты сказал? Прости, я прослушала.

Я отложил перо, повернулся к ней и посмотрел предельно серьезно.

— Я говорю, что просто так, механически, запомнить все эти названия и их свойства невозможно. Это не стихи и не заклинания.

Она тяжело, горестно вздохнула, и ее плечи поникли под тяжестью невидимого груза.

— Я знаю, — в ее голосе звучала неподдельная, глубокая усталость. — Но иного выхода у меня нет. Перейдешь на пятый курс — сам поймешь, — добавила она, попытавшись выдавить из себя ободряющую улыбку, которая вышла скорее жалкой.

— Выход есть всегда. Если понять саму систему и начертить структурированную, логически понятную таблицу, то всё становится предельно ясным.

Я не стал дожидаться ее реакции. Со вздохом сгреб свои записи, подхватил сумку и решительно пересел за ее стол. Марта проводила меня недоумевающим, слегка испуганным взглядом, словно я собирался отобрать у нее последнюю надежду на сдачу СОВ.

— Смотрите, — я придвинул к себе чистый лист пергамента и обмакнул перо в чернильницу. — Вот, возьмем элементарную слизь флоббер-червя. Она идеально сочетается с соком мурлокомля и икрой скребня. Почему? Потому что у них схожая плотность. Благодаря им базовые свойства слизи усиливаются многократно. При их правильном смешивании мы в итоге получаем отличный загуститель или надежный стабилизатор для нестабильных растворов.

Мое перо быстро, четко вычерчивало линии, создавая ровные столбцы и колонки.

— Но, например, если добавить ее к огненным семенам — будет взрыв. Реакция воды и концентрированного жара. Или вот, если взять огненный песок... Он великолепно сочетается с кровью дракона или чешуей саламандры. Всё-таки это родственные, огненные стихии. На выходе мы получаем мощнейшие энергетические или восстанавливающие составы.

Я говорил быстро, увлеченно, уже не обращая внимания на широко распахнутые от удивления глаза Марты и ее слегка приоткрытый рот. Я методично ужимал сотни страниц ее неподъемного справочника в одну четкую, компактную таблицу на обычном куске пергамента.

— Однако с морозной травой или той же слизью флоббер-червя огненный песок смешивать категорически запрещено. Они мгновенно вступят в жестокий конфликт. В лучшем случае — просто нейтрализуют друг друга, превратив зелье в бесполезную, воняющую тиной жижу. В худшем — опять же, взрыв, который снесет вам котел, половину парты и, возможно, брови.

Марта вдруг резко встряхнула головой, словно очнувшись от глубокого транса или отгоняя непрошеные мысли.

— Откуда... откуда ты всё это знаешь? — прошептала она, недоверчиво разглядывая меня. — Ты же вроде первокурсник? Из воронов?

Она внимательнее присмотрелась к цвету моего галстука, а затем ее взгляд скользнул по моему лицу, запнувшись о мой золотой глаз. В библиотечном полумраке он, вероятно, казался еще более ярким и неестественным.

— Ты Гилл! Точно, я вспомнила, — ее лицо внезапно озарилось узнаванием. — Тот самый отличник-первокурсник. Твой глаз очень запоминается.

В следующую секунду она густо покраснела до самых корней пшеничных волос и быстрым, неловким движением прикрыла рот ладонью, словно пытаясь физически затолкать неосторожно вылетевшие слова обратно.

— Ой, прости! Я совершенно не хотела тебя обидеть или задеть! — затараторила она сбивчивой, панической скороговоркой. — Просто... просто у тебя действительно очень красивый золотой глаз. И волосы.

Ее искреннее, неподдельно детское смущение заставило меня внутренне улыбнуться. В ней не было ни капли фальши.

— Ничего страшного. Внешность — это первое, что бросается людям в глаза, и я давно к этому привык. Я понял, что Вы не хотели меня обидеть, — я слегка склонил голову. — Я Элише Гилл, первокурсник факультета Ревенкло.

Она с видимым облегчением выдохнула, опуская руку от лица.

— Я Марта Эббот, пятикурсница Хаффлпаффа. И, пожалуйста, обращайся ко мне на «ты», мне так гораздо проще и комфортнее, — она снова улыбнулась, и на этот раз ее улыбка была на удивление теплой. — И ты действительно всё это уже знаешь? На первом курсе?

— Я немного опережаю пройденный школьный материал. Мне искренне интересно зельеварение, и да, базовые принципы я знаю хорошо.

— Знаешь, ты очень просто и логично всё объясняешь, — Марта с отчаянной надеждой посмотрела на незаконченную таблицу. — Можешь, пожалуйста, помочь мне доделать ее? А я... если тебе будет нужно, я с радостью помогу тебе с Травологией! У меня, честно, самые высокие оценки на всем курсе, — добавила она с легкой, нескрываемой гордостью.

— Спасибо, Марта, но помощь с Травологией мне пока не нужна, — я не удержался от легкой улыбки. — А вот помочь с таблицей я могу.

Я вернулся к пергаменту, продолжая чертить колонки, попутно объясняя ей логику взаимодействия компонентов. Марта оказалась благодарной слушательницей — она быстро схватывала суть, делала аккуратные пометки на полях, кивала и задавала правильные вопросы.

Мы очнулись, лишь когда за высокими окнами библиотеки окончательно стемнело, а мадам Пинс начала угрожающе покашливать в конце стеллажа. Прошло не меньше двух часов.

Марта с хрустом потянулась, разминая затекшую спину, и с сияющей улыбкой посмотрела на готовый, исписанный с двух сторон мелким почерком пергамент. Она рассыпалась в искренних благодарностях.

Я смотрел на нее и чувствовал странное умиротворение. Эббот действительно была удивительно милой. От нее словно физически веяло уютом, ароматом свежеиспеченных домашних булочек с корицей и теплым, ласковым солнечным светом. Она не была красавицей в классическом, холодном понимании этого слова, но в ней было то редкое очарование искренности, рядом с которым совершенно не хотелось лгать или плести интриги. Чем-то неуловимым, какой-то внутренней, безусловной заботой и теплотой она до боли напоминала мне савту Сару.

С глубоким, беззвучным вдохом я принял решение. Первоначальный план осторожных манипуляций был отброшен. С ней это не сработает. И, что важнее, я сам не хотел с ней так поступать.

— Честно говоря, Марта... я хотел попросить тебя об одолжении, — произнес я серьезно, откладывая перо и глядя ей прямо в глаза. — И подкараулил тебя сегодня здесь именно из-за этого.

Она непонимающе моргнула, ее улыбка слегка померкла, уголки губ опустились.

— То есть... ты сейчас специально подсел ко мне помогать?

— Да. Я хотел поближе познакомиться и показать, что могу быть полезен, прежде чем попросить о серьезном одолжении.

Ее брови сошлись на переносице. В голубых глазах мелькнуло разочарование.

— То есть, ты хотел сначала втереться в доверие? Но... почему тогда рассказал всё сразу, прямо сейчас? Зачем испортил свой же план?

Я выдержал ее взгляд, не отводя свой.

— Потому что я... мне не хочется тебе врать, Марта. Это было бы неправильно и недостойно. Я решил честно всё рассказать, как есть. И у тебя есть полное право мне отказать.

Она долго, внимательно смотрела на меня, словно пытаясь разглядеть саму суть моей души сквозь разноцветные радужки глаз. Затем ее лицо разгладилось. Я почувствовал: она приняла какое-то решение.

— Хорошо, — тихо, но удивительно твердо сказала она. — И что же тебе было необходимо? Что такого особенного я, обычная хаффлпаффка, могу тебе дать?

— Книгу из Запретной секции библиотеки. Я не могу туда даже зайти, мне не дадут разрешения. А ты, как староста пятого курса, можешь взять ее для «углубленной подготовки к СОВ».

Марта тихо ахнула, прикрыв рот рукой.

— Значит, книгу... — она отвела взгляд, нервно кусая губы, взвешивая риски, а затем снова посмотрела на меня с решимостью. — Хорошо, что ты рассказал мне всё сразу и честно. Если бы ты попытался обмануть меня, и я узнала об этом потом, я бы тебе обязательно и категорически отказала.

Она придвинулась чуть ближе, переходя на заговорщицкий шепот.

— Говори, Гилл, какая именно книга тебе нужна, а я попробую ее вынести. Но даже не думай, что так легко и просто расплатишься со мной за такой огромный риск! — добавила она с шутливой, но явной угрозой в голосе. — Ты теперь должен мне еще как минимум несколько таких же понятных лекций по зельеварению.

Ее улыбка стала еще шире, а в глазах заплясали хитрые смешинки.

— И, конечно же, большущую плитку шоколада! Только настоящего, магловского, с цельными орехами.

Я почувствовал, как напряжение, железным обручем сковывавшее грудную клетку, мгновенно растворяется, уступая место искреннему облегчению.

— Договорились, — ответил я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в непривычно широкой улыбке.

Оторвав клочок пергамента, я быстрым, резким почерком набросал название нужного фолианта и пододвинул его ей.

Моя интуиция не подвела. Барсуки действительно оказались идеальными, самыми надежными союзниками. Если они давали слово, поверив в твою честность, они держали его намертво, невзирая на школьные правила.

Спустя два томительных дня Марта перехватила меня в пустом классе на втором этаже.

Она протянула мне тяжелый, пугающий фолиант в переплете из гладкой темной кожи с потемневшими серебряными вставками по краям. Книга была заботливо, но крайне нелепо и объемно завернута в ярко-желтый хаффлпаффский шарф — чтобы никто в коридорах случайно не заметил зловещую обложку.

— Вот, Гилл. То, что заказывал, — прошептала она с неизменной, ясной улыбкой на лице, передавая мне этот тяжелый сверток.

— Огромное спасибо, Марта, — я принял книгу, чувствуя ее внушительный вес. — Вот, держи. Твой честно заработанный шоколад. И еще кое-что...

Я достал из сумки большую, шуршащую обертку с магловским шоколадом, который только сегодня утром принесла мне в Большой зал сова от мамы, так быстро откликнувшейся на мою необычную просьбу в письме. Следом я протянул ей толстый магловский блокнот в кожаной обложке. Это были мои личные, идеально структурированные конспекты по зельеварению за первые четыре курса, исписанные моим мелким, четким почерком.

Марта растерянно посмотрела на блокнот в своих руках, затем на шоколад.

— Гилл... ты уже сполна расплатился за эту книгу. Той первой лекцией и таблицей. И еще... шоколадка. Больше ничего не нужно, правда, — она смущенно попыталась вернуть мне конспекты.

Я мягко, но непреклонно отвел ее руку.

— Я сам хочу тебе помочь, Марта. Это не оплата за риск. Просто дружеский жест. Мы ведь друзья?

Я действительно, совершенно искренне хотел с ней подружиться. В стенах Хогвартса, где каждый преследовал свои цели, Марта оставалась невероятно теплой и светлой. Как бы нелепо это ни звучало, но моя интуиция настойчиво твердила, что ей можно доверять безоговорочно.

Ее глаза подозрительно заблестели, она крепко, обеими руками прижала мои конспекты к груди.

— Спасибо. Да... мы друзья, — ее голос дрогнул от искренней радости.

— Тогда зови меня Элише, мне так гораздо привычнее, — улыбнулся я.

— Хорошо, Элише, — она шмыгнула носом, а затем вдруг хитро прищурилась, оглядывая меня с ног до головы. — Точнее... Лис.

— Лис? — я удивленно вскинул бровь.

— Маленький, хитрый полярный Лис, — со смехом пояснила она, указывая взглядом на мои платиновые волосы.

— Эй, я не Лис! — притворно возмутился я, слегка, по-дружески пихнув локтем в бок старшекурсницу, которая, впрочем, была ненамного выше меня.

Марта со звонким, заливистым хохотом отскочила в сторону и, выбегая из пустого класса в коридор, дразняще протянула:

— Лиииис! Ха-ха-ха!

Я смотрел ей вслед, прижимая к груди завернутый в желто-черный шарф трактат, и понимал, что в этом суровом замке у меня появился еще один друг.