Гетерохромия судьбы

Северус Снейп

Подземелья Слизерина встретили меня привычным, густым запахом озерной сырости и старого камня. Я шел по тускло освещенному коридору, чувствуя приятную, вселяющую уверенность тяжесть нового набора инструментов в наплечной сумке.

Я раз за разом вспоминал момент, как именно мне подарили этот набор, не дожидаясь официальной даты моего дня рождения. Глаза Элише горели такой неподдельной радостью, когда я открывал сверток, словно это не я получал дорогую вещь, а он сам. Эстель и Давид, стоя позади, только по-доброму посмеивались над его нетерпеливым ребячеством.

Сколько себя помню, Элише всегда стремился подарить мне на день рождения что-то особенное, что-то, что вытаскивало меня из мрака Коукворта. Сначала это была та самая книга, с которой, по сути, и началось наше настоящее знакомство. Herbalist. Только не тот потрепанный томик мистера Гринберга, а новое издание. Вторым значимым подарком стала медная цепочка-браслет, которую я порвал во время очередной жестокой уличной драки с бандой Питера. Потом были другие книги, блокноты для моих записей, и, конечно же, самый потрясающий, врезавшийся в сердце подарок на мое десятилетие. Серебряный медальон. Я до сих пор носил его на груди, не снимая даже в душе.

Но в этом году всё должно было измениться. Я наконец-то смогу тоже подарить ему по-настоящему памятный подарок на его странный день рождения, который бывает раз в четыре года. Теперь он не сможет отмахнуться своей привычной шуткой о том, что этого дня в календаре нет. Благодаря заказам Малфоя у меня наконец-то появились собственные, честно заработанные деньги. Подарок, тщательно выбранный и купленный в нашу последнюю поездку в магловский Лондон с семьей Элише, уже надежно лежал на самом дне моего сундука. Я безумно надеялся, что он ему понравится.

Первый урок зельеварения в новом семестре начался с варки сложного, многокомпонентного Укрепляющего раствора. Профессор Слизнорт, как обычно, распинался у доски, жонглируя терминами, а гриффиндорцы на задних партах злобно перешептывались, бросая на меня полные бессильного раздражения взгляды. Мародеры явно не забыли наше последнее столкновение в этом же классе до Рождества, но нападать в открытую при декане пока не решались.

Я плавно, наслаждаясь моментом, достал свой новый футляр. Когда я откинул крышку, безупречно заточенные серебряные лезвия хищно блеснули в зеленоватом свете настенных факелов. Сидевший за соседним столом Эйвери-младший, обычно не обращавший на меня внимания, скосил глаза и тихо, уважительно присвистнул.

— Индивидуальные инструменты на заказ? — шепнул он, не отрываясь от помешивания своего котла. — Слишком дорогое удовольствие для первокурсника, Снейп.

— Инвестиции в качество, Эйвери, — сухо ответил я, доставая тонкий нож для нарезки.

Его рукоять легла в ладонь так идеально, словно была отлита специально под мою руку. Металл словно тихо пел, соприкасаясь с жесткими, неподатливыми кореньями. Срез получался не просто ровным — он был полупрозрачным, совершенным, высвобождая максимум полезных свойств. Я ушел в работу с головой, отключаясь от шепотков и смешков. Я погрузился в то самое гипнотическое, глубокое трансовое состояние, в котором магия сама вела мои руки, точно зная, когда убавить огонь, а когда добавить щепотку порошка.

Когда Укрепляющий раствор в моем котле приобрел эталонный, густой изумрудный цвет и начал выпускать правильный серебристый пар, Слизнорт всплеснул пухлыми руками так громко, что пара нервных гриффиндорцев на заднем ряду вздрогнула и выронила ножи.

— Поразительно! Просто превосходно! Десять баллов Слизерину! — пробасил декан, нависая над моим столом. — Мой мальчик, да у вас настоящий, редчайший дар!

Я сдержанно, вежливо кивнул профессору, не позволяя лицу дрогнуть, но внутри не почувствовал ничего, кроме холодного удовлетворения.

После урока, когда все начали шумно собирать сумки, я краем глаза заметил движение. Джеймс Поттер, проходя мимо по узкому проходу, намеренно резко дернул плечом в сторону моего стола, пытаясь «случайно» опрокинуть мой остывающий котел с идеальным зельем.

Моя рука метнулась вперед быстрее, чем он успел отдернуть свою. Я стальной хваткой перехватил его за запястье в воздухе, намертво блокируя движение.

Джеймс дернулся от неожиданности, его карие глаза под стеклами очков вспыхнули яростью.

— Убери свои грязные грабли, Нюниус, — прошипел он сквозь зубы, но вырваться из моего захвата не смог.

— Ты ведешь себя как тролль в посудной лавке, Поттер, — мой голос был ледяным, лишенным всякого страха. — В следующий раз, когда решишь испортить чужую работу, убедись, что твоя палочка находится к тебе ближе, чем моя реакция.

Я с нескрываемой брезгливостью оттолкнул его руку, словно испачкался. Сириус Блэк тут же шагнул вперед, угрожающе сжимая кулаки. Но в этот момент прямо за моей спиной, тяжело скрипнув стулом, встал из-за своего стола грузный Малсибер, а Пьюси, стоящий сбоку, небрежно, но вполне однозначно достал из рукава палочку, поигрывая ей в пальцах.

Мародеры замерли, оценивая расстановку сил. Они обменялись злыми, полными обещаний взглядами и, не сказав ни слова, отступили к дверям.

Я же спокойно закинул сумку на плечо и вышел из класса, физически чувствуя, как по венам течет чистый, пьянящий триумф. Но даже это сладкое чувство власти не могло сравниться с тем чувством абсолютного спокойствия, которое я испытывал, поднимаясь по вечерам на восьмой этаж, в Выручай-комнату, где среди древних книг и кипящих котлов меня ждал Элише.

За высокими, узкими окнами библиотеки Хогвартса бесновался колючий февральский ветер, со злобой швыряя в мутные витражные стекла пригоршни мокрого снега. Зима в Шотландии отступала неохотно, огрызаясь промозглой, пробирающей до костей сыростью, от которой не спасали даже толстые форменные мантии. Но здесь, в самом дальнем, отгороженном от остального мира закутке за секцией продвинутой Травологии, царила своя, особенная аура. Воздух казался густым, сухим и тяжелым; он был насквозь пропитан удушливым, сладковатым запахом старинного пергамента, рассыхающегося книжного клея и въевшейся в дубовые полки вековой магии.

Северус сидел за исцарапанным поколениями студентов столом, низко склонившись над длинным свитком. Его тонкие пальцы, испачканные в чернилах, методично выводили сложные формулы совместимости зелий.

Напротив него сидел Элише. В последнее время Северус начал замечать в друге неуловимые перемены. Привычное спокойствие, которое всегда  отличало Гилла от остальных первокурсников, сейчас то и дело давало трещины, сквозь которые прорывалась колючая энергия. Элише то раздраженно, с силой тер переносицу, словно пытаясь вдавить усталость обратно в череп, то вдруг начинал нервно, в рваном ритме отбивать пальцами дробь по столешнице.

Сейчас он читал очередную тяжеловесную книгу. Его разноцветные глаза — один пронзительно-синий, другой золотой — лихорадочно скользили по строкам. Он хмурился, раздраженно откидывая отросшую светлую челку, назойливо лезущую в глаза. Северус, не прерывая работы, краем глаза наблюдал за ним, чувствуя странное, успокаивающее чувство. Элише был живым: он тоже злился на слишком витиеватые тексты, он тоже выматывался, но именно рядом с ним Снейп всегда чувствовал себя на своем месте. Надежно и привычно.

Эту хрупкую, сосредоточенную тишину безжалостно разрушили шаги. Быстрые, звонкие, совершенно не заботящиеся о строгих правилах библиотеки. Запах старых книг внезапно перебился резким ароматом цветочного шампуня и морозного холода с улицы.

Лили Эванс вынырнула из-за массивного стеллажа, словно яркая, кричащая вспышка в этом сером полумраке. Ее густые рыжие волосы растрепались от ветра, на бледных щеках горел морозный румянец, зеленые глаза блестели от какого-то внутреннего, суетливого возбуждения, а на рукаве мантии виднелось свежее чернильное пятно.

Едва Лили приблизилась к столу, Элише болезненно поморщился, словно от скрежета металла по стеклу. Шумное вторжение Лили мгновенно разбило его выверенную концентрацию. Он шумно, совершенно не скрывая раздражения, выдохнул сквозь стиснутые зубы и с неожиданно резким, громким хлопком закрыл свой фолиант. Поднявшееся облачко вековой пыли заискрилось в тусклом свете.

В этот раз он не стал притворяться и выстраивать вокруг себя фасад из ледяного равнодушия. В его позе читалась открытая усталость и досада человека, чью сложную мысль только что грубо, без спроса оборвали на полуслове. Он потер уставшие глаза, небрежно сгреб свои свитки в кучу, даже не пытаясь их аккуратно сложить, и поднялся, отодвинув стул с неприятным, режущим слух скрежетом.

— Оставляю вас, — бросил Элише. Голос прозвучал хрипловато, с едва сдерживаемым напряжением. Он бросил на Северуса короткий, выразительный взгляд, в котором отчетливо читалось: «Я не могу сейчас это выносить», и, демонстративно проигнорировав Лили, быстро зашагал прочь, растворившись в тенях книжных рядов.

Лили проводила его спину напряженным, глубоко уязвленным взглядом. Ее плечи слегка опустились, а радостное возбуждение на лице мгновенно потухло, уступив место жгучей детской обиде. Но стоило ей повернуться к Северусу, как на ее лице тут же расцвела виноватая, но привычно теплая, располагающая улыбка. Она плюхнулась на соседний стул, принеся с собой запах влажной шерсти и тающего снега.

— Привет, Сев, — выдохнула она, бесцеремонно придвигаясь ближе, привычно вторгаясь в его крошечное личное пространство. — Слушай, то зелье, что ты подарил мне на день рождения... Это просто чудо! Девочки в нашей спальне были в таком восторге!

Северус почувствовал, как внутри, где-то под ребрами, разливается предательское тепло, хотя его лицо осталось маской невозмутимости. Тридцатого января, на ее двенадцатилетие, он вручил ей небольшой флакон — Зелье Радужного Смеха. Вообще-то, он изначально пытался выполнить сложнейшую модификацию стандартного Путающего зелья, добавив очищенный экстракт алихоции, но реакция в котле пошла непредсказуемо. Результат оказался забавной аномалией: выпивший начинал искренне, беззаботно смеяться, выдыхая переливающиеся, плотные мыльные пузыри, которые не лопались минут пять. Для Слизерина это был жалкий провал, но для гриффиндорской девичьей спальни — настоящий фурор.

— Мэри вчера выпила последнюю каплю, и мы до полуночи, как сумасшедшие, ловили эти пузыри по всей комнате! — Лили засмеялась, искренне наслаждаясь воспоминанием. — Сев, ты не мог бы сварить нам еще? Или, может, просто дашь мне рецепт, и я попробую сама?

Вдруг она замялась. Ее смех резко оборвался, словно наткнувшись на невидимую стену. Лили виновато опустила глаза, нервно теребя пальцами край своей мантии. Теплота в ее голосе сменилась тягучей, липкой неловкостью.

— И... Сев, прости меня еще раз, — тихо проговорила она, не решаясь поднять взгляд. — За то, что я... ну, забыла про твой день рождения. Я правда не специально! У меня были такие проблемы с профессором МакГонагалл из-за того дурацкого эссе по Трансфигурации. Представляешь, она заставила меня переписывать его трижды! А еще эти постоянные письма от родителей насчет Туни из дома... В общем, всё просто навалилось в один момент, и я совершенно забыла.

Северус смотрел на ее опущенную макушку, на яркие рыжие пряди. В груди, там, где только что было тепло, шевельнулась неприятная, холодная, царапающая обида. Но он быстро и безжалостно затолкал это чувство поглубже.

Ему было неприятно тогда, девятого января, когда весь день прошел, а от Лили не было ни единого слова, ни записки, ни взгляда. Но сейчас, глядя на ее виноватое лицо, он убеждал себя, что понимает ее. Они дружили с ней не так давно, как с Элише. Она действительно, в круговерти всех этих гриффиндорских драм и навалившихся проблем с сестрой, могла просто по-человечески забыть. В этом не было ничего страшного, правда? Такое бывает со всеми. Он снова, в который раз, начал внутренне выстраивать для нее оправдания.

— Ничего страшного, Лили, — его голос прозвучал ровно и мягко, выдавая лишь тщательно скрываемую усталость. — У всех бывают завалы с учебой. Не стоит делать из этого проблему. Это всего лишь обычный день в календаре.

Лили с видимым облегчением, слишком поспешно выдохнула и снова подняла на него сияющие, полные благодарности зеленые глаза. Инцидент был исчерпан. Но затем ее взгляд снова скользнул на пустой стул напротив, и светлые черты лица исказила гримаса непонимания и неприязни.

— Как ты вообще можешь с ним до сих пор дружить? — пробормотала она, нервно, с нескрываемым раздражением сминая край чужого пергамента на столе. — Он всегда такой? Он ведет себя так, будто он... будто он взрослый профессор, а мы просто глупые, несмышленые дети, что путаются у него под ногами со своими мелкими проблемами! И он так ни разу и не извинился за те ужасные, жестокие слова в поезде!

Северус внутренне подобрался. Сцена в Хогвартс-экспрессе до сих пор стояла перед его глазами так ясно, будто это было вчера. Элише тогда, не повышая голоса, высказал Лили жесткую, точную правду о ее сестре. Он безжалостно, не заботясь о ее чувствах, развеял наивные иллюзии Лили, вырвав ее слепую надежду на скорое перемирие с Петунией прямо с корнем.

— Он наговорил тогда столько гадостей! — Лили повысила голос, совершенно забыв о строгих правилах мадам Пинс, но тут же, испуганно спохватившись, понизила голос до сердитого, яростного шепота. — Помнишь, он сказал, что Туни теперь ненавидит меня из-за моей магии? Это неправда! Она просто... она просто сильно обижена. Завидует немного, да, это понятно, но мы же родные сестры! Она остынет, вот увидишь. Летом я приеду, и мы обязательно помиримся, все будет точно как раньше.

Северус молча смотрел на то, как Лили с отчаянным, слепым упрямством убеждает саму себя в невозможной сказке. В ее глазах блестели слезы панического отрицания реальности.

Он до сих пор прекрасно помнил, как тогда, в поезде, еле догнав ее после побега из купе, утешал ее больше получаса, а она не могла остановиться, размазывая слезы по щекам. Но, слушая тогда холодные слова Элише, то, как он пугающе точно и логично описал, что именно могла чувствовать Петуния, лишенная магии, Северус почувствовал болезненный укол совести. Сейчас, глядя на Лили, он вспомнил искаженное злобой и обидой лицо Петунии тем летним днем. Вспомнил ее глаза, блестящие от непролитых слез, и то самое, брошенное как камень слово — «ненормальная», — которое ударило Лили наотмашь. Элише был прав.

— Знаешь, Лили... — Северус тяжело сглотнул, осторожно подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. Он смотрел не на нее, а на свою плотно закрытую чернильницу. — То, что говорил тогда Элише... возможно, он был отчасти прав.

Лили замерла, словно на нее разом вылили ушат ледяной воды из глубин Черного озера.

— Что? — едва слышно, с абсолютным недоверием переспросила она.

— Мы... мы ведь тоже поступили тогда не очень хорошо по отношению к Петунии, — тихо, но твердо продолжил Снейп, заставляя себя поднять голову и посмотреть прямо в ее расширенные от шока зеленые глаза. — Я слушал, как ты со смехом читала ее личное, тайное письмо. И я смеялся вместе с тобой. И ты... ты тоже отдалилась от нее слишком резко, опьяненная новым миром. Люди редко прощают то, что заставляет их чувствовать себя уязвленными и неполноценными, Лили. Элише просто озвучил то, что было на самом деле. Да, резко. Да, больно. Но это факты.

Лили вспыхнула. Ее бледная кожа покрылась некрасивыми красными пятнами негодования, а губы сжались в упрямую, тонкую линию. Она ожидала от Северуса привычного утешения, безусловной поддержки ее словам, а вместо этого получила от него осуждающие слова и подтверждение правоты этого невыносимого Гилла.

Она надулась, демонстративно скрестив руки на груди, и отвернулась к пыльным стеллажам, всем своим видом изображая обиду. Секунды тянулись в тяжелом, удушливом молчании. Северус уже готов был пойти на попятную, лишь бы Лили снова не расплакалась, как тогда в поезде.

Но Лили вдруг резко тряхнула головой, отбрасывая мешающую рыжую прядь.

— Ладно. Не хочу больше об этом говорить, — безапелляционно заявила она. Ее голос мелко дрожал от сдерживаемых слез, но она быстро и неуклюже сменила тему, трусливо сбегая от болезненной правды, которую отказывалась принимать. — Но все-таки Элише просто злой и высокомерный. Так что насчет зелья, Сев? Ты сможешь сварить его нам к выходным?

Северус мысленно, с оттенком горького разочарования, выдохнул. Гроза миновала, Лили предпочла закрыть глаза, хотя напряжение осталось висеть в воздухе.

Он начал быстро прикидывать в уме свое плотное расписание. Сегодня ночью нужно подготовить сложную основу для модифицированного зелья памяти. Завтра — сварить Умиротворяющий бальзам. У него были четкие, не терпящие отлагательств обязательства. Это были новые заказы, которые приносили полновесные серебряные сикли и золотые галеоны. Люциус Малфой не терпел задержек, да и сам Северус не любил нарушать данное слово — в Слизерине репутация стоила дороже золота. Зелья должны быть готовы в срок. Или раньше, но никак не с задержкой.

Он не мог рассказать Лили о Малфое, о том, как он зарабатывает свои деньги. Она бы никогда этого не поняла. Для нее зельеварение было просто веселой забавой на уроках добродушного Слизнорта, чудом, рождающим радужные пузыри для развлечения подружек. Для Северуса оно становилось тяжелым ремеслом и единственным проверенным способом выжить и чего-то достичь.

— Оно будет готово в понедельник или, в крайнем случае, во вторник, Лили, — ответил он, методично собирая свои записи в стопку. — Быстрее никак не получится.

— Почему? — она искренне удивленно моргнула. — Разве это так сложно для тебя? Ты же лучший на курсе!

— У меня... есть дела. Дополнительные занятия, — уклончиво ответил Северус, отводя потемневший взгляд. — Я принесу его тебе, как только оно настоится.

Лили просияла, с поразительной легкостью стирая из памяти все недавние обиды и неприятный разговор, и порывисто, горячо сжала его холодные, испачканные чернилами пальцы.

— Спасибо, Сев! Ты самый лучший друг!

Когда она, словно беззаботная, яркая птичка, упорхнула из библиотеки, оставив после себя лишь легкий, постепенно растворяющийся в запахе пыли цветочный шлейф, Северус остался сидеть в оглушающей тишине.

Он медленно перевел взгляд на стул, где недавно сидел Элише, а потом посмотрел на место, которое только что освободила Лили. Две совершенно разные, параллельные и не пересекающиеся вселенные. И он, Северус Снейп, застрял ровно посередине, разрываемый между двух огней.

В голове непрошеной, ядовитой змеей метнулась мысль о том, что Элише, несмотря на всю свою занятость, никогда не забывал ни единой детали их уговоров. Лили же забыла о его дне рождения из-за обычного эссе по Трансфигурации.

Северус резко, почти болезненно мотнул головой, стараясь вытряхнуть, с корнем вырвать такие эгоистичные мысли. Он не имел права их сравнивать. Они просто... разные.

Он тяжело, надсадно вздохнул, придвинул к себе чистый пергамент и снова с головой погрузился в холодные, бесстрастные расчеты для зелий, где всё было предсказуемо, где всё подчинялось строгим, непоколебимым правилам.

Элише Гилл

Уроки быстро вошли в свою привычную, монотонную колею. Я продолжал по ночам, штудировать кровавую работу Галена Мракса. Я ловил себя на страшной мысли: я уже не так сильно и остро реагировал на все те изуверские зверства, что были в красках описаны на этих страницах. Психика человека — пугающе гибкая вещь, она быстро адаптируется к любому ужасу. Я искренне надеялся, что дело именно в защитных механизмах мозга, а не в том, что я просто начал черстветь, безвозвратно теряя свою человечность и способность к состраданию.

Я уже выписал всю базовую информацию, разложил по полочкам и схемам все описанные проклятия и маниакально пытался составить к ним рабочие контрзаклятия. Я читал сноски, искал дополнительную литературу в библиотеке в надежде понять самую суть материи и снова попытаться поговорить с портретом магистра фон Кролла. И наконец, к середине промозглого февраля, я смог собрать свои теории воедино. Решительно сжав кулаки, я поднялся в тупик на четвертом этаже прямо перед ужином.

Я стоял в пустом, пыльном коридоре. Факелы на стенах горели неровно, потрескивая и отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменный пол. Магистр фон Кролл «спал» в своем нарисованном кресле, привычно скрестив длинные, неестественно бледные руки на груди.

— Добрый вечер, магистр, — мой голос эхом нарушил звенящую тишину тупика.

Лекарь нехотя приоткрыл один водянисто-серый, проницательный глаз.

— Ты вернулся. И что ты мне скажешь на этот раз, мальчишка? Процитируешь тринадцатую главу наизусть, надеясь меня впечатлить?

Я сделал смелый шаг вперед, подходя к самой раме портрета.

— Вы сказали, что мои знания мертвы, магистр. Вы ошиблись, — я смотрел прямо в его блеклые, старческие зрачки, не отводя взгляда. — Гален Мракс пытал людей, чтобы найти предел растяжимости магии плоти. Но его метод был изначально ущербен. Он работал с чужой болью. А чужая боль — это лишь внешний фактор. Это стороннее наблюдение, а не проживание процесса.

Кролл медленно открыл второй глаз, его спина оторвалась от спинки кресла, и он подался вперед. В его холодном взгляде мелькнуло что-то очень похожее на искренний, профессиональный интерес.

— Продолжай.

— Если вы хотите запустить регенерацию мертвой или уничтоженной ткани, — я непроизвольно понизил голос, почти выплевывая слова, заново вспоминая свои тошнотворные ощущения от прочтения жуткой книги, — вы не должны просто направлять поток маны в разрыв, как воду в трубу. Вы должны заставить саму плоть поверить, что она всё еще жива. Это не механическая хирургия и не банальная химерология. Это абсолютное подчинение материи духу. Чтобы заставить разорванные магические сосуды срастись, маг-целитель должен пропустить мощнейший импульс собственной боли через заклинание. Стать живым мостом между жизнью пациента и подступающей смертью. Мракс был просто гениальным мясником, упивающимся чужими криками. Он не искал исцеления. Он искал власть над смертью через страх.

В тупике повисла мертвая, осязаемая тишина. Магистр фон Кролл смотрел на меня долго, тяжело, оценивающе. Его тонкие, аристократичные пальцы начали нервно поглаживать нарисованный скальпель.

Вдруг его тонкие губы изогнулись в подобии жутковатой улыбки.

— Хорошо, мальчишка. На этот раз мне почти понравился твой ответ. В тебе все-таки есть крошечная искра истинного понимания, — голос портрета скрипел, как старый пергамент. — Теперь прочти книгу «Магия крови: от исцеления до проклятий», написанную одним далеким предком семейства Блэк. Она тоже находится в Запретной секции. И приходи ко мне, как только поймешь её суть.

— Благодарю вас, магистр, — тихо сказал я, почтительно склонив голову и отступая на шаг от картины.

— Буду ждать тебя, мальчик с глазами химеры, — бросил мне вслед фон Кролл, снова откидываясь в кресло и закрывая глаза. — Смотри, не разочаруй меня. Твой разум слишком интересен, чтобы сломаться на полпути.

Я шел по тихим коридорам к Большому залу, не замечая ни доспехов, ни снующих мимо привидений. Он выслушал меня. Он принял мою теорию и, похоже, был готов снова начать диалог и обучение. Посмотрим, на сколько хватит нашего взаимного терпения на эту игру.