Часть 46
Элише Гилл
Густой, промозглый туман плотным саваном окутывал платформу станции Хогсмид, когда «Хогвартс-экспресс» с тяжелым, металлическим вздохом выпустил в морозный воздух последние клубы пара. Вечер был по-шотландски суровым, пробирающим до самых костей, но пестрая толпа студентов, с шумом высыпавшая из вагонов, казалась совершенно невосприимчивой к холоду. Воздух вокруг звенел от смеха, радостных криков встретившихся после каникул друзей и строгой переклички старост.
Пройдя сквозь эту суетящуюся, пульсирующую жизнью толпу, мы с Северусом вышли к веренице черных школьных карет. Большинство учеников бездумно забирались внутрь, абсолютно уверенные, что экипажи движутся сами по себе, повинуясь какой-то изящной, невидимой школьной магии. Но я, остановившись в паре шагов от деревянной подножки, замер, словно наткнувшись на невидимую стену.
Я видел их.
Магическая Британия еще не погрузилась в кровавую пучину надвигающейся войны, и здесь, среди беззаботных смеющихся подростков, лишь единицы могли разглядеть истинную тягловую силу Хогвартса. В глубине души, пока мы ехали в теплой тишине купе, я искренне сомневался, что смогу увидеть этих магических лошадей. Ведь в этой жизни, в этом теле, я еще не сталкивался со смертью лицом к лицу. Но, видимо, законы магии смотрели гораздо глубже физической оболочки. Опыт потери, сам факт мучительного перехода за черту был отпечатан не на сетчатке моих глаз, а на самой душе. И моя душа помнила всё слишком хорошо.
Фестралы были чудовищно, пугающе худы. Черная, плотная шкура туго обтягивала угловатый скелет, создавая жуткую, неестественную иллюзию, будто под ней совершенно нет мышечной ткани — одни лишь кости да сухожилия. Повинуясь странному, почти гипнотическому порыву, я сделал шаг вперед, отделяясь от потока студентов, и медленно протянул руку. Мои пальцы легко коснулись шеи ближайшего животного.
Ощущение оказалось неожиданным. Шерсть под моими пальцами была не жесткой, как можно было бы предположить по их кошмарному виду, а удивительно бархатистой и гладкой — точь-в-точь как у летучих мышей, которых когда-то давно, еще в прошлой жизни, мы с другими детьми ловили на пыльных чердаках в моем безвозвратно ушедшем детстве. Огромные, кожистые крылья, сложенные вдоль костлявых боков фестрала, только усиливали это сходство. Видимо, в магическом мире эволюция пошла по своему, весьма причудливому и мрачному пути.
Почувствовав прикосновение, фестрал медленно повернул ко мне свою драконоподобную морду. Его глаза были абсолютно, непроницаемо белыми, лишенными зрачков или радужки. Как-будто сама смерть смотрела на меня в упор, но, как ни странно, я не почувствовал ни леденящего страха, ни инстинктивного отвращения. Рядом с этими существами разливалась густая, первобытная аура абсолютного, вечного спокойствия. Они принимали неизбежное как данность. И я, мягко поглаживая бархатную черную шею, на мгновение разделил с ними это молчаливое умиротворение.
— Ты их видишь?
Тихий, но острый, как бритва, голос Северуса разрушил мое оцепенение. Я повернул голову. Снейп стоял в шаге от меня, его темные глаза цепко изучали мою руку, которая для всех остальных студентов, включая самого Северуса, сейчас покоилась на пустоте.
— Да. Ты, как я понимаю, не видишь? — спокойно констатировал я факт, убирая руку в карман мантии, прежде чем запрыгнуть в карету.
Северус сел напротив, плотно прикрыв за нами дверцу.
— Мне еще не приходилось видеть смерть своими глазами, — медленно произнес он, и в его голосе проскользнула мрачная, чисто слизеринская расчетливость. — Вопрос в другом, Элише. Где видел смерть ты?
Его взгляд буквально сверлил меня. И в этот момент я мысленно выругался. Что, Мерлин побери, потянуло меня тянуть руки к невидимым лошадям прямо на глазах у Снейпа? Я забыл, насколько пугающе был его ум. Он знал меня с четырех лет. До этого я с самого рождения жил в доме напротив его дома. В моей спокойной, размеренной жизни просто не было места ни для каких смертей, и Северус прекрасно это знал.
— Не помню... может, совсем маленьким, — я слегка замялся, отводя взгляд к заиндевевшему окну, за которым проносились темные силуэты деревьев. Ложь получилась неубедительной, скомканной.
Повисла тяжелая, густая пауза. Я ждал допроса. Ждал, что он начнет давить, сопоставляя нестыковки в моем рассказе. Но Северус лишь долго, немигающе смотрел на меня, а затем чуть заметно кивнул.
— Ммм... понятно, — тихо отозвался он.
И всё. Больше ни одного вопроса. Как и всегда, Северус проявил поразительную, почти болезненную тактичность по отношению ко мне. Он понимал: если бы я мог, я бы рассказал ему всё сам. А если я скрываю — значит, на то есть причины, которые он уважает. Это молчаливое принятие резануло меня по сердцу сильнее любых расспросов. Дальнейший путь до замка мы проделали в комфортной, полной невысказанного доверия тишине.
Замок встретил нас оглушающим теплом и радостным, вибрирующим гулом Большого зала. Тысячи парящих под заколдованным потолком свечей заливали помещение мягким золотым светом, отражаясь в начищенных кубках и тарелках. После колючего холода улицы запахи жареного мяса, запеченных овощей, свежеиспеченного хлеба и корицы казались почти осязаемыми, заставляя желудок сжаться от предвкушения. В дверях зала мы с Северусом лишь обменялись короткими, понимающими взглядами и молча разошлись каждый к своему столу.
Я привычно прошел к столу Ревенкло, по пути вежливо кивая немногочисленным знакомым, и опустился на дубовую скамью рядом с Шоном. Мой сосед по комнате выглядел откровенно помятым, словно эти две недели праздников вытянули из него больше жизненных сил, чем все изматывающие проверочные работы перед каникулами вместе взятые.
— Как каникулы, Гилл? — спросил он с ходу, без лишних приветствий и прелюдий, мрачно накладывая себе внушительную порцию картофельного пюре с подливкой. За полгода учебы я уже привык к его прямолинейной манере общения.
— Спасибо, отлично. Тихо и продуктивно. А как прошли твои, Шон? — поинтересовался я поддерживая необходимый ритуал светской беседы.
Шон страдальчески закатил глаза к сияющему звездами потолку и тяжело, со свистом выдохнул, откладывая вилку.
— Всё так же, — в его голосе звучала неподдельная, выстраданная скорбь. — Приехало, наверное, не меньше тысячи родственников со всей страны. А потом мы, в свою очередь, отправились с ответными визитами к такому же количеству людей. Вот скажи мне, Элише: в чем смысл?
Он подался вперед, чуть не опрокинув свой кубок.
— Они нас навестили, мы поговорили абсолютно ни о чем, поели, а почти на следующий день мы тащимся уже к ним в гости! В чем суть этого круговорота? Ведь ничего принципиально нового не могло произойти в наших скучных жизнях за те жалкие пару дней, что мы не виделись! Но каждый Мерлинов год происходит одно и то же.
Я не смог сдержать легкой, понимающей полуулыбки, глядя на его искреннее возмущение.
— Сочувствую. Хотя, с другой стороны, это ведь может быть весело, когда у тебя такая огромная, сплоченная семья? Большой дом, шум, суета, горы подарков... Или нет? Не мне судить, конечно, но по твоему трагичному монологу могу сделать вывод, что для тебя это была смертная скука. С твоим-то антисоциальным настроем любые масштабные посиделки покажутся изощренной пыткой Инквизиции.
— Вот-вот! — Шон активно закивал, обрадованный тем, что его наконец-то поняли. — Мать прекрасно знает, что я далеко не душа компании и у меня вообще проблемы с поддержанием пустых разговоров о погоде и другой чепухе, но каждый год упрямо тащит меня и к многочисленным магловским кузенам, и к магическим тетушкам. Сплошной стресс для нервной системы.
Он на секунду замолчал, а затем его лицо вдруг просветлело, словно из-за тяжелых туч вышло яркое солнце.
— Но была и одна радость! В этом году рождественская ярмарка в Дублине была просто фантастической. Они превзошли сами себя, Элише! Столько деревянных киосков с уличной едой... кажется, раза в два больше, чем в прошлом году. А какие там были горячие пироги с почками и яблочным сидром! Просто язык можно проглотить!
Слушая, как Шон с искрящимся воодушевлением описывает гастрономические изыски Ирландии, я окончательно расслабился. За неспешными, комфортными разговорами первый вечер после возвращения пролетел незаметно.
Лишь глубокой ночью, когда Башня Ревенкло погрузилась в сонную тишину, а я лежал в своей прохладной кровати за плотно задернутым тяжелым синим пологом, мой разум наконец-то смог вернуться к тому, что подспудно тревожило меня еще с самой поездки в поезде.
Я лежал на спине, бесцельно глядя в темную ткань балдахина, и методично пытался проанализировать свою реакцию на рассказ Лили Эванс. Моя реакция на ее слова была слишком острой. Слишком злой и нетипичной для меня.
Я никогда не питал никаких теплых чувств к Петунии Эванс. Да, возможно, где-то глубоко внутри она была любящей дочерью и заботливой сестрой, отчаянно пытающейся соответствовать ожиданиям своих родителей. Но меня всегда до зубовного скрежета бесил ее стереотипный, зашоренный взгляд на мир. Ее агрессивная узколобость и раздражающая привычка бездумно повторять то, что говорят «приличные взрослые», словно это было истиной в последней инстанции.
Но сегодня, слушая, как Лили с обидой и скрытым чувством превосходства рассказывает о сестре, я почувствовал нечто иное. Это не было банальной жалостью к девочке-подростку, оставленной за бортом волшебной сказки, или абстрактным огорчением из-за несправедливости мира. Это было... глухое, болезненное, клокочущее отторжение.
Я просто физически не понимал Лили. Как она могла так поступать? Как можно с такой легкостью, с таким неосознанным, жестоким детским высокомерием обесценивать связь со своей родной кровью?
Мой разум невольно провел параллель, вытащив из самых глубоких, охраняемых тайников памяти образ из прошлой жизни. Настенька. Моя младшая сестра. Сравнивая мое бережное, трепетное отношение к ней и то, как Лили легко, словно старую игрушку, отбрасывала нити, связывающие ее с Петунией, я испытывал жесткий когнитивный диссонанс. Как можно унизить и оттолкнуть ту, что спала с тобой в одной комнате, кто делил с тобой секреты с первых дней жизни? Да, психологи всегда советуют никогда не проецировать свой личный опыт на других людей, но я просто не мог представить себе подобную ситуацию с Настей. Это казалось кощунством.
Возможно, дело было в том, что разница в возрасте у нас с сестрой была куда более ощутимой, чем у почти погодок Эванс, и я изначально относился к ней с покровительственной нежностью?
Или... я с силой потер лицо руками, прогоняя наваждение. Или во всем виновата банальная физиология моего нового тела? Мне скоро двенадцать. Пубертат уже не за горами. Период, когда гормональный фон начинает напоминать нестабильное, бурлящее зелье, готовое в любой момент взорвать котел. Мальчики-подростки часто реагируют на несправедливость куда более бурно, радикально и бескомпромиссно, чем девочки-подростки или взрослые.
Я лежал, вслушиваясь в мерное, успокаивающее сопение Шона на соседней кровати, и не мог найти точного ответа. Что сейчас происходило в моей голове? Были ли эти глубокие, обжигающие эмоции следствием моей прожитой жизни, которая на собственном горьком опыте познала истинную цену семье и бескорыстной любви? Или это просто бушевал юношеский максимализм моего почти двенадцатилетнего тела, искажающий восприятие чужого, по сути, семейного конфликта?
Так и не придя к однозначному выводу, измотанный собственным анализом, я медленно провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон.