Гетерохромия судьбы

Элише Гилл

Каникулы потекли плавно и неспешно, словно густой, засахаренный мед. Мы спали до обеда, жадно отъедаясь после школьных трапез и снимая накопившееся нервное напряжение первых месяцев в Хогвартсе. Днем мы пропадали в подвале, обкатывая новую лабораторию и варя заказанные зелья, а по вечерам сидели в гостиной у камина. Мама делала наброски углем в альбоме или читала романы, Давид, нахмурив лоб, просматривал экономические сводки в «Ежедневном пророке» и магловских финансовых газетах, а мы с Северусом, уютно устроившись на пушистом ковре прямо на полу, делали домашние задания, тихо переговариваясь.

Это была идиллия. Светлая, теплая и безопасная.

Но по ночам, когда дом погружался в сонную тишину, я спускался в нашу новую лабораторию. Я запирал тяжелую дубовую дверь, накладывал заглушающие чары и доставал из недр своего сундука фолиант Галена Мракса — книгу, буквально созданную нашей с Северусом магией.

Несмотря на умиротворяющую атмосферу дома, содержание проклятой книги не стало менее пугающим. Тьма, запертая в этих древних страницах, казалась еще более чудовищной и противоестественной именно здесь, на фоне домашнего уюта. Я продолжал методично изучать пределы человеческой боли, скрупулезно, до рези в глазах переводя описания древних, изуверских пыток в сложные формулы регенерации клеток и теоретические схемы сращивания порванных магических каналов. Иногда, после особо тяжелых и кровавых глав, изобилующих подробностями экспериментов, меня пробирала крупная, неудержимая дрожь. Я садился прямо на холодный каменный пол лаборатории, крепко обхватив колени руками, закрывал глаза и пытался очистить разум от пульсирующих образов истерзанной плоти.

В такие моменты дверь лаборатории тихо, без единого скрипа приоткрывалась. Северус никогда не спрашивал: «Как ты?». Он просто приносил две большие кружки горячего, исходящего паром какао, садился рядом со мной на каменный пол, тяжело опираясь спиной о холодный мраморный стол, и молча пил. Он пил в абсолютной тишине напиток, который на дух не переносил. И это его молчаливое, всепонимающее присутствие было лучшим, самым надежным противоядием от липкого безумия Мракса.

Рождество наступило со звонким смехом, густым запахом запеченной индейки с розмарином и целой горой ярких свертков под елкой.

Когда Северус с замиранием сердца развернул свой подарок от мамы и Давида и увидел там редчайшую, баснословно дорогую энциклопедию по экзотическим ядам и противоядиям в тисненом кожаном переплете, он потерял дар речи. Он долго, как завороженный, сидел, благоговейно поглаживая корешок книги тонкими пальцами. А потом вдруг резко встал, подошел к маме и неловко, порывисто обнял ее. Я видел, как мама смахнула блестящую слезу, ласково погладив его по напряженной спине.

Потом настала очередь подарков от четы Гринбергов. Несмотря на то, что мы уехали из серого Коукворта, они продолжали присылать нам посылки, а мы отправляли им. В этом году я отправил савте Саре теплую пушистую шаль из тонкой шерсти, а сабушу Джозефу — новую, резную трубку, купленные из моих отложенных карманных денег. В ответ я получил изящную перьевую ручку, точно такую же получил и Северус. Если раньше, когда мы были совсем маленькими, старики могли подарить нам самодельную рогатку или новую рубашку на вырост, то сейчас они мудро предпочитали дарить что-то полезное для учебы.

Северус тоже получил от меня подарок — качественный, в плотной обложке блокнот для записи рецептур. Мы с ним давно негласно договорились не делать друг другу дорогих подарков на Рождество, прекрасно осознавая наше шаткое финансовое положение.

Но дни рождения были исключением для меня. Я всегда старался подарить ему что-то, пусть и не баснословно дорогое, но то, что останется в памяти.

Мои мысли невольно скользнули в прошлое, к его десятому дню рождения. Тогда я подарил ему серебряный медальон. Такие медальоны, куда можно было спрятать фотографию дорогого человека, были очень модными в послевоенное время, и мне они всегда казались вещью с душой. В тот год у мамы и Давида всё как раз шло к свадьбе, и мы на выходные выехали в Лондон. Они уже спокойно отпускали меня бродить неподалеку, пока сами шли смотреть скучные для меня фильмы.

Именно во время такой одинокой прогулки по блошиному рынку на Портобелло-роуд я увидел его. Медальон лежал на потертой скатерти, расстеленной прямо на земле. Продавала его сгорбленная старушка, которая, казалось, не видела ничего дальше собственной протянутой руки. Среди россыпи дешевых брелоков и потускневших цепочек этот кулон сразу запал мне в душу. С одной стороны, среди тончайших, витиеватых растительных узоров, был искусно выгравирован полумесяц. А с другой стороны серебристые линии сплетались в снежинку изумительной, хрупкой красоты.

Я сразу понял, что этот медальон похож на меня.

А когда я с тихим щелчком открыл его и прочитал короткую надпись внутри, мое сердце глухо екнуло. Я точно знал, кому он достанется. На одной внутренней створке было место для фотографии. А на другой красивым, чуть выцветшим каллиграфическим почерком было выгравировано лишь одно слово:

Всегда.

Я не задумываясь отдал за него все свои сбережения, скопленные за год, даже не попытавшись торговаться. Пусть когда-нибудь, когда мы вырастем, этот медальон вместит фотографию девушки, которую Северус полюбит — может быть, той же Лили Эванс. Но сам медальон, его серебряная оболочка, будет вечно напоминать ему о друге детства. Об Элише Гилле. О мальчишке, чьи волосы напоминали ему снег, и над чьим прозвищем он так долго и язвительно смеялся. Я надеялся навсегда остаться в его памяти тем самым Лунным принцем. И тогда, в его десятый день рождения, увидев, как вспыхнули глаза Северуса, как он клялся носить его не снимая, я понял, что не ошибся.

Сам же я от подарков на свой день рождения отказывался всегда. Моя дата рождения была слишком редкой — 29 февраля. Я привычно отшучивался, что согласен принимать подарки только в свой фактический день, раз в четыре года. Мама вначале сильно расстраивалась и грустила, но со временем со вздохом приняла эту мою причуду.

В этом же году на двенадцатый день рождение  Северуса, которое надвигалось сразу после Рождества, я приготовил по-настоящему хороший сюрприз, который помог достать Давид: полный, профессиональный комплект тонких инструментов зельевара. Он был не самым дорогим из элитных, но лучшим из возможных в среднем ценовом диапазоне. Мы договорились, что это будет наш общий, семейный подарок от нас троих.

В один из последних дней этих благословенных каникул Давид вывез нас в заснеженный, сияющий предпраздничными огнями магловский Лондон. Мы гуляли по Гайд-парку, по самый нос кутаясь в теплые шерстяные шарфы, как сумасшедшие бросались снежками, совершенно забыв о своем напускном взрослом поведении, которое мы так старательно поддерживали в холодных стенах Слизерина и Ревенкло. Мы ели обжигающие пальцы, сладковатые жареные каштаны, купленные у уличного торговца, и смеялись до резей в животе, когда Северус, неловко поскользнувшись на льду, с размаху въехал спиной прямо в пушистый сугроб.

Глядя на Снейпа — с раскрасневшимися от крепкого мороза щеками, искренне, громко смеющегося, без привычной хмурой складки между бровей и вечной настороженности во взгляде, — я понял главное.

Эти каникулы дали нам ту самую, жизненно необходимую передышку перед возвращением в Хогвартс.

Начало января 1972 года

Элише Гилл

Лондон провожал нас колючим, пронизывающим до самых костей январским морозом. Небо висело низко, грозясь высыпать на город новую порцию снега. Барьер на вокзале Кингс-Кросс мы прошли без происшествий, и теперь стояли на платформе 9 и ¾, окутанные густыми, влажными клубами белого пара, с шипением вырывающегося из-под массивных колес багрового Хогвартс-экспресса.

Каникулы, проведенные в Бакингемшире, оставили на нас обоих свой исцеляющий отпечаток. Северус, напоминавший в Хогвартсе перетянутую струну, готовую с жалобным звоном лопнуть от малейшего прикосновения, заметно расслабился. У него исчезли глубокие, болезненные тени под глазами, впалые щеки приобрели более здоровый оттенок, а в некогда резких, дерганых движениях появилась неуловимая плавность. На мне тоже сказались спокойствие, домашняя еда и отсутствие изматывающей необходимости постоянно держать лицо перед сумасшедшими портретами — я чувствовал себя отдохнувшим и готовым к новому семестру.

Мама суетилась вокруг нас, словно мы отправлялись не в школу, а по меньшей мере на затяжную войну с гоблинами.

— Элише, милый, не забывай надевать теплый шарф, в замке наверняка жуткие сквозняки, — она заботливо поправила шерстяной воротник моего пальто, а затем переключила свое беспокойное, сугубо материнское внимание на Северуса.

Снейп на мгновение замер по привычке, но не отстранился, когда она мягким жестом поправила сбившуюся набок шапку на его голове и ласково провела ладонью по плечу, смахивая невидимую пылинку.

— Северус, обещай мне, что вы будете нормально питаться. И если вам хоть что-то понадобится — новые перья, пергамент или просто захочется домашних сладостей — немедленно пишите. Я пришлю сову в тот же день, — в ее сапфировых глазах светилась искренняя, обволакивающая теплом тревога.

— Обещаю, Эстель. Спасибо вам за всё, — голос Северуса прозвучал мягко и глубоко, как всегда, когда он разговаривал с моей матерью. В этот момент он совершенно не походил на того колючего ежа, которым был в школе.

Давид, возвышавшийся над суетящейся на платформе толпой, как нерушимая скала в строгом магловском пальто, крепко, по-мужски пожал мне руку, а затем протянул широкую ладонь Северусу.

— Держитесь вместе, парни. И помните, что лаборатория ждет вас на летние каникулы. Она полностью в вашем распоряжении, — Давид едва заметно подмигнул, и я увидел, как в черных, как обсидиан, глазах Снейпа вспыхнул радостный, предвкушающий огонек настоящего фанатика зелий.

Краем глаза я уловил какое-то движение справа. Метрах в десяти от нас, возле соседнего вагона, сгрудилась до боли знакомая четверка. Поттер, Блэк, Люпин и Петтигрю. Мародеры не сводили с нас удивленных глаз. Точнее, они безотрывно, почти неприлично пялились на Северуса и мою мать.

Я легко мог прочитать их хаотичные мысли по вытянувшимся лицам Джеймса и Сириуса. Моя мама была поразительно красивой женщиной с тонкими, аристократичными чертами лица, а ее темные волосы блестели на зимнем солнце. Северус, стоявший рядом с ней, тоже был ярко выраженным брюнетом. Для юных, привыкших мыслить простыми шаблонами умов гриффиндорцев вывод напрашивался сам собой: эта элегантная леди — мать Снейпа.

Но в этой картине крылся жестокий диссонанс, который с хрустом ломал мародерам всю привычную логику. Они привыкли видеть в Северусе жалкого «Нюниуса» — вечно ходящего в обносках под школьной мантией, со старыми, погнутыми инструментами и с большинством подержанных учебников. Мальчишку из неблагополучной семьи, над которым так легко, безопасно и весело издеваться. А сейчас перед ними стояла роскошно одетая женщина в дорогом пальто, рядом с ней — представительный, явно обеспеченный мужчина, и они с нежностью провожали Снейпа в школу, как родного сына.

Блэк что-то недоуменно шепнул Поттеру, резко кивнув в нашу сторону. Поттер нахмурился, нервно поправляя очки на переносице, явно не понимая, как нищий, презираемый ими Снейп может принадлежать к такой семье.

Эта немая сцена доставила мне глубокое, почти мстительное, темное удовлетворение. Пусть ломают головы. Пусть сомневаются в своей картине мира. Неизвестность всегда пугает больше, чем понятный, изученный враг.

Мы тепло распрощались с родителями, подхватили потяжелевшие сундуки и скрылись в недрах гудящего вагона. Нам удалось занять свободное купе в самой середине поезда. Едва мы успели переодеться в школьные мантии,  и достать учебники, как дверь купе с грохотом отъехала в сторону.

На пороге стояла Лили Эванс. Ее ярко-рыжие волосы растрепались от бега, а щеки пылали то ли от январского мороза, то ли от пробежки по качающимся вагонам.

— Сев! Элише! — она тяжело дыша плюхнулась на сиденье рядом с Северусом, как обычно, удостоив меня лишь мимолетным, дежурным кивком. — Я вас везде ищу!

Северус мгновенно отложил книгу, и его лицо заметно посветлело, сбрасывая маску безразличия.

— Привет, Лили. Как прошли твои каникулы?

— Ужасно, — Лили тяжело, надрывно вздохнула, и ее лицо помрачнело, словно на него набежала грозовая туча. Она подтянула колени к груди, защитным жестом обхватив их руками. — Дом был похож на минное поле. Туни снова со мной не разговаривает. Вернее, разговаривает, но только для того, чтобы сказать какую-нибудь гадость. Она снова назвала меня ненормальной и заявила, что мои фокусы в приличном обществе никому не нужны. Родители пытались нас помирить, но она просто закрылась в своей комнате и плакала.

Я молча перевернул страницу своего увесистого учебника по чарам, делая вид, что полностью поглощен чтением, но мой слух был обострен до предела. Я помнил как в детстве Лили всегда защищала Петунию, а та отвечала ей тем же. Старшая сестра всегда ходила за своей младшей молчаливой, охраняющей тенью. Что-то надломилось между ними слишком резко.

— Она все еще не простила тебе ту летнюю выходку? — голос Северуса прозвучал тише, чем обычно. В нем скользнула нотка вины, которую он тут же попытался подавить.

— Да, — Лили нехотя кивнула, в ее ярких зеленых глазах плескалась детская обида вперемешку с непониманием. — Но я не понимаю, почему она до сих пор так злится, Сев! Она же моя сестра. А она... она не стала ничего слушать после того случая с конвертом.

Моя рука, готовая перевернуть очередную пергаментную страницу, замерла в воздухе. Конверт.

— Какой конверт? — я медленно поднял голову и посмотрел на Лили абсолютно спокойным, ничего не выражающим взглядом.

Северус заметно напрягся. Похоже, в суматохе начала учебного года, постоянных стычек с гриффиндорцами и наших ночных экспериментов и варки зельев, он совершенно забыл упомянуть об этой детали. Детали, которая меняла всё.

— О, это было еще летом, перед самым отъездом в Хогвартс, — Лили попыталась отмахнуться, словно речь шла о глупой, ничего не значащей шутке, но в ее дрогнувшем голосе сквозила нервозность. — Туни написала письмо директору Дамблдору. Представляешь? Она умоляла его взять ее в школу вместе со мной!

— И ты узнала об этом, — тихо констатировал я, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком. Я прекрасно знал эту сцену из канона книг. Но одно дело — читать сухие строчки, и совсем другое — слышать это вживую от непосредственной участницы. Сейчас я кожей ощущал, насколько эта ситуация была уродливой в своей инфантильной детской жестокости.

— Да, я нашла его в ее комнате, на столе, и принесла Севу, чтобы посмотреть... — Лили неуверенно перевела взгляд на Снейпа, словно ища у него поддержки и оправдания. — Я прочитала его ему вслух. И... ну, это было так глупо! Маггла на полном серьезе просит принять ее в Хогвартс! Мы просто не смогли удержаться от смеха. А потом Туни пришла в поисках меня и увидела нас. Я не думала, что она услышит, как я шучу над ее письмом...

— Она пыталась выставить нас виноватыми, — резко вклинился Северус, выставляя словесный щит, защищая Лили и себя. — Она начала кричать, обзывать нас ненормальными. Я пытался объяснить, что Лили смеялась не над ней лично, а над самой нелепой ситуацией. Но она просто ничего не хотела слушать. Дамблдор ей потом очень вежливо ответил отказом, но она так и не смогла смириться с тем, что она никогда не сможет стать такой, как мы.

В купе повисла тяжелая, гудящая тишина. Доносился лишь мерный, убаюкивающий стук железных колес Хогвартс-экспресса о стыки рельсов.

Я смотрел на двух одиннадцатилетних детей, сидящих напротив меня. Одна — будущая героиня света, искренняя и добрая Лили Эванс. Другой — мой преданный друг Северус Снейп. И они оба, ослепленные собственной исключительностью, совершенно не понимали, что именно они натворили.

Они не видели отчаянной, разъедающей изнутри боли ребенка, который вдруг оказался выброшенным на обочину жизни. Петуния, старшая сестра, которая всегда была главной, всегда была примером и защитницей, вдруг в одночасье стала «обычной», «скучной магглой», в то время как ее младшая сестра оказалась особенной, волшебницей,  гордостью родителей. Это письмо Дамблдору было жестом абсолютного отчаяния. Это был крик о помощи маленькой девочки, которая просто хотела остаться рядом с сестрой в ее новом, пугающем, но сказочном мире. Или же она просто до одури боялась отпускать в этот неизвестный, опасный мир магии свою маленькую сестру одну.

И что она получила в ответ на свою уязвимость? Смех. Предательство. Ее самый сокровенный, самый стыдный секрет был безжалостно раскрыт и осмеян родной сестрой прямо перед тем самым оборванным соседским мальчишкой, которого Петуния презирала и боялась.

В этот момент пазл в моей голове сложился. Я понял то, о чем так часто думал бессонными ночами, анализируя «белые пятна» канона.

Чудовищ не рождает абстрактная Тьма. Их рождает безразличие близких. Их рождает вот такой вот звонкий, жестокий детский смех над чужой, непонятой болью. Петуния Дурсль, желчная женщина, ненавидящая магию и годами издевающаяся над Гарри Поттером в чулане под лестницей, родилась именно в тот душный летний день. Она умерла как любящая сестра и переродилась в монстра в тот момент, когда в поисках младшей сестренки нашла лишь презрительный смех человека, которому доверяла больше всех на свете.

— Элише... это была просто шутка. Лили не хотела, чтобы такое произошло, — попытался Северус, видя мое потемневшее лицо.

— Она твоя сестра, Лили, — я перебил его, мой голос звучал холодно и ровно, как лезвие скальпеля. Я смотрел прямо в расширенные зеленые глаза девочки. — Я помню о том, как она всегда защищала тебя от дворовых собак и хулиганов. Какой бы невыносимый характер и узколобость она ни имела, она — твоя кровь. А ты... — я не смотрел на Северуса, который нахмурился, физически чувствуя волну моего осуждения, — ты растоптала ее гордость. Ты вероломно проникла в ее личное пространство, прочитала ее тайну и высмеяла ее отчаяние перед соседским мальчишкой.

Я сделал паузу, позволяя словам впитаться.

— А теперь, Лили, ты искренне удивляешься, почему она называет тебя ненормальной и ненавидит твою магию? Магия для нее теперь навсегда, на всю оставшуюся жизнь связана с твоим предательством и ее величайшим унижением.

Лили стремительно побледнела, веснушки на ее носу стали казаться неестественно яркими. Ее губы жалко задрожали, в глазах блеснули слезы осознания. Северус резко открыл рот, готовясь броситься и защищать подругу от моих слов, но я не дал ему шанса.

— Не смей оправдывать ее, Северус, — жестко, как бьют хлыстом, отрезал я, возвращаясь к своему учебнику и закрываясь от них. — Я не читаю ей мораль. Что сделано, то сделано, прошлое не исправить. Я просто не ожидал от твоей такой «светлой» и «доброй» подруги такой подлой выходки. Вот и все.

Я с демонстративным шорохом перевернул страницу. В купе стало невыносимо, удушающе тихо. Спустя пару секунд раздался сдавленный, полный боли полувсхлип Лили. Она резко вскочила, бросилась к выходу и с силой захлопнула за собой дверь купе. Северус не произнес ни слова упрека в мой адрес; он лишь бросил на меня сложный, полный смятения взгляд и молча последовал за ней.

Скорее всего, он попытается ее успокоить. А она, сквозь слезы, наверняка снова скажет ему, что я просто жестокий, высокомерный мальчишка, получающий удовольствие от ее унижения. Я молча продолжал смотреть в книгу, не видя строчек, зная, что скоро Северус вернется обратно уже один.

Как я и предполагал, Северус вернулся без Эванс спустя почти час. Его лицо было непроницаемой маской. Он не сказал ни единого слова в защиту своей подруги, не стал со мной спорить. Просто сел напротив, подтянул к себе брошенную книгу и погрузился в чтение.

За окном в быстро сгущающихся сумерках мелькали заснеженные, дикие пейзажи Шотландии, а стекло покрылось толстой, красивой коркой морозного льда. Северус в какой-то момент встрепенулся, словно очнувшись, и достал из своей холщовой сумки небольшой, обтянутый дорогой темной кожей футляр. Внутри, в идеальных бархатных углублениях, тускло поблескивал наш общий подарок на его скорое двенадцатилетие — профессиональный, филигранно выполненный набор инструментов зельевара.

Он то и дело, почти невесомо, с каким-то религиозным благоговением проводил кончиками бледных пальцев по гладкой коже футляра, словно убеждаясь, что это не прекрасный сон, и драгоценные инструменты не растворятся в воздухе.

— Если ты протрешь в нем дыру взглядом, обрабатывать ингредиенты  придется голыми пальцами, — негромко произнес я, нарушая затянувшееся молчание и отрываясь от очередного фолианта.

Северус вздрогнул, выныривая из своих глубоких мыслей, и перевел на меня осмысленный взгляд. В его черных глазах уже не было того болезненного смятения, с которым он вернулся после тяжелого разговора с Лили.

— Я просто... думаю, — его голос прозвучал тихо, но на удивление ровно и по-деловому. — С этими ножами я смогу нарезать корни асфоделя на микроскопические кусочки, не повредив капилляры растения. Это увеличит скорость отдачи концентрированного сока в кипящем растворе. Малфой передал мне новый список заказов, подловив в коридоре, когда я возвращался после утешения... ну, ты понял.

Я нахмурился, окончательно откладывая книгу в сторону.

— Он даже не дал тебе доехать до школы? Северус, не загоняй себя. Ты не его персональный домашний эльф и не раб.

Снейп криво, пугающе по-взрослому усмехнулся и, подавшись вперед, оперся острыми локтями о колени, сцепив пальцы в замок.

— Я не раб, Элише. Я — монополист. За эти каникулы два самонадеянных старшекурсника с других факультетов попытались сварить аналоги моих модифицированных составов сами, решив сэкономить. Один сейчас лежит в Мунго с тяжелыми химическими ожогами дыхательных путей, второй чудом лишился только бровей, благо не глаз. Люциус в бешенстве от их тупости, а моя цена в его глазах только что взлетела вдвое.

Он говорил это с холодным, расчетливым удовлетворением игрока, сорвавшего куш. Я смотрел на его заострившиеся черты лица, на эту жесткую складку губ, и отчетливо понимал: мой друг окончательно принял жестокие правила игры факультета Слизерин. Он больше не защищался от нападок. Он нападал сам, выстраивая вокруг себя неприступную, финансовую и репутационную крепость из чужой зависимости от его таланта.

Я лениво протянул ногу и легко пнул его по носку ботинка.

— Главное, не забывай спать, мистер Монополист. Если ты свалишься от истощения прямо в кипящий котел, мне придется искать нового, такого же умного друга для наших экспериментов в Выручай-комнате. А я, знаешь ли, очень долго и тяжело привыкаю к новым людям.

Уголки его губ дрогнули, и жесткая маска спала, уступив место теплой, искренней, предназначенной только для меня улыбке.