Гетерохромия судьбы

20 декабря 1971 года

Северус Снейп

Лондон встретил нас промозглым, пробирающим до костей ветром и густой пеленой снегопада. Однако здесь, под высокими сводчатыми потолками вокзала Кингс-Кросс, непогода отступала перед удушливой, почти осязаемой радостной суетой. Хогвартс-экспресс, протяжно скрипнув тормозами и тяжело выдохнув последние клубы белесого пара, замер у платформы 9 и ¾. Школьники шумным потоком высыпали на перрон, мгновенно сливаясь в пеструю, галдящую толпу, и со смехом бросались в объятия ожидающих их родителей.

Я стоял на обледенелых ступеньках вагона, судорожно вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в ручку своего сундука. В груди разрастался холодный, липкий ком тревоги. Как бы убедительно Элише ни доказывал мне, что я буду желанным гостем в их доме, я просто физически не мог принять его слова на веру. Я всецело доверял миссис Мескита — она знала меня, можно сказать, с самого раннего детства и всегда была добра ко мне. Но Давид...

Как бы вежливо и спокойно мы ни общались до этого, взрослый мужчина в доме всегда оставался для меня непредсказуемой угрозой. Он вполне мог оказаться недоволен тем, что на семейное Рождество ему навязали чужого, угрюмого подростка. Да, во время болезни Элише выяснилось, что Давид — сквиб, прекрасно осведомленный о реалиях волшебного мира. Он без колебаний принял как саму тогда еще миссис Гилл, так и магию ее сына. Но каждый раз, думая об этом, я невольно вспоминал перекошенное от ярости лицо собственного отца и его тяжелые кулаки. Смогу ли я расслабиться в присутствии мистера Мескита?

Мои мрачные размышления прервал звонкий голос. Лили, весело щебеча о чем-то своем, подошла сзади. Я с трудом заставил себя разжать пальцы, спустился со ступеньки и молча помог ей спустить тяжелый сундук на перрон. Следом за нами, кутаясь в теплый шарф, вышел Элише.

— Сев, мои родители могут тебя подвезти, — Лили поправила съехавшую набок шапку. — Они наверняка ждут нас где-то недалеко от барьера. Пошли?

Она, как и всегда, старательно игнорировала присутствие Элише. Тот, в свою очередь, отвечал ей полнейшим равнодушием. Я с горечью понимал, что никогда не смогу заставить дружить тех, кто отталкивается друг от друга, как магниты одинаковыми полюсами.

— Спасибо, Лили, но не нужно, — тихо ответил я, пряча озябшие руки в карманы мантии. — Я забыл тебе сказать... Это Рождество я проведу в семье Элише. Он пригласил меня еще в октябре.

Я действительно забыл ей об этом упомянуть. Мой первый семестр слился в бесконечную, изматывающую карусель: варка сложных зелий на заказ по ночам, постоянные изматывающие стычки с Мародерами, попытки выжить в змеином клубке собственного факультета, горы домашних эссе и, как закономерный итог, тяжелое магическое истощение после работы над книгой Мракса. В этой круговерти мысли о Рождестве как-то сами собой отошли на задний план.

— Оу... ну хорошо, — на мгновение Лили растерялась, но тут же ее лицо снова озарилось улыбкой. — Тогда счастливого Рождества, Сев! Элише, — ее взгляд все-таки скользнул по Гиллу и тут же метнулся обратно, — увидимся в поезде, когда поедем обратно.

Махнув нам на прощание рукой в яркой вязаной перчатке, она подхватила свой сундук и, тяжело волоча его за собой, побежала сквозь толпу к выходу с платформы. Мы молча проводили ее взглядом.

— И тебе счастливого Рождества, Эванс. Пока, — саркастично, но совершенно беззлобно бросил ей вслед Элише. Затем он повернулся ко мне: — Идем, Северус. Нас ждут.

Его голос звучал спокойно, но я уловил в нем едва сдерживаемое, радостное нетерпение.

Не успели мы отойти от вагона и углубиться в бурлящую толпу, как навстречу нам стремительно шагнула женщина. Это была Эстель Мескита. Она оставалась все такой же поразительно красивой: ее черные, чуть вьющиеся волосы были старательно уложены в элегантную прическу, хотя пара прядей все же выбилась из-за спешки. На ней было безупречно скроенное темно-синее пальто. С тех пор, как она вышла замуж за Давида, она словно расцвела — ушли тени усталости из-под глаз, разгладились морщинки забот. Но сейчас в ее глубоких, сапфировых глазах блестели непрошеные слезы. Она всегда опекала Элише с какой-то отчаянной нежностью, относясь к нему как к величайшей драгоценности. И сейчас, после их первой долгой разлуки, она просто не могла сдерживать чувств.

— Мой лунный принц! Как ты? Как вы добрались? — она буквально налетела на Элише, крепко прижимая его к себе.

Я едва заметно усмехнулся краешком губ, услышав это детское прозвище, над которым неоднократно подшучивал в школе. Миссис Мескита отстранилась, внимательно, с жадностью всматриваясь в лицо сына, нежно поглаживая его растрепанные платиновые волосы. Я неловко переминался с ноги на ногу, слушая, как она торопливо и сбивчиво шепчет о том, как сильно скучала и как у нее сжималось сердце над каждым его коротким, сухим письмом. Элише, обычно такой отстраненный, холодный и расчетливый в стенах Хогвартса, вдруг совершенно по-детски уткнулся носом ей в плечо, крепко обнимая мать в ответ.

Чуть позади них, неторопливо и уверенно рассекая толпу, подошел Давид Мескита. Он был одет так же аккуратно и элегантно, как и его жена, и смотрел на обнимающихся Эстель и Элише с такой нежной, согревающей улыбкой, что мой внутренний лед дал первую трещину.

Тут взгляд миссис Мескита наконец упал на меня. Не раздумывая ни секунды, она потянулась вперед.

— Северус... Я так рада тебя видеть! — произнесла она, заключая меня в такие же крепкие, искренние объятия.

Меня мгновенно укутало тепло и едва уловимый, знакомый запах. Травами от нее больше не пахло — тот резкий, лекарственный аромат аптеки мистера Гринберга остался в прошлом. Теперь от нее пахло терпкими масляными красками и успокаивающей лавандой. Когда-то давно, когда я только научился сбегать в дом к Гиллам, пытаясь спастись от очередного кошмарного скандала в своем доме, именно она начала потихоньку, шаг за шагом приучать меня к нормальным тактильным контактам. И сейчас я с удивлением понял, что больше не сжимаюсь в испуганный комок, когда она обнимает меня так, словно я ее второй сын.

— Вы так выросли за это время, еще немного и уже догоните меня, — продолжала ворковать она, не разжимая теплых объятий.

— Мам, все хорошо, не так уж я и вырос, — с мягкой улыбкой ответил Элише, осторожно сжимая руку матери в своей ладони. — Вон, Северус уже вырос из всех своих брюк, а мне мои еще впору. Привет, Давид. Как дела? - поздоровался он с отчимом, протягивая ему ладонь для рукопожатия.

— Спасибо, Элише, все прекрасно. Просто не смог остановить твою мать от этого спринтерского забега по платформе, — Давид тихо рассмеялся и перевел взгляд на меня. — Здравствуй, Северус. Я очень рад, что ты принял наше приглашение.

Он протянул мне большую, надежную руку. Я посмотрел в его спокойные глаза, не найдя там ни капли недовольства, и уверенно ответил на рукопожатие.

— Вам спасибо за приглашение, мистер Мескита. Я тоже рад Вас видеть, миссис Мескита, — наконец-то справившись с комком в горле, ответил я.

— Северус, я же давно просила звать меня просто Эстель. И Давида тоже можешь называть по имени, поверь, он совершенно не будет против, — улыбнулась женщина, а Давид в подтверждение ее слов коротко, но весомо кивнул. — Ой, мальчики, ну что же мы стоим здесь на холоде! Поехали домой. Вы увидите как я обставила дом к празднику. А какая там прекрасная оранжерея...

Давид легко, словно пушинку, подхватил наши тяжелые сундуки. Мы направились к выходу на магловскую сторону вокзала под непрерывный, радостный щебет Эстель. Элише и Давид перекидывались короткими фразами, и улыбки не сходили с их лиц.

Только оказавшись на заднем сиденье теплого, пахнущего кожей автомобиля Давида и глядя в окно на заснеженные улицы Лондона, я вдруг поймал свое отражение в стекле. И с удивлением осознал, что мышцы лица непривычно тянет — я тоже сидел и совершенно искренне, счастливо улыбался.

Лондонская слякоть и серая, въедливая городская морось постепенно сменились чистыми, ослепительно-белыми пейзажами, когда машина Давида, мерно шурша шинами по расчищенной дороге, выехала за пределы столицы. Мы направлялись в Бакингемшир, в район старинного городка Амершем. Я сидел на заднем сиденье рядом с Элише, утопая в поразительно мягкой коже автомобильного кресла, и смотрел в окно, отчаянно пытаясь унять колотящееся где-то в горле сердце.

Пейзаж за окном становился все более пасторальным: пологие холмы, укрытые нетронутым снежным покрывалом, редкие перелески и аккуратные, словно нарисованные, каменные изгороди. В Паучьем тупике зима всегда означала промерзшие до хрипа трубы, черную от въевшейся угольной пыли слякоть под ногами и ледяной, пронизывающий сквозняк из щелей в рассохшихся оконных рамах. Здесь же зима выглядела так, словно сошла с дорогой рождественской открытки — чистая, торжественно тихая и абсолютно безопасная.

— Мы почти на месте, мальчики, — голос Давида, глубокий и на удивление спокойный, вывел меня из оцепенения. Он уверенно вел машину, изредка бросая на нас с Элише теплые, внимательные взгляды через зеркало заднего вида.

Машина свернула с главной дороги на узкую аллею, обсаженную высокими голыми вязами, ветви которых сплетались в причудливые арки, и вскоре плавно затормозила перед высокими коваными воротами. Они распахнулись совершенно бесшумно, пропуская нас на подъездную дорожку, вымощенную темным, очищенным от снега камнем.

Я затаил дыхание. Краем глаза я заметил, что Элише сделал то же самое — ведь он, как и я, впервые видел свой новый дом после завершения ремонта.

Особняк был прекрасен. Основательное, дышащее надежностью двухэтажное здание из красного кирпича с высокими окнами, сквозь которые на сугробы лился мягкий, манящий золотистый свет. Крыша была укрыта пухлой шапкой снега, а из массивной каминной трубы вился уютный сизый дымок. Волоски на моих руках встали дыбом: я инстинктивно почувствовал легкое покалывание магии на коже. Дом был виртуозно укрыт качественными маскировочными и охранными чарами. Давид, будучи сквибом, не мог сплести их сам, но явно не поскупился на наем лучших специалистов или частных мастеров.

Стоило нам переступить порог, как меня окутало плотное, почти осязаемое тепло. В просторном холле пахло сосновой хвоей, корицей и чем-то неуловимо домашним — тем самым успокаивающим запахом, который был так знаком мне по тихим вечерам в старом доме Гиллов в Коукворте.

— Раздевайтесь, мальчики, живо! Вы, должно быть, промерзли до костей в этом поезде, — Эстель ловко помогла мне стянуть влажную мантию, повесив ее на крючок, и легко, по-матерински подтолкнула нас в сторону гостиной.

Гостиная поражала воображение, но не давила роскошью. В огромном каменном камине весело трещали толстые поленья, отбрасывая блики на стены. На полу лежал пушистый ковер кремового цвета, в который продрогшие ноги утопали по самую щиколотку. В углу высилась лесная ель, украшенная не кричащей магловской мишурой, а изящными стеклянными шарами и настоящими, слабо мерцающими магическими свечами, левитирующими над ветвями.

— Мальчики, пойдемте, я покажу вам ваши комнаты, — Эстель мягко взяла меня за локоть и повела на второй этаж по широкой деревянной лестнице, ступени которой даже не скрипнули под нашими шагами. Элише бесшумной тенью следовал за нами.

Моя комната оказалась прямо напротив комнаты Элише. Когда миссис Мескита — Эстель, мысленно поправил я себя — толкнула дверь, я замер на пороге, не решаясь войти. Комната была просторной, выдержанной в благородных, спокойных сине-серых тонах. Огромная кровать с тяжелым стеганым покрывалом, массивный письменный стол из темного дерева у окна с видом на заснеженный сад, пустой книжный шкаф, ожидающий моих учебников. И абсолютная, звенящая, невозможная для моего прежнего дома тишина.

— Ванная прямо по коридору, — улыбнулась Эстель, ласково погладив меня по плечу. — Располагайся, Северус. Считай этот дом своим.

Когда она ушла, тихо прикрыв за собой дверь, я медленно подошел к кровати и опустился на край. Пружины мягко подались, принимая мой вес. Я ссутулился и закрыл лицо руками.

Внутри меня развернулась жестокая борьба. С одной стороны меня топила отчаянная, почти болезненная благодарность, а с другой — душил липкий, обжигающий гордость стыд. Я прекрасно понимал, что эта семья сделала для меня. Я и так был кругом должен им: за оплату обучения в Хогвартсе, за покупку палочки и всего необходимого. Да, я изо всех сил старался минимизировать эти расходы: донашивал старые вещи, использовал большинство истрепанных учебников матери, отказывался от покупки профессиональных инструментов для зельеварения, перебиваясь маминым старьем. Но даже с учетом моей экономии сумма, потраченная на меня, была астрономической.

Я знал, что Элише и его семья никогда, ни единым словом или взглядом не попрекнут меня потраченными галеонами. Но я был Снейпом, и я был слизеринцем. Я не мог позволить себе быть нахлебником. Я уже начал откладывать жалкие крохи с тех денег, что я выручал за нелегальную варку зелий на заказ. Первую, пусть и крошечную выплату своего долга я планировал сделать уже на летних каникулах. Эта мысль немного выровняла дыхание.

Дверь тихо скрипнула. Элише прислонился к дверному косяку, привычно скрестив руки на груди. Он не произнес ни слова, просто смотрел на меня своим всепонимающим взглядом. В его молчании не было ни капли упрека, ни тени унизительной жалости — только спокойная поддержка. Он читал меня, как открытую книгу.

— Спускайся, когда будешь готов, — негромко сказал он. — Мама хочет похвастаться своей оранжереей перед тем, как Давид добьет нас своим главным сюрпризом, о котором мы, конечно же, «совершенно не догадываемся».

Спустя полчаса мы спустились на первый этаж, где Эстель уже ждала нас у стеклянных двойных дверей, ведущих в пристройку.

— Когда Давид купил этот дом, здесь была старая, обвалившаяся теплица, — ее сапфировые глаза радостно блестели. — Я решила посадить кое-какие цветы, а Давид предложил выделить просторный уголок и для магических трав.

Она распахнула двери, и нас мгновенно обдало волной влажного, густого теплого воздуха, насыщенного ароматами сырой земли, цветущей лаванды и терпких, горьковатых трав.

Оранжерея оказалась настоящим чудом — идеальным симбиозом магической и магловской инженерии. Сквозь прозрачный, зачарованный на прочность стеклянный потолок было видно, как кружат снежные хлопья, но внутри царило вечное лето. Вдоль стен тянулись многоярусные стеллажи с десятками видов растений. Я наметанным глазом мгновенно выхватил из общей массы кусты цветущей валерианы, пышные кустики бадьяна с мясистыми, здоровыми листьями, густые заросли перечной мяты и даже несколько кадок с невероятно капризным морозником. Чуть в стороне благоухали декоративные клумбы: цветущие розы, лаванда и, конечно же, тяжелые, роскошные бутоны пионов — любимых цветов Элише.

— Это потрясающе, — искренне выдохнул я, непроизвольно подходя к кусту бадьяна и крайне осторожно касаясь пальцами его листа. На поверхности не было ни единого пятнышка гнили или следов вредителей. — Здесь идеальный климат-контроль. Но как вам удалось настроить влажность для тенелюбивых растений прямо рядом со светолюбивыми?

Эстель звонко рассмеялась, искренне польщенная моей оценкой.

— Давид нашел специалистов, которые установили все эти хитрые магические приспособления. Зональные чары климата, кажется. Спросишь у него, если тебе интересно, Северус, я в этом не очень хорошо разбираюсь. Но здесь есть и моя заслуга, — с легкой, очаровательной гордостью продолжила она. — За обычными цветами я могу ухаживать сама, а за магическими постепенно учусь, благо Давид скупил для меня, кажется, половину профильного книжного во «Флориш и Блоттс». Я провожу здесь часы напролет. Это успокаивает не хуже живописи.

Она говорила о растениях с такой искренней любовью и гордостью, с какой иные матери говорят об успехах своих детей. В каждом глянцевом листе, в каждом бутоне чувствовалась ее забота.

— Вы сможете брать отсюда самые свежие ингредиенты, если они вам понадобятся для зелий, — добавила она, хитро переглянувшись с мужем, который как раз неслышно вошел в оранжерею.

— К слову о зельях, — Давид потер руки, и его глаза лукаво блеснули в полумраке теплицы. — Думаю, пора показать мальчикам то, ради чего мы так торопились закончить этот бесконечный ремонт в подвале. Пойдемте.

Мы последовали за Давидом по узкой, вымощенной камнем лестнице, ведущей в цокольный этаж. С каждым шагом вниз температура немного падала, а воздух становился ощутимо суше. Давид остановился перед тяжелой дубовой дверью, наглухо окованной темным металлом. Прежде чем открыть ее, он обернулся. Его лицо стало серьезным.

— Элише писал нам о том, что ты, Северус, начал работать с Малфоем-младшим, — Давид посмотрел на пасынка, а затем перевел тяжелый, проницательный взгляд на меня. — Я прекрасно знаю эту семейку, Северус. В мире больших денег и политики у них определенная репутация. Будь предельно осторожен: эти скользкие змеи обманут любого, если почувствуют выгоду, и глазом не моргнут. Но Элише также писал и о том, что вы модифицируете составы, создаете новые рецепты и много экспериментируете. Я надеюсь на ваше благоразумие. Я знаю, что талант без должной огранки и безопасного места для практики может стать настоящим проклятием. Я не владею магией, но, к счастью, у меня есть другие ресурсы.

Он повернул тяжелый железный ключ в скважине с глухим щелчком и толкнул дверь.

Я застыл, физически не в силах переступить порог. Мое дыхание перехватило, словно я получил удар под дых.

Это было не просто помещение. Это была лаборатория мечты, спроектированная с маниакальным вниманием к нуждам зельевара. Стены и пол были выложены серым огнеупорным камнем, поглощающим случайные всплески энергии. Под потолком тускло мерцали серебром сложные рунные цепочки мощнейшей вытяжной системы — я читал о таких в  каталогах "Вестника Зельевара", которые нашел в библиотеке Хогвортса, они стоили целое состояние и могли без следа отфильтровать даже смертоносные испарения Напитка Живой Смерти.

В центре комнаты царствовали два массивных рабочих стола из цельного черного мрамора, устойчивого к любым кислотам и самым едким сокам. Вдоль стен располагались крепкие дубовые стеллажи. На них идеальными, сверкающими рядами выстроились пузатые котлы: медные для быстрых реакций, латунные, оловянные, и даже пара драгоценных серебряных для нестабильных составов. Рядом покоились наборы толстостенных хрустальных фиалов, высокоточные весы, ступки не только из простого камня, но и из агата и нефрита, не вступающие в реакцию с магическими компонентами.

А в дальнем углу располагался закрытый стеклянный шкаф с изолированным климат-контролем, внутри которого аккуратно стояли банки с базовыми, но безупречными по качеству ингредиентами: сушеные скарабеи идеальной просушки, чистейший порошок рога двурога, крупные златоглазки, мелкодисперсный порошок из корня асфоделя. Эта лаборатория была на порядок лучше той, что мы получили от Выручай-комнаты.

— Это... — мой голос дрогнул и позорно сорвался на хрип.

Я сделал неуверенный, шаткий шаг вперед, словно боясь, что видение сейчас рассеется дымом. Провел подрагивающими кончиками пальцев по холодной, гладкой поверхности черного мрамора.

— Это стоит целое состояние. Зачем... зачем вы это сделали?

Давид подошел ко мне и положил свою тяжелую, теплую ладонь мне на плечо. В его жесте не было ни капли снисхождения взрослого к ребенку или унизительной жалости богача к бедняку. Только твердая, ровная мужская поддержка.

— Затем, Северус, что дом — это место, где вы должны развиваться и чувствовать себя в абсолютной безопасности, — его голос звучал ровно, как гул тяжелого колокола. — Вы с Элише — блестящие умы. И я хочу, чтобы свои эксперименты вы проводили в правильных условиях, с хорошим оборудованием, а не рисковали жизнями. Это ваша территория. Владейте.

Я посмотрел на Элише. Тот стоял чуть поодаль, небрежно засунув руки в карманы брюк. На его лице играла легкая, почти незаметная гордая полуулыбка, а в глазах читалась искренняя, глубокая благодарность отчиму.

В этот момент, стоя в идеально оборудованной лаборатории в Бакингемшире, окруженный будоражащим запахом стерильного камня и новых котлов, я почувствовал, как тот самый ледяной, колючий ком вечной тревоги в моей груди, наконец, сдал свои позиции и окончательно растаял.

Впервые в жизни в меня поверили не ради выгоды или использования моих мозгов. Впервые в жизни мне дали в руки лучшее оружие не для того, чтобы я отработал долг, а просто потому, что сочли: я этого достоин. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как предательски и горячо щиплет глаза, и низко опустил голову, чтобы черные пряди скрыли влажный блеск.

— Спасибо, сэр, — едва слышно, но со всей искренностью, на которую был способен, прошептал я. — Вы даже не представляете, что это значит.