Гетерохромия судьбы

Декабрь 1971 года

Элише Гилл

Запретная секция библиотеки Хогвартса не зря носила свое название. Книги, покоящиеся там на тяжелых дубовых полках, не просто содержали в себе опасные знания — они физически источали их, словно невидимую, отравляющую радиацию.

«Философия боли и трансформации плоти» Галена Мракса оказалась не просто редким старинным фолиантом. Она была абсолютной квинтэссенцией клинического, черного безумия, облеченного в форму строгого, выверенного академического трактата. Я читал ее глухими ночами в Выручай-комнате, плотно укутавшись в колючий шерстяной плед. Единственным источником света служили тусклые, наколдованные светлячки — от живого пламени свечей древний пергамент казался напитавшимся свежей кровью, а его неровные края словно пульсировали в такт мерцанию огня.

С самой первой главы меня не покидало тошнотворное, тянущее чувство в животе. Желудок сводило судорогой, готовой в любую секунду выплеснуться неукротимой рвотой. И это с учетом моего далеко не детского, много повидавшего сознания и опыта прошлой жизни. Я держался изо всех сил, впиваясь ногтями в ладони и делая долгие перерывы после каждого абзаца, где автор слишком уж детально описывал свои зверства.

Глядя на эти строки, я напряженно думал: насколько же нужно быть оторванным от реальности, насколько нужно вытравить из себя само понятие человечности, чтобы написать подобный труд? Это была не просто воспаленная фантазия больного мага, это был педантичный, леденящий душу протокол реально проведенных опытов. Видимо, родовое безумие Мраксов действительно передавалось с кровью, отравляя рассудок из поколения в поколение.

На третьей главе моя выдержка дала сбой. Меня впервые вырвало.

Я не смог в очередной раз абстрагироваться, и взбунтовавшийся организм взял свое. Меня вывернуло прямо на каменный пол. Всхлипывая и мысленно умоляя Выручай-комнату о прощении за испорченный пол, я еле успел скинуть с себя плед. Жестокие спазмы сотрясали тело даже тогда, когда весь мой скудный ужин уже оказался на полу. На лбу выступила холодная, липкая испарина, по спине покатились ледяные капли пота. Из глаз ручьем текли слезы — и я до сих пор не знаю, была ли это просто физиологическая реакция на спазмы, или мой разум плавился от деталей прочитанного.

Гален Мракс не упивался жестокостью в примитивном, животном смысле этого слова. В этом и крылся главный ужас. Он считал себя просвещенным исследователем. Он описывал, как с хрустом ломаются кости и рвутся сухожилия под воздействием проклятия Дробящего пресса, с такой же ледяной, отстраненной скрупулезностью, с какой профессор Спраут описывала бы фазы цветения мандрагоры.

Он педантично протоколировал длительность агонии, измерял болевой порог с помощью сложных чар, классифицируя результаты в зависимости от возраста и магического потенциала жертвы. Он совершенно не брезговал ставить свои чудовищные эксперименты на немощных стариках, уже стоявших одной ногой в могиле, и на только что родившихся, кричащих младенцах. Мракс маниакально искал пределы эластичности человеческого естества и магического ядра, пытаясь опытным путем нащупать ту самую грань, в какой момент истерзанная душа окончательно ломается и со стоном покидает изувеченную плоть.

Тяжело дыша и вытирая холодный пот со лба, я дрожащими, непослушными руками откупорил стеклянный флакон с характерным резким запахом перечной мяты. Это было Успокаивающее зелье, которое Северус, ни о чем не спрашивая, молча всунул мне в руку накануне вечером, словно предвидя мое состояние. Горьковатая, вязкая жидкость обожгла воспаленное горло, но спустя пару минут желудок наконец перестал сжиматься спазмами, а грохочущее сердцебиение выровнялось.

Моя главная проблема в изучении этой проклятой книги заключалась не только в тошнотворных анатомических подробностях. Текст был написан на тяжелом, витиеватом староанглийском, щедро пересыпанном давно забытыми медицинскими терминами и обрывками мертвой латыни. Чтобы продраться сквозь один единственный абзац, мне приходилось баррикадироваться толстенными словарями и пыльными справочниками, по крупицам выискивая тот самый глубинный, скрытый смысл механизмов разрушения плоти.

Спустя неделю изматывающих ночных бдений я исписал, наверное, все свои запасы пергамента. Листы покрылись мелкой, убористой сеткой заметок: расшифровки терминов, сложные схемы нервных узлов и векторов движения магических потоков в теле. Я отчаянно пытался перевести извращенные пытки Мракса в формулы обратного действия — в формулы глубокого, структурного исцеления.

Но время неумолимо утекало сквозь пальцы. Мой договор с Карен истекал через пару дней, а я едва ли одолел и треть этого монументального труда. Староста уже начала бросать на меня в гостиной Ревенкло тяжелые, выжидающие взгляды. Мне жизненно необходимо было найти выход.

В очередной раз помогая Северусу варить сложную партию зелий на заказ и отчаянно пытаясь отвлечься от кровавых образов из книги, я не выдержал и поделился с ним своей проблемой. Мы оставили кипящие котлы на медленном огне и погрузились в мозговой штурм.

— Обычное Джеминио здесь не сработает, это даже не обсуждается, — резюмировал Северус, нервно меряя шагами каменный пол лаборатории Выручай-комнаты.

Перед нами на массивном дубовом столе лежали три вещи: оригинальная книга Мракса, источающая едва уловимый запах тлена, высокая стопка чистой пергаментной бумаги и разрозненный ворох моих исчерканных черновиков.

— Копия, созданная чарами Джеминио, иллюзорна по своей магической природе. Она подвержена быстрой энтропии. Страницы начнут истлевать и осыпаться прахом уже через пару недель, а текст поплывет, — Снейп остановился напротив меня и посмотрел своими темными, непроницаемыми глазами. В них читалась напряженная работа мысли. — К тому же, базовое заклятие просто дублирует объект один к одному. Оно физически не в состоянии интегрировать твои записи в оригинальный текст, как ты того хочешь.

— Значит, нам нужно сломать и изменить саму формулу, — я с силой потер уставшие, саднящие глаза. Голова тяжело гудела от хронического недосыпа. — Что если мы разобьем процесс на три параллельных этапа? Сначала — глубокое магическое сканирование текста. Затем — привязка моих черновиков к нужным абзацам, как работают карточки в поисковом каталоге у мадам Пинс. И, наконец, материализация всего этого на чистых листах с помощью физического связующего состава. Или, может, лучше использовать ручную рунную цепочку для контроля?

Северус замер, словно пораженный молнией. В его глазах мгновенно вспыхнул тот самый хищный, азартный огонек, который появлялся лишь тогда, когда он сталкивался со сложной, на первый взгляд неразрешимой задачей. Но сейчас масштаб был иным: речь шла о синтезе всего, что мы успели изучить — чароплетства, высшей трансфигурации, рунной магии и зельеварения.

— Мы не сможем создать полноценное новое заклинание с нуля, Элише. Давай смотреть правде в глаза: у нас, первокурсников, не хватит ни знаний, ни внутреннего контроля, ни объема магического резерва, — задумчиво, но с нарастающим энтузиазмом произнес он.

Северус резко опустился на стул рядом со мной, порывисто придвинув к себе чистый лист пергамента и перо.

— Но мы можем обмануть систему. Мы сплетем узконаправленный направляющий рунный контур и жестко напитаем его нашей совместной магией. Сделаем гибрид: комбинация Чар Копирования как основы и модифицированных Протеевых Чар для интеллектуальной связки текста.

Следующие четыре часа превратились в изматывающий, лихорадочный марафон на пределе возможностей. Северус, с его пугающе феноменальным интуитивным пониманием глубинной структуры магии, быстро чертил базовые схемы. А я, используя холодную логику и свое структурное видение, выверял векторы направленности заклинаний, чтобы они, не дай Мерлин, не вступили в конфликт и не сожгли нас вместе с комнатой дотла.

Самым сложным оказалось сварить закрепитель — ту физическую основу, которая удержит магию на бумаге. Мы экспериментировали со всем, что нашлось в бездонных шкафах лаборатории, бракуя один состав за другим. От примитивной слизи флоббер-червя до редчайшей, обжигающей холодом крови тихоокеанского магического кальмара. И наконец, благодаря почти мистическому зельеварческому чутью рода Принц и моей абсолютной памяти о химическом взаимодействии компонентов, нам удалось стабилизировать густой, чернильно-синий связующий состав. Им мы тщательно пропитали каждый чистый лист.

Когда все было готово к ритуалу, мы встали по обе стороны от стола, тяжело опираясь на столешницу.

— Готов? — тихо спросил Северус. На его нездорово бледном лице крупными каплями блестел пот от многочасового напряжения.

Я посмотрел на него, коротко кивнул и увидел в черных глазах Снейпа ту же отчаянную решимость. Нам было жизненно важно узнать, сработает ли наша безумная теория.

— Начинаем.

Мы одновременно, синхронным жестом подняли палочки.

«Транскриптум Вера!» — заклятие, буквально сшитое нами по кускам из разных разделов магии, сорвалось с наших пересохших губ в идеальном унисоне.

Из палочки Северуса вырвался тугой, ослепительно серебристый луч, из моей — обжигающе холодный синий. Они устремились друг к другу и с треском сплелись над книгой Мракса в искрящуюся, вращающуюся спираль.

Я физически почувствовал, как огромный пласт магии мощным рывком уходит из груди, словно кто-то выбил из меня весь воздух. Это было невыносимо тяжело. Пространство в лаборатории загустело, уши заложило от перепада давления, а в воздухе отчетливо запахло озоном и жженой бумагой.

Древний текст начал отделяться от страниц оригинала густой, призрачной дымкой. Слова, словно стая черных мурашек, перетекали по магическому мосту на подготовленные нами влажные листы. Следом за ними, повинуясь моей воле и тонкой паутине Протеевых чар, в воздух с шелестом поднялись буквы с моих черновиков. Чернила сорвались с бумаги и закружились в воздухе крошечным торнадо, филигранно оседая на новых страницах в виде аккуратных сносок, комментариев на полях и детально прорисованных вклеенных схем.

Когда последняя искра магии с тихим шипением угасла, мы оба, не сговариваясь, тяжело осели на жесткие стулья, судорожно хватая ртом воздух. Колени предательски дрожали.

На столе лежал совершенно новый, слегка пахнущий свежей типографской краской и озоном фолиант. Он был заметно толще оригинала из-за моих многочисленных дополнений. Это была настоящая, плотная, осязаемая книга, созданная нами практически из ничего.

Северус дрожащими руками вытащил из кармана мантии два флакона Укрепляющего зелья. Один он толкнул по столу мне, второй быстро, в несколько глотков выпил сам. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он криво, но совершенно искренне усмехнулся, не отрывая взгляда от результата нашего труда.

— Мы сумасшедшие, Гилл. Мы только что вдвоем на коленке модифицировали высшие чары трансфигурации. На первом курсе.

— Мы не сумасшедшие, Северус, — я позволил себе слабую, смертельно усталую улыбку, бережно придвигая к себе свой первый личный гримуар. — Просто я очень мотивирован, а ты — чертовски талантлив и любопытен.

На следующий день я вернул оригинальную книгу Карен Бигорт. Староста забрала пугающий фолиант, брезгливо держа его двумя пальцами, словно он был вымазан в гное бубонтюбера, и с видимым облегчением поспешила унести его прочь. Моя же идеальная копия, надежно скрытая мощными чарами отвода глаз, теперь безопасно покоилась на самом дне моего дорожного сундука.

Северус Снейп

Мерный, ритмичный лязг тяжелых буферов Хогвартс-экспресса отдавался тупой, пульсирующей болью в висках. За окном с бешеной скоростью проносились заснеженные равнины Шотландии, постепенно утопающие в густых, серых сумерках надвигающегося зимнего вечера. Оконное стекло покрылось причудливыми морозными узорами, от которых веяло пробирающим до костей холодом.

Я сидел, забившись в самый угол купе, и натянув рукава школьной мантии на замерзшие пальцы, молча наблюдал за Элише. Тот устроился на сиденье напротив, бесцеремонно закинув длинные ноги на соседнее кресло, и крепко спал. Его лицо, в часы бодрствования всегда слишком серьезное, сосредоточенное и напряженное, сейчас наконец-то казалось расслабленным и умиротворенным. Под его глазами залегли глубокие, темные тени — справедливая расплата за бессонные ночи над мерзкой книгой Мракса и за то колоссальное количество магической энергии, которое мы безрассудно влили в заклятие копирования.

В купе стояла спасительная тишина. Лили, немного посидев с нами, ушла к своим новым гриффиндорским подружкам еще час назад, звонко сославшись на то, что мы сегодня «слишком скучные, мрачные и вообще не в духе Рождества». Я не стал ее удерживать или спорить. В глубине души, к своему собственному стыду, я был даже рад этой тишине и ее отсутствию. Ее беззаботная гриффиндорская легкость сейчас казалась мне чужеродной.

До недавнего времени замок, со всеми его змеиными интригами, глупыми выходками Мародеров и ледяным, жестоким расчетом Слизерина, казался мне самой безопасной гаванью на земле по сравнению с тем адом, что неизменно ждал меня дома. Пьяные, агрессивные крики отца, потухший, полный забитого смирения взгляд матери, вечная, пробирающая до костей сырость промерзших кирпичных стен Паучьего тупика и эта унизительная, звенящая нищета, от которой хотелось выть.

Мысль о возвращении туда вызывала паническую атаку. Поэтому в середине ноября я наступил на свою гордость, набрался смелости и все-таки написал матери письмо. Сухо, в двух строчках, я спросил, могу ли остаться на рождественские каникулы в гостях у Элише Гилла. Ответ пришел на удивление быстро. Мама, как я в тайне и ожидал, совершенно не возражала. Иногда мне казалось: она была бы счастлива, если бы я мог оставаться в Хогвартсе круглый год, лишь бы хоть так защитить меня от пьяных кулаков отца.

Я перевел взгляд на сундук Элише, задвинутый глубоко под нижнюю полку. Там, под слоем одежды, лежала книга, созданная нашей с ним общей магией. Наше маленькое, незаконное, но абсолютно гениальное творение. Это осознание почему-то грело изнутри сильнее, чем любое согревающее заклинание.

Поезд резко, с металлическим скрежетом дернулся, проходя очередную стрелку на путях. Элише поморщился во сне, глубоко вздохнул и приоткрыл свои невозможные гетерохромные глаза, сонно моргая в полумраке купе.

— Уже приехали? Вокзал Кингс-Кросс? — хрипло, со сна спросил он, с силой потирая лицо ладонями, чтобы прогнать остатки дремы.

— Нет. Еще около часа пути, — тихо, стараясь не разрушить уютную атмосферу, ответил я.

Элише медленно кивнул, с хрустом потянулся всем телом и, посмотрев на меня своим цепким взглядом, вдруг слабо, но искренне улыбнулся.

— Готов хорошенько отдохнуть, Северус? Мама с Давидом должны встретить нас прямо на платформе. Так что... — Элише сделал театральную паузу, а в его глазах заплясали веселые бесята, — не удивляйся если тебя тоже хорошенько затискают на публике. Ты же знаешь мою маму.

— Как-нибудь перетерплю ваши телячьи нежности, — пробурчал я с напускным недовольством. Я поспешно отвернулся к заиндевевшему стеклу, делая вид, что рассматриваю пейзаж, и изо всех сил пряча слабую, предательски счастливую улыбку, невольно тронувшую мои губы.