Гетерохромия судьбы

Начало декабря 1971 года.

Элише Гилл

Зима обрушилась на Хогвартс внезапно, заковав Черное озеро в глухой, непрозрачный лед и укрыв острые башни замка пушистым белым саваном. Сквозняки в коридорах стали злее, пробирая до самых костей, но этот внешний холод ничуть не остудил страсти, кипящие в подземельях Слизерина.

Северус, с настоящим упрямством нюхлера, почуявшего золота, стал воплощать свои дерзкие планы в действия. Именно он получил от Лестрейнджа невероятно сложный заказ на Зелье Памяти. Разумеется, Снейп не мог просто следовать школьному учебнику — он модифицировал рецепт, интуитивно изменив количество капель сока корней полыни на финальной стадии варки. Я помогал ему с кропотливой подготовкой ингредиентов, и в итоге зелье было сварено идеально. Оно получилось кристально чистым, отливающим перламутром, без единого побочного эффекта.

В Хогвартсе все тайное становится явным буквально в течение часа: стоило Лестрейнджу «случайно» похвастаться результатом в Большом зале, как слухи со скоростью лесного пожара разлетелись по остальным факультетам. Сделать тайной зелья высшего качества, сваренные первокурсником, было физически невозможно. Спрос оказался колоссальным — от простых восстанавливающих составов до сложносоставных, балансирующих на грани с Темной магией эликсиров.

Малфой специально не вмешивался, позволяя событиям идти своим чередом. Он ждал. Поначалу Северус упрямо пытался справиться с этим бурлящим потоком желающих самостоятельно. Но с каждым днем ему становилось все труднее отбиваться от наплыва магов, которые бесцеремонно ловили его в коридорах, дергали за полы мантии и требовали сварить им «то самое». Он перестал спать, его и без того бледная кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, а под глазами залегли глубокие черные тени. Он огрызался, как загнанный в угол зверек, теряя концентрацию на уроках.

И именно в этот момент, когда Северус был вымотан до предела и готов сорваться, на сцену, словно спаситель в сияющих доспехах, вышел Люциус Малфой собственной персоной.

Староста Слизерина не стал ходить вокруг да около. С присущим всем чистокровным аристократам холодным прагматизмом он просто и лаконично предложил Северусу услуги посредничества. За «небольшой, символический» процент. Это была блестящая, классическая многоходовочка: создать проблему, довести жертву до отчаяния, а затем предложить решение, намертво привязывая ее к себе.

Мы с Северусом долго обсуждали это предложение, воспользовавшись Выручай-комнатой не только как лабораторией, но и как единственным безопасным убежищем. Я пытался воззвать к его осторожности, горячо объясняя, что Малфой берет его в золотую клетку. Люциус будет брать заказы только у «своих» или у тех, кто предложит ему самому что-то существенное за право влезть вне очереди. Это ставило Снейпа в полную, абсолютную зависимость от старосты.

Но Северус, устало потирая воспаленные глаза, принял решение ответить согласием. И, попытавшись отбросить эмоции и встать на его место, я был вынужден признать его горькую правоту. Снейп ненавидел контактировать с людьми. Он не знал многих старшекурсников с других факультетов, не понимал их запутанной социальной иерархии, не знал, кому можно смело отказать, а кто в случае отказа затаит смертельную обиду. Подростки, особенно наделенные магией и властью родовых имен, мстительны и невероятно жестоки.

Да, Снейп мог бы стиснуть зубы и начать самостоятельно налаживать связи. Но это требовало постоянного взаимодействия, лести и социальных навыков общения, которые он презирал и считал пустой тратой времени. Зато у него был Малфой. Приняв его предложение, жизнь Северуса на собственном факультете изменилась еще сильнее. Они не только признавали его существование и больше не задирали на территории собственного факультета. Некоторые однокурсники даже пытались «общаться» с Северусом насколько возможно среди слизеренцев. А Снейп... Снейп просто получил то, чего желал больше всего — спокойствие в собственной спальне и возможность спокойно варить.

Теперь все заказы проходили через Люциуса. Старшекурсникам постоянно нужны были сложные эликсиры для сдачи СОВ и ЖАБА, избалованным чистокровным девицам требовались многокомпонентные косметические составы, а кому-то — не совсем легальные тонизирующие зелья перед тяжелыми матчами по квиддичу. Люциус забирал себе процент за фильтрацию клиентов и обеспечение безопасности, а Северус получал защиту, признание и — что было для него не менее важно — свои первые настоящие галлеоны.

Но он также ненавидел высокомерие Малфоя. Я видел это по тому, как неизменно каменела его челюсть и стекленел, становясь пустым, взгляд при малейшем упоминании надменного блондина. Но прагматичный, израненный нищетой и многолетними унижениями ум Северуса понимал: это единственный рабочий способ выжить, подняться со дна и заставить этот мир снобов себя уважать. Мы оба были уверены: скоро — возможно, не в этом году, но совсем скоро — Северуса перестанут просто «использовать». Его талант заставит их считаться с ним как с равным.

Выручай-комната неизменно встречала нас безупречно чистой лабораторией, идеальной температурой и прекрасной вентиляцией, уносящей едкие пары. В этот вечер среды мы, как обычно, успели прошмыгнуть сюда сразу после плотного ужина. Даже если мы задержимся допоздна, один раз дойти перебежками до спален по ночным коридорам не так опасно, как ходить туда-сюда. А если засидимся до глубокой ночи, комната заботливо предоставит нам спальные места — такое произошло лишь раз, когда мы увлеклись экспериментом с зельем удаления волос и напрочь потеряли счет времени.

Сейчас мы привычно обосновались за массивным каменным столом. Обычно я брал на себя черновую работу по мере сил: подготавливал ингредиенты для простых составов или ассистировал в варке особо трудных зелий, где категорически требовались четыре руки и синхронность.

Северус был гением. Это не было преувеличением или слепой дружеской лестью. Он буквально нутром, на уровне непостижимого подсознания чувствовал саму магию процесса. Как стабилизировать бурно протекающую, грозящую взрывом реакцию, как улучшить то, что именитые мастера придумывали десятилетиями. Уже сейчас он вдоль и поперек исписал старую книгу по зельеварению за четвертый курс, доставшуюся ему от матери, делая убористые, резкие, почти агрессивные пометки прямо на полях. Я неоднократно ворчал на него за порчу старого учебника, но он неизменно отмахивался, отвечая, что так ему удобнее мыслить. Я понимал, что эта въевшаяся привычка однажды сослужит великолепную службу будущему Мальчику-Который-Выжил, и просто отстал со своими нотациями.

Я не чувствовал всех этих тончайших флеров запахов и скрытых нюансов при варке. Я мог сварить зелье идеально, но только четко следуя инструкции, досконально понимая алгоритм и химию магического процесса. Изменять рецепт на ходу, просто понюхав пары или оценив плотность осадка, я не мог. И я прекрасно осознавал, что проблема не в моем старании или нехватке ума. Просто у меня не было этого специфического, глубинного дара — знаменитого интуитивного таланта рода Принц.

В тишине лаборатории раздавался лишь мерный стук моего серебряного ножа. Я методично, со своей неизменной педантичностью нарезал влажные корни златоцветника тонкими, идеально ровными слайсами. В нескольких шагах от меня, над тихо булькающим медным котлом, колдовал Снейп. В мягком, теплом свете магического светильника его обычно резкие черты лица сгладились. Лицо казалось высеченным из  бледного мрамора — предельно сосредоточенное, полностью отрешенное от внешней суеты. Здесь, среди густых испарений и горьковатых, пряных запахов трав, с засученными рукавами школьной рубашки, он был настоящим творцом. И, признаться честно, в эти моменты от него было трудно отвести взгляд.

Рядом со мной, прямо на разделочной доске, лежал открытый фолиант «Анатомия мага: где прячется магическое ядро». Я то и дело переводил взгляд с лезвия серебряного ножа на жутковатые, детально прорисованные гравюры, изображающие вскрытую грудную клетку кентавра.

— Ты уверен, что экстракт бадьяна нужно добавлять именно на седьмом помешивании, а не на шестом? — спросил я, не отрываясь от сложного текста, описывающего особенности кровеносной системы получеловека. — В классическом рецепте Голдштейна четко указано шестое.

— Голдштейн — идиот, который не учитывает фазу луны при сборе бадьяна, — фыркнул Северус, даже не повернув головы. Его длинные пальцы уверенно отмеряли переливающийся порошок из рога двурога. — Если добавить на шестом, зелье неминуемо помутнеет и потеряет минимум двадцать процентов эффективности. Малфой не примет мутное варево. Ты же знаешь, я варю только идеальные зелья, намного лучше, чем продают в лавках Косого переулка, — добавил он, и на его тонких губах мелькнула легкая усмешка.

— Справедливо, — согласился я, аккуратно смахивая нарезанные корни в ступку, и перелистнул плотную, шершавую страницу тяжелой книги. — Знаешь, Северус, я начинаю думать, что магия крови и целительство в Древности были гораздо ближе друг к другу, чем сейчас принято считать среди обывателей и целителей Мунго. Одно буквально вытекает из другого.

Северус наконец оторвался от котла. Убавив под ним огонь легким взмахом палочки, он повернулся ко мне и бросил хмурый, подозрительный взгляд на мою книгу.

— Мне кажется, то, что ты читаешь, Элише, даже в Запретной секции библиотеки выдают только по специальному письменному разрешению директора. — В его голосе скользнула искренняя тревога. — Кто тебе вообще посоветовал этот кошмар, и как ты это вынес оттуда?

— Ты не поверишь, — я криво усмехнулся, закрывая фолиант, чтобы не нервировать его еще больше. — Вот этот ужас находится в общем доступе. Просто чуть дальше стеллажей с историей, в негласной секции для пытливых старшекурсников. И мне вполне законно выдала эти книги мадам Пинс. А отвечая на твой вопрос про советчика... это был один очень требовательный знакомый.

Я ответил уклончиво, физически чувствуя, как внутри нарастает холодное, неприятное напряжение перед завтрашним вечером. Я не спешил — и откровенно не хотел — вываливать на Снейпа всю правду об интригах портретов. Не потому, что не доверял ему. Скорее потому, что пока сам не до конца понимал, в какую глубокую и опасную трясину лезу.

Я никогда не говорил ему о том, как именно появился на этот свет. Он никогда не спрашивал о моем отце, довольствуясь той официальной версией, которую моя мать озвучивала всем. Тем более Северусу сейчас с лихвой хватало собственных проблем: балансирование на острие ножа внутри факультета и поддержание безупречной репутации перед Малфоем отнимали все его силы. Втягивать его еще и в свои темные секреты я просто не имел права.

В четверг вечером, перед самым ужином, четвертый этаж встретил меня привычной могильной тишиной. Воздух в глухом тупике за бывшим кабинетом Древних рун казался еще более спертым и сухим, чем в прошлый раз, отдавая застарелым запахом пыли и железа. Я подошел к картине Игнациуса фон Кролла, чувствуя, как внутри скручивается тугая пружина волнения, которую я старательно и привычно прятал за маской ледяного спокойствия.

Магистр не спал. Он стоял у своего массивного нарисованного стола, методично протирая куском серой ткани окровавленный скальпель. Заметив мое приближение, он небрежно бросил инструмент на столешницу и медленно повернулся. В его водянисто-серых, выцветших глазах не было ни капли радушия или хотя бы тени приветливости. Только холодный, препарирующий интерес к подопытной мыши.

— Явился, — каркающим, резким голосом произнес фон Кролл. — Надеюсь, ты не потратил мое время впустую, мальчишка, просто рассматривая страшные картинки, вместо того чтобы вникать в суть процессов.

— Я изучил материалы, магистр, — ровно ответил я, расправив плечи, глядя ему прямо в глаза и не позволяя себе ни на секунду отвести взгляд.

— Изучил он. Какая юношеская самоуверенность, — бескровные губы лекаря скривились в издевательской усмешке, обнажив кривые желтоватые зубы. — Что ж, проверим, на что способен твой вороний мозг. Какова плотность магического фона в спинномозговой жидкости волшебника в момент наложения проклятия отторжения плоти?

Вопрос был откровенно издевательским и невероятно узконаправленным. В книгах, которые он мне задал, об этом упоминалось лишь вскользь, мелким шрифтом в одной из сносок в самом конце основного текста. Но у меня была феноменальная память, натренированная еще в прошлой жизни, и отточенная факультетскими тренировками в этой.

— Плотность возрастает в три целых и четыре десятых раза, магистр, — ответил я, не моргнув глазом. — При этом структура самой маны скачкообразно меняется с плавной на игольчатую, что, собственно, и вызывает мгновенный разрыв тканей на клеточном уровне.

Фон Кролл недовольно прищурился, явно не ожидая такой точности.

— Допустим. Какая артерия у мантикоры отвечает за циркуляцию яда, и как ее правильно изолировать при пересадке тканей, чтобы не убить реципиента?

— Левая подключичная артерия. Изолировать ее классическим способом нельзя, так как яд является неотъемлемой частью ее кровеносной системы, заменяя плазму. Ее необходимо купировать руническим стазисом не менее чем за две минуты до первого надреза, иначе некроз молниеносно перекинется на донора.

Мы играли в этот жестокий словесный пинг-понг больше часа. Он швырял в меня вопросы, методично выискивая малейшую брешь в моих знаниях, задавая сложнейшие ситуативные задачи, где сухая теория безжалостно сталкивалась с грязной, кровавой практикой. Мой мозг буквально кипел от напряжения, виски ломило. Я отвечал уверенно, логично, выстраивая сложные причинно-следственные связи, опираясь на те самые неподъемные талмуды, которые едва осилил за прошедшую неделю.

Я ждал. Искренне ждал, что он наконец признает мою академическую компетентность, отбросит снобизм, и мы перейдем к конструктивному диалогу, ради которого я сюда и пришел.

Но когда я безупречно ответил на последний, каверзный вопрос о фазах закипания крови у проклятых, фон Кролл лишь разочарованно и громко цокнул языком.

— Вызубрил, — выплюнул он это слово с таким глубоким, искренним отвращением, словно я только что нанес ему смертельное личное оскорбление. — Идеальная, стерильная, совершенно мертвая книжная память. Ты отвечаешь как заведенный магический граммофон, мистер Гилл! Как пустой механизм, лишенный малейшего понимания сути живого!

Внутри меня моментально вспыхнуло жгучее, обжигающее раздражение. Я потратил целую неделю на эти мерзкие, выворачивающие наизнанку книги! Я не спал ночами, разрываясь между собственной учебой, домашними заданиями и помощью Северусу! И теперь этот нарисованный садист смеет называть меня бездушным механизмом?! Я с силой сжал кулаки, глубоко пряча их в складках мантии. Ногти впились в ладони до боли, чтобы он не увидел, как от напряжения побелели костяшки пальцев.

— Я ответил на все ваши вопросы без единой ошибки, магистр, — мой голос упал на октаву ниже и опасно, почти угрожающе зазвенел в тишине коридора. Моя магия, чутко реагируя на гнев, заставила пылинки в воздухе заискриться.

— В этом и проблема! — рявкнул фон Кролл, с силой ударив кулаком по нарисованному дубовому столу. Звук получился на удивление гулким и пугающе реалистичным. — Ты читаешь о крови, но совершенно не чувствуешь ее запаха! Ты знаешь в теории, как резать, но ни разу не чувствовал, как отчаянно сопротивляется теплая, живая плоть под лезвием скальпеля! Ты пуст, мальчишка. Твои знания — это просто серый пепел. В них нет жизни.

Он брезгливо отвернулся от меня, всем своим видом показывая, что окончательно потерял ко мне всякий интерес.

— Прочти «Философию боли и трансформации плоти» Галена Мракса. Если, конечно, у тебя хватит мозгов и смелости найти ее в Запретной секции. И не возвращайся ко мне, пока не поймешь разницу между мертвым знанием текста и живым знанием сути. Пошел вон.

Я стоял перед портретом, чувствуя, как гнев и удушливое раздражение стягивают горло удавкой. Я прекрасно понимал, что с самого начала эти многовековые интриганы не выдадут мне ценной информации просто так, за красивые глаза и сине-бронзовый галстук. Но я наивно надеялся, что смогу заслужить хотя бы толику базовой профессиональной вежливости. Я не думал, что меня мгновенно посчитают равным, но и позволять так открыто себя унижать я не собирался. Я пришел сюда за тайными знаниями, а получил лишь ушат высокомерных издевательств от куска старого холста, возомнившего себя богом.

Я резко развернулся на каблуках, взметнув полы мантии, и стремительно зашагал прочь по коридору, подальше от этого тупика. Моя челюсть была плотно сжата, а в висках гулко пульсировала кровь, отбивая такт одной-единственной мысли.

Терпи, Элише. Держи себя в руках. Мне нужна информация.

Он специально хочет вывести меня на эмоции, пробить мою защиту, заставить действовать иррационально. И у него это замечательно выходит. Я ненавидел, когда ко мне относились как к мелкому, несмышленому щенку, у которого еще молоко на губах не обсохло. В своей новой жизни я уже привык, что после недолгого общения со мной взрослые начинали воспринимать меня всерьез, чувствуя мой не по годам развитый ум и внутренний стержень. А тут — такое откровенное, уничижительное отношение.

Его откровенно бесит то, что я не хочу впитывать эти знания самой своей сутью. Я воспринимал их отстраненно, вскользь, лишь как сухой массив информации для изучения и холодного анализа. Я не собирался упиваться ими и фанатично желать повторить в реальности все те чудовищные зверства, что там описаны.

Кажется, именно такого ученика он и ищет. Идейного последователя. Сумасшедшего творца. Смогу ли я достоверно изображать фанатика, который не побрезгует открыть прямо в центре Хогвартса, самого защищенного места магической Британии, настоящий филиал ада? Нет. Я не смогу. Я слишком ценю свою вменяемость и безопасность, да и не настолько я гениальный актер, чтобы годами играть кровожадного маньяка перед настоящим чудовищем. Оно рано или поздно почувствует фальшь.

Единственное, что я реально могу сделать в этой ситуации — это еще глубже изучать информацию, искать дополнительные сноски, смежную литературу, чтобы понять саму первопричину процессов, ту самую пресловутую «суть», о которой он так яростно твердит. Но фанатичного поклонения боли и растерзанной плоти от меня они не дождутся.

Что ж, поиграем. Раз портреты так этого желают, я приму эти правила. Я буду изучать материалы и отвечать на его допросах неизменно безупречно, раз за разом доказывая свою академическую компетентность и незаменимость. Рано или поздно они упрутся в стену своих ограничений — ведь они всего лишь краска на холсте, лишенная магии творения в реальном мире, — и выдвинут свои настоящие требования.

А вот тогда уже я буду решать, нужны ли мне их знания той ценой, что они предложат. В конце концов, я могу начать искать ответы в другом месте. Хогвартс велик, и Запретная секция — не единственный тайник в этом замке.

Я понимал, что моя зацикленность на мифическом «золотом эликсире» выглядит ненормально со стороны. Но я не мог просто отпустить на самотек то, что буквально создало мою нынешнюю жизнь. Я обязан был разобраться, кто, можно сказать, «создал» меня, вырвав душу из небытия, и не придет ли этот загадочный кто-то взыскать страшные долги с меня и моей матери в будущем. Невежество в этом вопросе было равносильно самоубийству.

Но для этого у меня есть еще минимум пять лет относительно спокойной учебы. Так что, если я не получу нужную информацию от магистра фон Кролла прямо сейчас, это еще не конец света. Если подумать холодной головой, отбросив уязвленную гордость... в долгосрочной перспективе я нужен им гораздо больше, чем они мне.