Часть 33
Конец октября 1971 года.
Элише Гилл
Моя гениальная, как мне казалось в тишине закрытой галереи, идея с допросом портретов на практике столкнулась с суровой магической реальностью. Оказалось, что нарисованное население Хогвартса — это та еще бюрократическая и социальная трясина, густо замешанная на вековой олифе и застарелых обидах.
Во-первых, далеко не все портреты обладали полноценным разумом. Большинство пейзажей, пасторальных пастушек и безымянных портретов были не умнее заколдованного граммофона: они могли лишь кокетливо хихикать, пугливо убегать за край рамы или бесконечно прокручивать две-три заученные фразы, заложенные художником. Во-вторых, те картины, что действительно представляли собой ментальные слепки сильных магов прошлого, оказались жуткими снобами, профессиональными сплетниками или законченными параноиками. Чтобы выудить из них хотя бы крупицу полезной информации, требовалось ангельское терпение и навыки первоклассного дипломата, работающего на минном поле.
Я начал свою «портретную кампанию» с малого. Методично, с неизменной полуулыбкой, я здоровался с каждым мало-мальски разумным холстом на пути в библиотеку. Я рассыпал изящные комплименты дамам в тяжелых кринолинах и обсуждал виды на урожай овса с угрюмыми рыцарями. За пару недель я заработал среди обитателей золоченых рам репутацию «того исключительно вежливого юноши с примечательным взором». Но до серьезных тем мы пока не дошли — замок присматривался ко мне.
Самое любопытное столкновение с местным «искусством» произошло у меня на седьмом этаже. Я искал короткий путь через восточное крыло и случайно забрел в коридор, примыкающий к Башне Гриффиндора. Здесь всегда пахло разогретым камнем, а воздух дрожал от энергичного шума студентов.
Прямо по курсу, в массивной, опасно накренившейся позолоченной раме, висел портрет женщины в богато расшитом платье тюдоровской эпохи — тяжелый бархат, расшитый речным жемчугом, и жесткий воротник-стойка. На ее шее красовалось ожерелье из идеально круглых жемчужин с золотой литерой «B». Художник проявил поистине магическую тактичность, скрыв тот исторический факт, что голову этой даме когда-то аккуратно отделили от тела.
Это была Анна Болейн. И она, судя по тому, как резко хлопал ее шелковый веер, пребывала в прескверном расположении духа.
В этот момент мимо нее торопливо проходила стайка третьекурсников с Хаффлпаффа, нагруженных свитками. Одна из девочек, круглолицая, в чуть помятой мантии, вежливо присела в реверансе: — Доброе утро, ваше величество!
Анна Болейн медленно, с убийственным, поистине королевским изяществом, прикрыла нижнюю часть лица веером. Ее взгляд, опустившийся на девочку, был подобен прикосновению заточенной стали.
— Какое... трогательное рвение, — ее голос, высокий и чистый, прозвучал мягко, но в нем отчетливо слышался сухой звон гильотины. — Скажите, милое дитя, в вашей деревне всё еще принято подходить к монарху с запахом овечьей шерсти и дешевого эля на одежде? Это так... освежающе простодушно.
Бедная хаффлпаффка застыла, побледнев. Она не сразу осознала, что за внешне вежливыми словами скрывалось ядовитое оскорбление ее происхождения. Когда смысл «королевского замечания» окончательно дошел до нее, она густо покраснела и, сдерживая всхлип, почти бегом скрылась за поворотом, роняя пергаменты.
Я остановился, прислонившись плечом к холодной кладке стены, и с нескрываемым интересом начал рассматривать портрет. Королева Болейн перевела взгляд на меня. Она небрежно поправила манжет, унизанный жемчугом, и ее губы изогнулись в едва заметной, высокомерной улыбке, не затронувшей холодные карие глаза.
— А вы, юноша? — протянула она, изучая мои гетерохромные глаза так, словно я был любопытным насекомым на булавке. — Ваша внешность интригует. Неужели в этом веке даже бродячих гадалок и базарных фокусников начали одевать в Ревенкловский шелк? Какое досадное расточительство ткани. Вы выглядите как экспонат из лавки редкостей, который по ошибке забыли запереть в шкафу.
Я лишь насмешливо приподнял бровь, не давая ей удовлетворения видеть мою обиду, и, отвевив ей безукоризненный, подчеркнуто формальный поклон, пошел дальше. В голове крутилась мысль: с таким махровым снобизмом, ядовитым красноречием и одержимостью «достойным окружением» — какого дементора ее портрет повесили в коридоре, ведущем к Гриффиндору? Там, где дух перемен и маглорожденных больше, чем где-либо в замке? Ей самое место в подземельях Слизерина. Там ее виртуозное хамство сочли бы за высшую доблесть.
Вечером того же дня загадка разрешилась. Я сидел в гостиной Ревенкло— просторной круглой зале, где всегда пахло старой бумагой. Я доигрывал партию в шахматы с Робертом Хиллардом, пятикурсником, чей интеллект мог сравниться только с его страстью к школьным сплетням.
— Роберт, — я передвинул коня, ставя его под бой, но создавая скрытую угрозу ладье противника. — А почему портрет Анны Болейн висит у гриффиндорцев? Она цедит слова так, будто боится отравиться самим воздухом, которым дышат студенты. Она явно ненавидит всех, в чьем генеалогическом древе нет хотя бы пары герцогов. Неужели директору Дамблдору нравится этот ежедневный театр издевательств?
Роберт рассмеялся, его ладонь на мгновение зависла над доской, едва не смахнув мою ладью.
— О, Элише, это старая драма, перешедшая в разряд классики! — он заговорщицки понизил голос, и в его глазах блеснул азарт рассказчика. — Это же местная легенда. Изначально, лет пятьдесят назад, ее портрет действительно висел в подземельях Слизерина. Поближе к ее... идейным единомышленникам. Но Анна была женщиной крайне деятельной и, прямо скажем, лишенной чувства самосохранения даже после смерти. Она решила, что титул королевы Англии дает ей право поучать магическую аристократию Британии манерам.
— И на чем она споткнулась? — я сделал шах королю.
— Она начала «давать наставления» их репутации, — хмыкнул Роберт, задумчиво потирая подбородок. — В один прекрасный вечер, когда в коридорах подземелий было особенно людно, она имела неосторожность прилюдно прокомментировать моральный облик Финеаса Найджелуса Блэка. Анна заявила во всеуслышание, что его... скажем так, загадочный и тщательно скрываемый амант — это вульгарный позор. Она прошипела, что этой «грязной и противоестественной связью» Блэк унизил не только свою фамилию, но и всю магическую аристократию Британии, превратив благородный дом в вертеп.
Я невольно ухмыльнулся. Оскорбить Блэка, да еще и задеть его личные тайны — это было либо высшей степенью храбрости, либо клинической глупостью.
— Слизеринцы не стали кричать или вступать в дискуссии, — продолжил Роберт, его голос стал тише. — Они поступили изящнее. Финеас Блэк лишь обменялся взглядами с парой соседних картин, и все портреты подземелий... объявили ей полный остракизм. Представляешь? Десятки древних лордов, леди и основателей родов просто повернулись к ней спинами. Стоило ей открыть рот, как соседние картины начинали подчеркнуто громко обсуждать погоду или вовсе уходили в гости друг к другу, оставляя свои рамы пустыми. Ей запретили даже упоминать их имена, а нарисованным собакам было строго-настрого запрещено перебегать через ее холст. Даже натюрморты с фруктами в соседних рамах, кажется, начинали вянуть и гнить в ее сторону. Ее буквально стерли из социальной жизни подземелий. Она стала призраком среди призраков.
Я тихо рассмеялся, представив эту картину: гордая королева в окружении десятков нарисованных затылков. Изощренная, холодная месть в духе змей.
— Через месяц Анна начала биться в раме от ярости, — закончил Роберт, ловким движением спасая своего короля. — Она не могла перенести того, что ее —королеву Анну Болейн! — игнорируют какие-то «выскочки с палочками». В итоге она закатила такую истерику с битьем нарисованного фарфора и визгами, что директору Диппету пришлось лично снимать ее со стены и переносить на седьмой этаж. Подальше от холодных слизеринцев. Здесь ей хотя бы отвечают — пусть даже это слезы обиженных первокурсников. Это дает ей иллюзию власти.
— Поучительная история, — улыбнулся я, глядя на шахматную доску. — Значит, даже среди картин есть своя жесткая политика и иерархия.
— Еще какая, Элише. Еще какая, — кивнул Роберт.
Я посмотрел на огонь в камине, где весело потрескивали поленья. Эта забавная история дала мне еще один ценный урок. Портреты не были просто декорацией. Они были полноправными жителями Хогвартса, со своими слабостями, обидами и секретами. И если слизеринские портреты так сплоченно хранили свои границы... значит, именно среди них мне и нужно было искать тех, кто знал древние, темные тайны.
Осталось лишь понять, что именно может заинтересовать тех, кто мертв уже несколько столетий.
С праздником! 💐❤️🤗