Гетерохромия судьбы

Альбус Дамблдор

Альбус неотрывно, почти не моргая, смотрел на мальчика, стоящего перед ним в тусклых, серых лучах осеннего света.

Внешнее сходство было по-прежнему невыносимым, безжалостно бьющим наотмашь. Те же белые, как снег, платиновые волосы, та же идеальная, надменная и холодная лепка аристократического лица, те же пугающие, гетерохромные глаза, один из которых сиял расплавленным золотом. Каждый раз, когда Альбус смотрел на Элише Гилла, он физически чувствовал, как старая, уродливая фантомная боль стальным обручем сжимает его сердце.

Он искал в этом тихом ребенке Геллерта. Он напряженно искал холодный, бесчеловечный расчет, скрытое высокомерие, затаившуюся на дне души тьму или надменную, злую насмешку над всем миром. Он не просто так «случайно» подловил мальчика здесь, в этой безлюдной, отрезанной от замка галерее. Он пришел сюда, чтобы задать вопросы, на которые хотел получить ответы, а если потребуется — применить легилименцию.

Но то, что он сейчас услышал, и, самое главное, то, что он почувствовал в эманациях магии ребенка, с треском рушило все его тщательно выстроенные параноидальные теории.

Мальчик говорил о своей матери. И в его не по-детски серьезном голосе, в его необычных, сияющих глазах не было ни единой, даже самой микроскопической капли притворства. Там плескались неподдельное, глубокое тепло, трепетная нежность и такая искренняя, жертвенная сыновья любовь, от которой у старого мага перехватило горло. Ребенок говорил о запахе дешевых трав на натруженных руках матери, о ее тяжелой работе, и в каждом его слове сквозило безмерное уважение и любовь к этой простой магловской женщине.

Геллерт никогда, ни единой секунды в своей жизни не был способен на такие чистые чувства. Геллерт Грин-де-Вальд презирал любую слабость, презирал человеческие привязанности, считая их ржавыми цепями, тянущими на дно. Он бы скорее собственноручно отрезал себе язык, чем с такой обжигающей теплотой и гордостью заговорил о какой-то жалкой магле-аптекарше. Для Грин-де-Вальда люди всегда были лишь безымянным хворостом для великого костра Высшего Блага.

Альбус Дамблдор медленно, глубоко, полной грудью выдохнул. Первичное напряжение, острым панцирем сковывавшее его плечи и шею, наконец начало отступать, растворяясь в прохладном, пыльном воздухе галереи.

Мальчик не лгал. Магия древнего замка, безошибочная интуиция старого волшебника и его многолетний, горький опыт ясно подсказывали ему: перед ним стоит действительно маглорожденный ребенок. Мальчик с очень трагичной, тяжелой судьбой и невероятно редкой, пугающей генетической мутацией внешности. Жестокая насмешка судьбы над старым, измученным прошлым директором — не более того.

У этого ребенка была душа. Добрая, глубоко любящая душа, неразрывно привязанная к своей матери.

Лицо Альбуса немного разгладилось. Острый, препарирующий взгляд исчез, уступив место привычному, теплому и немного лукавому мерцанию за стеклами очков-половинок. Перед Элише снова стоял просто добрый, чудаковатый дедушка-директор.

— Это очень грустная, но удивительно светлая история, Элише, — мягко произнес Дамблдор, и в его старческом голосе теперь звучало самое искреннее сочувствие. — Ваша мама — невероятно сильная, выдающаяся женщина. Хогвартс искренне гордится тем, что принимает в свои древние стены учеников из таких любящих, крепких семей. Я абсолютно уверен, что вы станете предметом ее огромной, заслуженной гордости.

— Спасибо, сэр. Я сделаю для этого всё, что в моих силах, — Элише вежливо поклонился. Его лицо оставалось почтительным и спокойным, но Дамблдор, как опытный психолог, видел, что ребенок внутренне расслабился.

Затем мальчик поднял голову: — Можно задать вам один вопрос, директор?

— Конечно, мой мальчик. Если смогу, я с радостью на него отвечу, — благодушно улыбнулся Дамблдор.

— Кого именно я вам напомнил? — прямо, без обиняков спросил Элише. — Просто... профессор МакГонагалл, когда посещала меня, тоже отреагировала так, будто я ей кого-то напомнил. Мне стало интересно.

Улыбка Дамблдора стала чуть печальнее, но он не отвел взгляд.

— У вас с этим магом только чисто внешнее, случайное сходство, Элише. Внутри вы абсолютно, кардинально разные люди. Думаю, пусть эта информация так и останется тайной прошлого. Ведь тот человек, как оказалось сегодня, не имеет к вам ровным счетом никакого отношения.

Он ободряюще кивнул мальчику.

— Что ж, не буду больше отвлекать вас от вашей заслуженной прогулки. Но позвольте дать небольшой совет: чтобы благополучно вернуться к Башне Равенкло, спуститесь по этой лестнице и обязательно поверните направо возле портрета усатого рыцаря с лютней. Иначе рискуете выйти прямиком к теплицам профессора Спраут, а там сейчас, уверяю вас, довольно сыро и грязно.

— Благодарю вас за совет, директор. Хорошего вам вечера, — Элише с достоинством кивнул и, плавно развернувшись, неспешно направился к выходу из галереи.

Альбус Дамблдор остался стоять у огромного окна, задумчиво провожая взглядом хрупкую, прямую фигуру с серебряными волосами. Свинцовый груз панической паранойи, давивший на него с первого сентября, отступил. Мальчик доказал, что у него есть сердце. Он не был пустой, бездушной реинкарнацией Тьмы.

Но Альбус Дамблдор не прожил бы так долго и не одержал бы победу в величайшей войне, если бы слепо доверял одному лишь успокаивающему первому впечатлению.

Элише Гилл был необычайно умен, слишком хорошо контролировал свои эмоции для одиннадцатилетнего ребенка и обладал внешностью, способной в будущем открыть многие, не всегда светлые, двери. Мальчик был загадкой — не темной, но глубокой.

Старый маг с легким вздохом достал из глубокого кармана мантии лимонную дольку, закинул ее в рот и, почувствовав на языке приятную, бодрящую сладость, неторопливо пошел в сторону своего кабинета.

Он больше не видел в ребенке немедленной, смертельной угрозы. Но он определенно продолжит наблюдать за ним. Невидимо, ненавязчиво, как и подобает директору. Ведь даже самые удивительные цветы порой вырастают из очень странных семян. Этой ночью Альбус Дамблдор будет спать спокойнее, но его глаза останутся открытыми.

Элише Гилл

Как только я свернул за угол и гобелен с мантикорой скрыл меня из виду, я прислонился спиной к холодной каменной стене и шумно, прерывисто выдохнул.

После этого разговора меня наконец-то отпустило. Я сам до конца не осознавал, насколько сильно, до ломоты в костях, был напряжен все эти недели после того пронзительного взгляда директора на Приветственном пиру. Я совершенно не знал, чего можно ожидать от самого могущественного мага Британии.

После прочтения книг в моем прошлом мире, мое отношение к Альбусу Дамблдору было крайне неоднозначным. Да, для большинства он был великим борцом со злом, воплощением светлого волшебника, этаким добрым дедушкой с конфетками. Но, анализируя текст, я прекрасно понимал: некоторые его действия, манипуляции и глобальные решения попахивали отнюдь не радужными единорогами. Он был политиком до мозга костей. Главнокомандующим на невидимой войне. А политики такого уровня никогда не остаются с чистыми руками. У них всех — глубоко серая мораль. Ради «Высшего Блага» они без колебаний пожертвуют немногими фигурами на доске, чтобы спасти партию в целом.

Если бы Дамблдор решил, что я — угроза, он бы стер меня в порошок, и никто бы даже не пикнул. Все это время я будто балансировал на узком карнизе над бездонной пропастью, где один-единственный неверный шаг, одно неосторожное слово означало бы фатальное падение.

А сейчас эта чертова пропасть неожиданно исчезла. Я надеюсь что убедил его. Моя искренняя любовь к матери стала моим лучшим щитом, о который разбилась легилименция великого светлого мага. Я все же рискнул спросить про того, кого я ему напоминаю, но, как и ожидалось, прямого ответа не получил. Главное, что Дамблдор от меня пока отстал.

Я медленно пошел по коридору, прислушиваясь к стуку собственных шагов. Эта опасная прогулка по закрытой галерее внезапно навела меня на еще одну, совершенно потрясающую мысль.

Портреты.

Все ли магические портреты в замке действительно обладают разумом и памятью, как это описывалось в книгах о «мальчике- который- выжил»? И главное — подчиняются ли они прямым приказам директора? Если портрет — это что-то вроде ментального слепка души и личности, значит, нарисованный человек должен помнить всё то, что он знал при жизни. И если Дамблдор вычистил все бумажные архивы и книги по алхимии... он вряд ли смог заставить замолчать сотни древних картин, висящих в темных коридорах тысячелетнего замка.

Это значило только одно: я, кажется, только что нашел свой новый, абсолютно неисчерпаемый источник информации. И мне срочно нужно было с кем-то из них поговорить.