Часть 31
Октябрь 1971 года.
Элише Гилл
Сентябрь незаметно перетек в октябрь, принеся с собой затяжные шотландские дожди и колючий, пронизывающий до костей ветер, от которого не спасали даже многометровые каменные стены замка. Хогвартс окончательно погрузился в свою привычную осеннюю рутину. Первокурсники перестали шарахаться от внезапно выплывающих из стен призраков и путаться в меняющих направление лестницах, а учеба вошла в свой монотонный, но предельно насыщенный ритм.
Мой первоначальный план в отношении Северуса начал медленно, но верно приносить плоды. Осознав уязвимость своей прежней вспыльчивости, Снейп принял стратегию «ледяной стены» как единственно верную парадигму выживания. Он возвел этот невидимый барьер с почти пугающим, фанатичным упорством: его спина стала неестественно прямой, движения — скупыми, а взгляд приобрел колючую отстраненность.
В сырых, пропахших сушеными травами подземельях, на уроках зельеварения, он продолжал творить настоящие чудеса. Его превосходство здесь было не эмоциональным, а сугубо математическим: идеальная нарезка ингредиентов, безукоризненный контроль температуры, выверенные до секунды помешивания. Стабильно, из урока в урок, он приносил Слизерину драгоценные баллы, и Гораций Слизнорт, падкий на таланты, словно нюхлер на блестящее, в нем души не чаял. Профессор видел в нем не полукровку, а будущий бриллиант своей коллекции.
Старшекурсники змеиного факультета, чья логика всегда базировалась на выгоде, быстро и прагматично оценили этот ресурс. В их глазах угрюмый, нелюдимый первокурсник превратился в полезный актив: он мог сварить идеальное зелье от прыщей для тщеславной старосты, за полчаса набросать структурированное эссе по свойствам аконита или подсказать сложнейшую формулу перед экзаменом. Подобные сделки совершались сухо, кивком головы или небрежно брошенным пергаментом.
Однако факультет Слизерин не был бы оплотом аристократической политики, если бы несколько удачных зелий и восторги Слизнорта могли перечеркнуть догмы чистоты крови. Уважение к таланту здесь не отменяло презрения к происхождению, впитанного этими детьми с молоком матери. Законы факультета работали четко: вне стен гостиной Снейпа не унижали. Слизеринцы выступали единым фронтом перед остальной школой, не допуская публичных порок "своего", чтобы не ронять честь Дома. Но в коридорах они по-прежнему презрительно кривили губы, проходя мимо.
Что в действительности происходило в зеленоватом полумраке гостиной, за тяжелыми дубовыми дверями спален, знал только сам Северус. Социальная динамика менялась медленно: как признавался сам Снейп, грубые провокации пошли на спад — с полезным человеком ссориться было невыгодно. Тем не менее, ядовитые шепотки в спину никуда не исчезли. Клеймо «магловский выродок» приклеилось к нему намертво, служа постоянным напоминанием о его месте в иерархии.
Зато стратегия абсолютного игнорирования блестяще сработала против внешних врагов. Нападки Джеймса Поттера и Сириуса Блэка, всегда питавшиеся чужими эмоциями, теперь разбивались о глухую оборону. Снейп встречал их издевки с абсолютно непроницаемым, откровенно скучающим лицом. Он лишь изредка бросал на гриффиндорцев уничтожающие, полные холодного, почти взрослого превосходства взгляды — взгляды ученого, наблюдающего за возней неразумных приматов. Лишенные ожидаемого спектакля, задиры терялись, и от этого молчаливого презрения у Блэка то и дело начинала нервно дергаться скула.
Северус больше не был просто жертвой. Медленно, осторожно, просчитывая каждый шаг, он неумолимо отвоевывал свое законное место в этом змеином гнезде.
Что же касалось лично меня, то здесь я терпел одно сокрушительное поражение за другим.
Каждую свободную от занятий минуту я проводил в библиотеке. Я методично проштудировал все доступные подшивки «Ежедневного пророка» за последние полвека, мелким ситом просеял горы пыльных томов по базовой и продвинутой алхимии, но результат неизменно оставался нулевым. Никаких, даже самых косвенных упоминаний о «Золотом эликсире», способном восстанавливать ткани или, тем более, создавать новые тела. Никаких зацепок о чистокровном темном маге с подобными радикальными разработками.
Создавалось стойкое, параноидальное ощущение, что кто-то — и я даже прекрасно догадывался, кто именно, бросая взгляды на массивное директорское кресло в Большом зале — тщательно вымарал, подверг жесточайшей цензуре или глубоко спрятал в Запретную секцию всю мало-мальски серьезную информацию. Я бился головой о невидимую, но непробиваемую стену.
В тот промозглый день я в очередной раз ушел из обители мадам Пинс ни с чем. Голова тяжело гудела от обилия сложного, но совершенно бесполезного для моей цели текста. Я решил немного прогуляться по замку, чтобы проветрить мысли, и, глубоко задумавшись, свернул не в тот коридор на четвертом этаже.
Хогвартс не любил рассеянных. За выцветшим гобеленом, изображающим какую-то нелепую, гротескную охоту на мантикору, внезапно обнаружилась узкая винтовая лестница, о существовании которой я раньше даже не подозревал. Поднявшись по ее истертым каменным ступеням, я оказался в длинной, совершенно пустой и глухой галерее.
Здесь пахло застарелой, вековой пылью и полным запустением. Мраморные статуи были заботливо накрыты серыми тканевыми чехлами, а тяжелые рамы портретов на стенах зияли пустотой — их обитатели, видимо, давным-давно перебрались в более оживленные и теплые части замка. Широкие, заляпанные дождем окна открывали потрясающий, мрачный вид на свинцовое гладкое озеро и зловеще чернеющий вдали Запретный лес.
Я медленно подошел к стеклу, прижимаясь горячим лбом к его спасительно холодной поверхности. Тупик. Мне жизненно необходим был принципиально новый источник информации.
— Завораживающий вид, не правда ли, мистер Гилл?
Я не вздрогнул, хотя сердце в груди предательски ухнуло вниз и пропустило удар. Голос прозвучал очень мягко, по-стариковски добродушно, но в самой глубине этой обволакивающей мягкости таилась звенящая сталь. Я медленно, контролируя каждое движение, обернулся.
В нескольких шагах от меня стоял Альбус Дамблдор. Его длинные пальцы были расслабленно спрятаны в широкие рукава роскошной темно-синей мантии, но сама поза выдавала колоссальное внутреннее напряжение. В его пронзительных голубых глазах не было и следа того привычного для всех школьников лукавого дедушкиного мерцания. Он смотрел на меня так тяжело и проницательно, словно пытался вскрыть мой череп и прочитать душу, как открытую книгу.
— Здравствуйте, господин директор, — вежливо, с легким поклоном поздоровался я, делая осторожный шаг назад от окна. — Да, вид действительно потрясающий. Прошу прощения, я, кажется, заблудился. Я не знал, что эта галерея закрыта для посещений.
— Хогвартс полон древних тайн и забытых путей. Иногда мы находим именно то, что так отчаянно искали, совершенно случайно, — Дамблдор сделал плавный шаг ко мне. — Как вам даются первые месяцы учебы, Элише? Надеюсь, Равенкло стал для вас уютным домом?
— Да, сэр. Башня Воронов — прекрасное, тихое место для учебы. А библиотека Хогвартса просто поражает воображение.
— Искренне рад это слышать, — директор слегка склонил голову набок, ни на секунду не сводя с меня цепкого, рентгеновского взгляда. — Знаете, мистер Гилл... Я человек очень старый, и моя память хранит великое множество лиц. Когда я впервые увидел вас на распределении в Большом зале, мне показалось... вы поразительно напомнили мне одного человека, которого я знал очень, очень давно. Скажите, кто ваши родители? Ваша фамилия совершенно не встречается в магических справочниках Британии.
Я внутренне сжался в пружину. Началось. Прямой допрос под изящной маской случайной светской беседы. Я поднял голову, посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда, и включил всю свою искренность до последней капли, опираясь на абсолютно реальные, живые чувства к женщине, которая являлась моей настоящей матерью в этом мире.
— Мои родители — маглы, сэр. Мы евреи, наша семья не имеет ровным счетом никакого отношения к магии, по крайней мере, насколько мы вообще знаем свою скромную родословную, — мой голос звучал ровно, с достоинством и спокойствием. — Мы жили в Лидсе. Мой отец... он работал на местной мануфактуре.
Я сделал паузу, позволив легкой, естественной тени застарелой грусти лечь на мое лицо. В этот момент я вспоминал не сухую придуманную биографию. Перед моим внутренним взором стояло то отчаянное сопротивление моей матери социальным работникам, когда эти люди хотели забрать меня у нее, молодой, незамужней еврейки.
— Он скончался. Несчастный случай на производстве, когда я еще не родился.
Дамблдор молчал. Он впитывал каждое мое слово, ловил каждое микродвижение мускулов на моем лице, малейшее изменение интонации.
— Моя мама, Эстель Гилл, сейчас уже Мескита, воспитывала меня абсолютно одна, — продолжил я, и мой голос против воли потеплел, наполняясь совершенно неподдельным, щемящим чувством. Я вспомнил ее вечно уставшие руки, густой запах лечебных трав и красок, навсегда въевшийся в ее кожу, и ту бесконечную жертвенность, с которой она отдавала последние крупицы своей жизни и здоровья ради меня. — Она работает в обычной магловской аптеке. Сортирует травы, сутками готовит простые мази, продает лекарства. Она невероятно добрый, смелый и светлый человек, господин директор. Она работает с раннего утра до поздней ночи, просто чтобы у меня было всё необходимое для жизни.
Я сделал глубокий вдох.
— Когда она впервые поняла, что я не такой, как все нормальные дети, она была в ужасе. Она была так напугана происходящим... но... я был, есть и навсегда останусь ее сыном. Сыном, ради которого эта хрупкая женщина голыми руками перевернет этот мир. Когда пришло письмо из Хогвартса, она отпустила меня, хотя ей было страшно. Потому что она верит, что именно здесь — мое истинное место.
Я замолчал, опустив взгляд на свои тонкие пальцы. В забытой всеми галерее повисла тяжелая, густая, почти осязаемая тишина, прерываемая лишь монотонной барабанной дробью осеннего дождя по мутному стеклу.