Гетерохромия судьбы

1 сентября 1971 года.

Элише Гилл

Хогвартс в сумерках был не просто величественен — он подавлял. Когда наша флотилия маленьких, неустойчивых лодочек, ведомая громогласным полувеликаном Хагридом, выплыла из-за темного скалистого поворота, замок предстал перед нами во всей своей мощи. Огромная, неприступная громада, словно выросшая из самих скал, светящаяся сотнями золотистых окон, отражалась в черной, как смоль, ледяной глади озера.

Я смотрел на эти рвущиеся в небо башни, и холодный, пронизывающий ночной ветер окончательно выдувал из моей головы остатки детских иллюзий о сказке. Здесь вершилась история, и здесь мне предстояло выжить.

В Большом зале было тепло, оглушительно шумно и ослепительно ярко. Зачарованный потолок с пугающей точностью повторял звездное, равнодушное шотландское небо, а тысячи парящих свечей заливали золотым светом четыре длинных стола, за которыми сидели старшекурсники.

Мы, первокурсники, сбились в дрожащую стайку перед небольшим возвышением, на котором стоял одинокий, покосившийся трехногий табурет со старой, неимоверно потертой Шляпой.

Я стоял рядом с Северусом, почти физически чувствуя, как он напряжен, словно натянутая до предела струна. В моей памяти, перекрывая гул сотен голосов, невольно всплыл наш недавний разговор, состоявшийся пару месяцев назад дома в Коукворте, когда мы обсуждали факультеты.

— Я точно буду в Слизерине, — с вызовом, почти со злостью сказал тогда Северус, ожесточенно бросая мелкие камешки в деревянный забор. — Там моя мама училась. Там ценят ум и... и настоящих волшебников. А ты? Пойдешь со мной? Мы могли бы держаться вместе.

Я тогда тяжело вздохнул, глядя на кроваво-красное закатное солнце, опускающееся за крыши фабрик.

— Слизерин закрыт для меня, Северус. Я маглорожденный.

— И что? Ты умнее их всех! — искренне возмутился он, его черные глаза вспыхнули.

— Дело не в уме. Слизерин — это факультет чистокровных традиций. Там никогда не было маглорожденных. Если я попаду туда, я стану идеальной мишенью. Ягненком в стае волков, которым с самого детства вдалбливали в голову, что моя кровь — это грязь под их ногами. Мне придется каждый божий день драться за право просто спать в своей кровати. А мне нужно учиться, Северус. Мне нужно место, где мой статус крови не будет ежедневным полем боя.

Тогда Северус промолчал, ссутулившись, но я видел по его лицу, что он всё понял и принял мою правоту.

Церемония наконец началась. Профессор МакГонагалл, строгая и неумолимая, развернула длинный пергамент.

Альбус Дамблдор

Альбус Дамблдор сидел в своем высоком, похожем на трон кресле в самом центре преподавательского стола, сложив кончики длинных пальцев домиком. Распределение первокурсников всегда было для него моментом тихой, искренней радости. Новые лица, новые светлые надежды, чистые страницы, на которых еще не написана история.

Он добродушно, со старческой улыбкой скользил взглядом по испуганным, маленьким детям, пока его глаза, за линзами очков-половинок, не зацепились за одного мальчика, стоявшего чуть поодаль от остальных первокурсников.

Сердце Альбуса, старое, покрытое бесчисленными шрамами сердце, вдруг пропустило тяжелый удар, а затем мучительно, до острой боли сжалось в груди. Лимонная долька, которую он только что с удовольствием положил в рот, мгновенно потеряла всякий вкус, став пресной.

Мальчик был худ, даже субтилен, но держался с пугающей для ребенка, почти аристократичной прямой осанкой. Но не это привлекло внимание директора.

Волосы. Платиново-белые, почти серебряные, нездешние пряди, мягко падающие на лоб. Альбус Дамблдор знал только одного человека во всем мире с таким невероятным, пепельным оттенком волос.

Мальчик слегка повернул голову, равнодушно разглядывая зачарованный звездный потолок, и свет тысяч парящих свечей упал прямо на его лицо.

Дамблдор перестал дышать. Пальцы, лежащие на резных подлокотниках кресла, побелели от напряжения.

Глаза. Один — глубокий, пронзительно-сапфировый, как полуночное небо. Второй — сияющий, как расплавленное жидкое золото. Гетерохромия. Точно такая же, какая снилась Альбусу в самых страшных и самых сладостных кошмарах на протяжении последних долгих двадцати шести лет.

«Гелли...» — пронеслось в голове старого волшебника, и это имя, не произносимое им вслух десятилетиями, отозвалось тупой, ноющей болью в груди.

Сходство было не просто поразительным, оно было абсурдным, математически невозможным, сводящим с ума. Та же волевая, острая линия подбородка, та же холодная, расчетливая отстраненность во взгляде одиннадцатилетнего ребенка.

Мог ли это быть его сын? Альбус судорожно, лихорадочно начал считать в уме. Нет. Это полнейшее безумие. Сейчас 1971 год. Мальчику одиннадцать лет. Значит, он родился в 1960-м. Альбус лично победил Геллерта Грин-де-Вальда в 1945 году и запер его в камере Нурменгарда, окружив самыми мощными, непробиваемыми охранными чарами, которые только знала магия. Оттуда физически невозможно выйти, и туда невозможно войти никому, кроме него самого.

И самое главное... Дамблдор горько, едва заметно усмехнулся своим собственным мыслям, чувствуя вкус старого пепла на губах. Геллерт никогда не любил женщин. Альбус знал это лучше, чем кто-либо другой в этом мире. Женщины были для него лишь удобными пешками, политическим инструментом, но никогда, ни на мгновение — объектом страсти или любви. Оставить наследника таким обыденным путем? Нет, это совершенно не в стиле великого и ужасного Грин-де-Вальда.

Но тогда кто, черт возьми, этот ребенок? Жестокая, извращенная шутка магии? Дальний, забытый родственник по какой-то побочной линии? Или, что еще страшнее, результат темного, немыслимого ритуала крови?

Дамблдор почувствовал, как по его спине под тяжелой мантией пробежал ледяной холодок. Он должен узнать об этом мальчике абсолютно всё. Растерянность, застарелая вина и старая, никак не желающая заживать любовь смешались в его душе в ядовитый, обжигающий коктейль.

— Эванс, Лили! — громкий голос Минервы резко вывел Альбуса из мучительного оцепенения.

Милая рыжеволосая девочка взбежала по ступеням.

— ГРИФФИНДОР! — взревела Шляпа, едва коснувшись ее головы.

Затем подошла очередь хмурого, черноволосого мальчика, до этого стоявшего рядом с живым призраком Геллерта.

— Снейп, Северус!

Шляпа, казалось, лишь на долю секунды опустилась на его волосы:

— СЛИЗЕРИН!

Снейп прошел к столу под зелено-серебряными знаменами, гордо, с вызовом подняв подбородок, но Альбус со своего места прекрасно видел, как одинок и по-настоящему напуган был его взгляд.

И вот, наконец, Минерва произнесла имя, которого Дамблдор ждал с замиранием сердца.

— Гилл, Элише!

Мальчик с платиновыми волосами спокойно, с пугающим достоинством, без малейшей тени детского страха, поднялся по ступеням и сел на скрипучий табурет. Шляпа опустилась на его голову, скрыв от директора эти невероятные, сводящие с ума глаза.

Элише Гилл

Как только потертая, пахнущая пылью и древностью ткань коснулась моих волос, я оказался в кромешной темноте, и прямо в моей голове раздался тихий, шелестящий, словно сухие листья, голос:

«О... хм-м... Как интересно. И как неимоверно сложно. Я вижу... острую нужду, желание защитить своих близких любой ценой. И амбиции... огромные, колоссальные амбиции разобраться в собственной крови. Вы знаете, кто вы? Нет, не знаете, но жаждете узнать. Слизерин! Этот факультет поможет вам стать по-настоящему великим. Он выкует из вас сталь, способную разрезать этот мир».

Я почувствовал, как Шляпа набирает воздух, чтобы выкрикнуть название факультета на весь зал, и мысленно, со всей силой своей взрослой воли закричал:

«Нет! Только не Слизерин!»

«Почему же? — искренне удивилась Шляпа, ее голос зазвучал озадаченно. — Ваша кровь... она буквально поет в унисон с этим факультетом».

«Я маглорожденный, — твердо и непреклонно ответил я ей в мыслях. — Я не собираюсь тратить следующие семь лет своей жизни на то, чтобы доказывать кучке малолетних снобов свое базовое право на существование. Мне нужна библиотека, а не убогие политические интриги чистокровных. Мне нужна нейтральная территория, чтобы найти ответы и защитить свою семью. Слизерин мне этого не даст».

Шляпа замолчала. Казалось, она долго взвешивала мои аргументы, просеивая сквозь свои древние чары мои страхи, мою холодную логику и мою память.

«Вы правы, — наконец неохотно прошелестела она. — Слизерин даст вам силу, но сломает вашу свободу, которая вам так необходима. Ваша жажда знаний — это не просто инструмент для достижения цели, это ваша истинная суть. Вы хотите систематизировать саму магию. Вы исследователь до мозга костей. Что ж, раз вы осознанно выбираете разум вместо интриг, тогда пусть это будет...»

— РЕВЕНКЛО! — прокричала Шляпа на весь притихший зал.

Я стянул Шляпу с головы, чувствуя невероятное, почти физическое облегчение, словно сбросил тяжелый камень с плеч. Стол под сине-бронзовыми знаменами взорвался вежливыми, но громкими и искренними аплодисментами. Я спустился с возвышения и уверенным шагом пошел к своему новому дому.

По пути я намеренно поймал взгляд Северуса. Он сидел за столом Слизерина совершенно один, в стороне от смеющихся старшекурсников. В его темных глазах читалась горечь и потерянность, но я чуть заметно кивнул ему, вкладывая в этот короткий жест всё, что мог: «Я рядом. Ничего не изменилось».

Садясь за стол Ревенкло, я, повинуясь какому-то странному инстинкту, случайно поднял глаза на преподавательский стол. Директор Дамблдор смотрел прямо на меня. В его пронзительных голубых глазах за очками-половинками не было и следа того привычного, добродушного мерцания, о котором я читал в книгах.

Там была застывшая, ледяная растерянность человека, внезапно увидевшего перед собой призрака из своего самого страшного прошлого.

Я спокойно опустил взгляд в пустую золотую тарелку перед собой. Внутри меня всё ликовало. Шляпа только что дала мне первую, крошечную, но невероятно важную зацепку.

«Ваша кровь поет в унисон со Слизерином».

Материал, использованный для создания золотистой жидкости в хрустальном флаконе, который выпила моя умирающая мать, не мог быть обычным. Этот эликсир был создан на основе генетического материала сильного, чистокровного мага. Круг моих поисков только что значительно сузился.