Часть 26
1 сентября 1971 года.
Элише Гилл
Вокзал Кингс-Кросс гудел, как растревоженный улей, оглушая с непривычки. Запах гари, тяжелых цветочных парфюмов, дешевых сигарет и мокрого лондонского асфальта смешивался с пронзительными криками носильщиков, свистками кондукторов и мерным, тяжелым шумом поездов.
Мы с Северусом шли плечом к плечу, с трудом толкая перед собой неповоротливые тележки с новенькими, пахнущими кожей и латунью сундуками. Эйлин Принц с нами не было. Она сухо, почти отстраненно попрощалась с сыном еще у обшарпанных дверей Тупика Прядильщиков. Ее последним жестом было сунуть ему в карман куртки смятый бумажный кулек с наспех сделанными сэндвичами. Северус тогда ничего не сказал, лишь упрямо сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки, но всю дорогу до вокзала его взгляд оставался темным, колючим и бесконечно одиноким.
Давид и Эстель шли чуть позади нас, образуя наш надежный, любящий тыл. Мама то и дело нервно поправляла на мне воротник легкой куртки, и я видел, как в ее глазах предательски блестят непрошеные слезы. Для нее я был ее маленьким сыном, уезжающим из безопасного родного дома в пугающую неизвестность. В то время как я сам чувствовал лишь жгучее предвкушение: наконец-то увидеть воочию всё то, о чем до сих пор читал только на страницах книг в прошлой жизни.
— Барьер между девятой и десятой платформой, — негромко проговорил Давид, когда мы остановились у массивной кирпичной арки, разделяющей суетливые платформы. — Просто идите прямо. Не останавливайтесь, не замедляйте шаг и, главное, не бойтесь врезаться.
Я посмотрел на Северуса. Он был бледен, его тонкие пальцы до побелевших костяшек сжимали металлическую ручку тележки — так сильно он нервничал. Я ободряюще кивнул ему, перехватил свою тележку и первым решительно шагнул к глухой кирпичной стене.
Короткая секунда абсолютной, звенящей темноты, неприятное ощущение плотного, сгустившегося вокруг тела воздуха — и мир взорвался совершенно новыми красками и звуками.
Платформа 9 ¾ встретила нас оглушительным, торжественным свистом алого паровоза. «Хогвартс-экспресс» стоял у перрона, окутанный густыми, почти осязаемыми клубами белого пара, огромный, величественный и словно живой, дышащий зверь. Здесь даже пахло совершенно иначе: старым, разогретым на солнце деревом, орущими в клетках совами, растопленным шоколадом и разлитой в самом воздухе густой, искрящейся магией.
— Береги себя, Элише, — прерывисто прошептала Эстель, обнимая меня так крепко, что у меня на мгновение перехватило дыхание.
— Пиши каждую неделю. Пообещай мне. Если кто-то будет тебя обижать...
— Обещаю, мам. Всё будет хорошо, — я успокаивающе погладил ее по вздрагивающей спине, чувствуя к этой женщине щемящую, безграничную нежность.
Давид не стал меня обнимать. Он просто крепко, по-мужски пожал мне руку, но в его умном, проницательном взгляде было столько спокойной гордости и веры в меня, что это согрело лучше любых долгих напутственных слов. Затем он повернулся к Северусу и коротко, с уважением кивнул ему.
Мы затащили тяжелые сундуки в тамбур, с трудом протискиваясь сквозь толпу галдящих, прощающихся с родителями учеников, и нашли свободное купе в самом хвосте поезда. Едва мы задвинули за собой дверь, отсекая шум коридора, как Северус тут же прильнул к стеклу, тревожно высматривая в пестрой толпе провожающих Лили.
Она появилась через десять минут — яркое рыжее пятно среди темных дорожных мантий. Лили влетела в наше купе, сияя, как новенький золотой галеон, уже переодетая в безупречную школьную форму.
— Вы здесь! Ой, я так боялась, что не найду вас или что не смогу пройти сквозь этот жуткий барьер! — она с облегчением плюхнулась на сиденье рядом с Северусом, тараторя без умолку и размахивая руками.
Поезд мягко, со скрипом дернулся, перрон медленно поплыл назад, и наше долгожданное путешествие началось.Северус заметно расслабился, вслушиваясь в беззаботное щебетание Лили, и на его бледном лице даже появилось подобие робкой, искренней улыбки.
Но эта хрупкая идиллия продлилась недолго.
Дверь нашего купе с резким, неприятным стуком откатилась в сторону. На пороге появились двое мальчишек.
Одного я узнал бы из тысячи, даже если бы никогда не видел его лица. Взлохмаченные черные волосы, которые словно специально, из принципа сопротивлялись любой расческе, очки в круглой оправе и печать абсолютной, непробиваемой самоуверенности и вседозволенности на лице. Джеймс Поттер.
Рядом с ним, небрежно привалившись к косяку, стоял второй — поразительно красивый мальчик с тонкими, аристократичными чертами лица и темными, почти синими глазами, в которых уже сейчас ясно читался высокомерный, яростный бунт против всего мира. Сириус Блэк.
— О, гляди-ка, Сири, тут уже всё занято, — лениво протянул Поттер, бесцеремонно оглядывая нас так, словно мы были выставкой забавных, но слегка неприятных насекомых. — И какая колоритная компания!
Его насмешливый, цепкий взгляд мгновенно зацепился за Северуса — за его болезненную бледность, за слишком длинные волосы, за старую магловскую куртку, которая, хоть и была тщательно выстирана, явно знала гораздо лучшие времена. В воздухе купе мгновенное повеяло напряжением.
Мальчишки без спросу и малейшего разрешения по-хозяйски прошли в купе и плюхнулись на сиденье рядом со мной. Только тогда они наконец соизволили обратить внимание не только на Северуса, но и на меня. Сириус замер, откровенно и бесцеремонно рассматривая мои гетерохромные глаза, в то время как на лице Поттера появилась презрительная, почти брезгливая гримаса от моей необычной внешности. Но он почти сразу потерял ко мне интерес и повернулся к своей главной мишени.
— А ты на какой факультет собрался, Нюниус? — Джеймс издевательски ухмыльнулся, с ходу, играючи придумывая обидное прозвище, словно без труда прочитал его в мыслях самого Северуса. — Надеюсь, не в Гриффиндор? Там нужны смелые, а не... — он выразительно, с отвращением скривился, — такие.
Северус весь подобрался, словно сжатая до предела стальная пружина. Его темные глаза опасно сузились, превратившись в две черные, полные ненависти щели.
— Если ты считаешь, что высокомерие и наглость заменяют мозги, то тебе самое место именно там, — холодно, с убийственной, ядовитой интонацией отрезал Снейп.
— Ого, а он кусается! — весело рассмеялся Сириус Блэк, наконец перестав так пристально меня рассматривать.— Слизеринец, точно тебе говорю, Джим. Настоящее гнездо скользких змей. Вся моя чокнутая семейка там была, так что я знаю, о чем говорю.
Лили возмущенно ахнула, ее миловидное лицо мгновенно пошло некрасивыми красными пятнами. Она уже открыла рот, чтобы броситься на защиту друга, но я опередил ее.
Я сидел рядом с ними, расслабленно закинув ногу на ногу, и до этого момента просто молча, анализируя, наблюдал за их повадками. Но, увидев, как Северус мелко дрожит от едва сдерживаемой ярости и жгучего унижения, я больше не мог оставаться в стороне. Этим детям нужен был урок.
— Забавно, — подал я голос. Он прозвучал тихо, почти обыденно, но в повисшей напряженной тишине купе каждое мое слово упало, как тяжелый, холодный камень.
Поттер и Блэк синхронно перевели на меня удивленные, непонимающие взгляды. Я не стал вставать или повышать тон. Я просто посмотрел на них — долгим, тяжелым, немигающим взглядом. Я прекрасно знал, благодаря зеркалам и реакции окружающих, насколько пугающим, неестественно взрослым и давящим может быть мой взгляд, особенно из-за сияющего золотистого глаза.
— Вы еще даже не переступили порог школы, — продолжил я абсолютно спокойным, ровным тоном, полностью лишенным ломких, детских визгливых интонаций, — а уже делите мир на «своих» и «чужих» исключительно по цвету галстука, который вам еще даже не выдали.
Поттер нахмурился, инстинктивно, защитным жестом поправляя очки на переносице. Он явно не ожидал такого ледяного отпора от тихого, уродливого, по его мнению, мальчишки в углу.
— А ты еще кто такой? Защитник сирых и убогих? Себя бы лучше защитил, юродивый, — попытался он зло съязвить, но его голос прозвучал уже далеко не так уверенно, слегка дрогнув на последнем слове.
— Я тот, кто предпочитает оценивать людей по их реальным поступкам, а не по громким фамилиям и глупым, въевшимся стереотипам, — я слегка склонил голову набок, ни на секунду не отрывая от Джеймса тяжелого, подавляющего взгляда своих глаз.
— Это признак либо исключительной лени ума, либо банальной трусости — судить о человеке до того, как узнаешь, на что он действительно способен. Советую вам найти другое купе. Здесь атмосфера для ваших интеллектуальных способностей слишком... разреженная.
Сириус Блэк недоуменно моргнул, словно пытаясь переварить и осознать услышанное оскорбление, завернутое в вежливую форму. Поттер возмущенно открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь резкую колкость, но Лили, до этого сидевшая в шоке от моей отповеди, наконец обрела дар речи:
— Уходите немедленно! Вы просто невоспитанные грубияны! — звонко крикнула она, вскакивая с места и указывая на дверь.
Поттер перевел взгляд с меня на покрасневшую от праведного гнева Лили, и на его лице мелькнуло странное, сложное выражение — смесь острого раздражения и внезапного, невольного интереса к девочке.
— Пошли, Сириус, — бросил он, отступая в коридор и стараясь сохранить лицо. — С этими занудами даже поговорить нормально нельзя.
Они с шумом задвинули за собой дверь купе, и через мгновение их искусственно громкий смех стих в глубине вагона.
Северус тяжело, судорожно выдохнул, его напряженные плечи бессильно опустились. Он посмотрел на меня со сложной, читаемой во взгляде смесью глубокой благодарности и легкого, инстинктивного испуга.
— Как ты это сделал? — тихо спросил он, глядя на меня так, словно видел впервые. — Ты говорил с ними так...
Я лишь пожал плечами, отворачиваясь к окну, за которым уже мелькали пропитанные влагой зеленые холмы Шотландии.
— Иногда слова бьют больнее заклинаний, Северус. Кому как не нам, это хорошо знать?
Но глубоко внутри себя я ясно понимал: это было только первое столкновение. Поттер и Блэк не забудут этого ледяного душа. Война только что была объявлена.