Часть 21
Элише Гилл
Две недели в закрытом инфекционном боксе больницы Святого Мунго оказались, пожалуй, самым тоскливым испытанием в моей новой жизни.
Целитель Митчел не преувеличивал ни на йоту: на третий день моя кожа, волосы и даже ногти приобрели насыщенный, равномерный оттенок свежего огурца. Смотреть на свое отражение в небольшом зеркале над раковиной было одновременно смешно и жутко. Я выглядел как неудачный эксперимент безумного ботаника.
К моему удивлению, детское инфекционное отделение оказалось практически пустым. Как объяснила мне строгая, но добродушная медведьма, приносившая подносы с едой, маглорожденные дети драконьей оспой почти не болели — в их мире им просто негде было подхватить эти специфические споры. А чистокровные и полукровки из магических семей предпочитали переносить эту неприятную заразу дома, под присмотром частных целителей и заботливых родителей. В Мунго попадали только взрослые с тяжелыми осложнениями, либо такие исключения из правил, как я.
Поэтому я был абсолютно изолирован. Моими единственными развлечениями стали стопки старых, затертых до дыр магических журналов и регулярный, строго по часам, прием лекарств. Противодраконья сыворотка была омерзительной на вкус — она обжигала горло холодом, а густые зелья, которые должны были вывести инфекцию из организма, пахли стоялой тиной и старыми водорослями.
Мама и Давид, как и обещали, приехали на следующий же день. Эстель, увидев меня сквозь стекло бокса позеленевшим и осунувшимся, едва сдержала слезы, судорожно прижав ладони к губам. Давид же лишь понимающе и ободряюще подмигнул мне, словно мы с ним были участниками какого-то тайного заговора.
Но уже на третий день, когда температура спала, я решительно настоял на том, чтобы они прекратили ежедневные визиты.
— Мам, я просто сижу в палате, читаю и пью зелья. Я не умираю, — твердо сказал я по внутренней магической связи, глядя в ее встревоженные глаза. — У сабуша Джозефа сейчас сезонная поставка осенних трав, ты не можешь бросить аптеку на стариков. А Давиду нужно возвращаться в Лондон, к своему бизнесу. Он и так тратит по несколько часов на дорогу каждый день. Приезжайте раз в три дня. Со мной всё будет в полном порядке.
Эстель пыталась спорить, ссылаясь на материнский долг, но Давид, к моему огромному удовольствию, мягко встал на мою сторону. Я видел сквозь стекло, как он осторожно взял ее за руку, поглаживая костяшки пальцев, и увлек от окна бокса. Мой план был прост и прагматичен: я давал им время. Время, которое они могли провести вдвоем, вдали от вечной опеки надо мной и коуквортской рутины.
Когда срок карантина, наконец, подошел к концу, и упрямый зеленый пигмент сошел с моей кожи, оставив лишь привычную болезненную бледность, за мной приехали.
Стоило нам переступить порог нашего дома, как я сразу, каждой клеточкой тела, почувствовал изменения. Атмосфера неуловимо поменялась. Эстель больше не выглядела загнанной, уставшей женщиной, тянущей на себе непосильный груз. Она улыбалась — легко, открыто и немного смущенно. А когда Давид, помогая ей снять пальто, случайно — или не совсем — задержал руки на ее хрупких плечах чуть дольше положенного, она не отстранилась, как сделала бы это месяц назад. Она лишь слегка накрыла его ладони своими и тихо выдохнула.
Мое взрослое сознание удовлетворенно кивнуло. Миссия выполнена. Глухая стена, которую она так долго выстраивала, рухнула.
Но на следующий день, когда я, предвкушая возвращение к нормальной жизни, отправился в школу, меня ждало куда менее приятное открытие.
Утро понедельника выдалось промозглым. Коукворт кутался в едкий фабричный туман. Я шел к нашему обычному месту встречи у старого дуба на границе школьного двора, радостно предвкушая, как увижу Северуса и расскажу ему всё, что успел вычитать в старых подшивках «Ежедневного пророка» о магическом правительстве.
Я заметил его издалека. Снейп стоял, привычно прислонившись худой спиной к неровному стволу дерева. Но он был не один.
Рядом с ним, что-то оживленно рассказывая и активно жестикулируя, стояла Лили Эванс. Ее ярко-рыжие волосы пылали на фоне серого, унылого коуквортского неба, словно сигнальный костер.
Я замедлил шаг, непроизвольно нахмурившись.
— ...и тогда Петунья сказала, что это всё выдумки, но я-то знаю правду, Сев! — донесся до меня сквозь влажный воздух ее звонкий, уверенный голос.
Я замер, словно наткнувшись грудью на невидимую бетонную преграду.
Сев? Это короткое, домашнее сокращение, которым пользовалась только его мать, резануло по слуху так болезненно, что я сам от себя не ожидал такой реакции. Я никогда его так не называл. Для меня казалось почти кощунством, сокращать его имя. Внутри меня мгновенно вспыхнуло что-то горячее, темное и пугающе похожее на уязвленное чувство собственника.
Все эти годы я был для Северуса единственным другом. Его щитом, его напарником, тем, кто шаг за шагом вытаскивал его из глухой, колючей скорлупы одиночества и страха. И теперь какая-то девчонка, которую мы оба терпеть не могли за ее высокомерие и вредность, стояла здесь, вторгалась в наше личное пространство и звала его «Сев»?
Я до боли стиснул зубы, сделал глубокий вдох, силой воли подавляя эту глупую, иррациональную детскую обиду, и шагнул вперед.
— Привет, — сухо произнес я, выходя из-за дерева.
Северус вздрогнул, словно его поймали с поличным, и резко обернулся. Его черные глаза расширились, а затем в них вспыхнула такая искренняя, неприкрытая, отчаянная радость, что мой гнев начал медленно таять.
— Элише! — он сделал резкий шаг ко мне, почти готовый броситься на шею, но вовремя вспомнил о своей хваленой сдержанности и просто крепко, до хруста, сжал мое плечо. — Ты вернулся. Зеленый цвет сошел?
— Как видишь. Снова бледный, как всегда, — я криво усмехнулся и перевел тяжелый, немигающий взгляд на Лили. — А я смотрю, у нас пополнение в закрытом клубе по интересам?
Эванс немного стушевалась под моим золотистым глазом, переступила с ноги на ногу, но тут же гордо, с вызовом вздернула подбородок.
— Привет, Элише. Рада, что ты поправился.
Я вопросительно выгнул бровь, переводя взгляд на Северуса. Снейп слегка покраснел — пятнами, на скулах — верный признак того, что ему отвратительно неловко.
— Иди в класс, Лили. Мы сейчас придем, — тихо, но твердо сказал он ей.
Эванс послушно кивнула, бросила на меня еще один настороженный, оценивающий взгляд и поспешно убежала к дверям школы, сверкая чистыми ботинками.
Как только мы остались одни в сыром утреннем воздухе, Северус, не дожидаясь моих язвительных расспросов, выложил всё как на духу. Он говорил быстро, рублено. Рассказал о том, как банда Питера подловила его на пустыре. Как он свернулся на холодной земле, закрывая голову и ожидая, когда они закончат выбивать из него дух. И как Эванс появилась из ниоткуда, словно рыжая фурия, и пригрозила им своим отцом.
С каждым его словом мне становилось всё паршивее. Холодный пот проступил вдоль позвоночника.
— Я рассказал ей о магии. Немного, — признался Северус, упрямо глядя в землю и ковыряя носком ботинка грязный снег. — Не мог же я просто уйти. Слизеринцы не остаются в долгу.
Я молчал. Густое, липкое чувство вины затопило меня с головой. Меня не было рядом, когда его избивали. Я не смог его защитить, не смог прикрыть ему спину, потому что валялся в изолированном боксе, глотая зелья. И эту роль — мою роль — на себя взяла Лили Эванс.
В голове билась назойливая, страшная мысль. Я знаю канон. Я слишком хорошо знаю, к какой трагедии, к какой невыносимой боли приведет Северуса дружба с этой рыжей девочкой. Она станет его единственным светом, а потом превратится в его самое страшное проклятие.
Я никогда не хотел вмешиваться в его выбор друзей. Но сейчас, стоя в холодном школьном дворе Коукворта, я понял: я уже вмешался. Давно. Я изменил его, сделал его сильнее, увереннее, и я не готов был просто отойти в сторону и смотреть, как история повторяется.
— Значит, Сев, да? — наконец произнес я, и в моем голосе, помимо воли, прорвалась едкая, ревнивая нотка.
Северус вскинул голову и посмотрел на меня. В его глубоких темных глазах мелькнуло понимание. Он всегда читал меня слишком хорошо, лучше, чем кто-либо другой.
— Она просто девчонка, Элише. Она задает слишком много глупых вопросов и постоянно трещит без умолку, — он пожал плечами, отчаянно пытаясь казаться равнодушным, но я видел, что ему льстит ее внимание. Ему, мальчишке, которого всегда только шпыняли. — Но она... она не испугалась Питера. И она такая же, как мы.
Я глубоко вздохнул, силой заталкивая ревность и липкий страх за его будущее куда подальше — на самое дно сознания.
— Ладно, — медленно, взвешивая каждое слово, кивнул я. — Если она с нами, значит, ей придется научиться играть по нашим правилам. Никаких соплей. И никаких разговоров о магии там, где нас могут услышать чужие уши.
Уголки тонких губ Северуса дрогнули в легкой, почти незаметной полуулыбке. Напряжение между нами отступило.
— Пойдем, — он мотнул головой в сторону обшарпанного здания школы. — Надо будет дать жесткий реванш дружкам Питера. И ему самому. И... я рад, что ты вернулся, Элише.
— Я тоже, Северус, — тихо ответил я. — Я тоже.
Но, шагая следом за другом, глядя на его худую спину, я кристально ясно понимал: наша закрытая, безопасная вселенная на двоих дала неизлечимую трещину. И теперь мне придется делить его с девочкой, которая однажды может разбить ему сердце. И еще я понял одну важную вещь: я никогда, ни при каких обстоятельствах не назову его так, как назвала она. Он навсегда останется для меня Северусом.