Часть 19
Элише Гилл
Мы с Северусом продолжали методично тестировать моего будущего «отчима».
К своему облегчению, я смог окончательно отбросить инстинктивную детскую ревность. Взглянув на ситуацию глазами взрослого человека, я наконец-то по-настоящему осознал, насколько мама была одинока. Я — всего лишь ее сын, который совсем скоро уедет в закрытую школу-интернат и будет пропадать там большую часть года. А она останется в Коукворте.
Давид оказался на редкость интересным и умным мужчиной. Казалось, у него есть ответы на любые вопросы по точным наукам, но он никогда не кичился знаниями. Он подавал информацию легко, вплетал формулы и законы физики в обычный разговор, как бы невзначай.
Но моя мама упорно оставалась глуха к его очевидным ухаживаниям. Она словно уперлась в невидимую стену, которую сама же и воздвигла. Я уже всерьез подумывал усадить ее за стол и прямо сказать, что благословляю их союз. Я хотел понять, что именно ее держит, ведь слепому было ясно: Давид ей очень нравится.
Это чувствовал и сам Давид. Он продолжал приходить, мягко, но настойчиво пытаясь пробить защитные бастионы миссис Гилл.
Так продолжалось до тех пор, пока я неожиданно не слег.
В этом теле я не болел ни разу в жизни. Ни одной простуды, ни одного насморка. Северус был озадачен не меньше моего: он тоже никогда не подхватывал заразу, каким бы раздетым ни бегал по ледяным лужам Коукворта зимой. Магия, бурлящая в нас, служила идеальным природным щитом.
Но сейчас этот щит дал сбой. Меня скрутило так, что мама, побоявшись оставлять меня одного дома, забрала с собой в аптеку. Там я мог лежать на кушетке в подсобке или пить горячий чай под ее присмотром. К счастью, чета Гринбергов уехала по делам в Лондон, и я мог не бояться заразить стариков.
Ломота в теле была просто адской, от высокой температуры слезились глаза. Я в полной мере ощутил на этом маленьком теле все прелести тяжелой простуды, которые помнил еще из прошлой жизни. Вдобавок ко всему, из носа текло не переставая, что заставляло меня чувствовать себя максимально жалко и унизительно. Я был разбит и, честно признаться, из-за детских гормонов с трудом сдерживал слезы слабости.
Пытаясь взять тело под контроль, я сидел в подсобке, завернувшись в плед, и упрямо пытался читать книгу про минералы.
И, разумеется, именно в этот день приехал Давид. Зная, что сабуш Джозеф и савта Сара в отъезде, он явился, чтобы помочь маме в торговом зале.
Я слышал их приглушенные голоса сквозь дверь. Мама, едва сдерживая панику, рассказывала о моей температуре. Давид настаивал на том, чтобы немедленно везти меня к врачу, уговаривал маму принять его помощь и поехать на его машине в хорошую лондонскую клинику.
Я тяжело вздохнул, отложил книгу и, путаясь в пледе, поплелся к выходу из подсобки. Нужно было остановить эту панику. Это просто простуда, поездку в Лондон я сейчас физически не переживу. К тому же, я прекрасно знал, сколько стоят услуги хорошего частного врача, а лишних денег у нас с мамой отродясь не водилось.
Я шагнул в торговый зал. Мама и Давид обернулись ко мне. Я открыл рот, чтобы сказать, что со мной всё в порядке, но вместо этого почувствовал, как в носу предательски защекотало.
Сдерживать это было бесполезно. Я чихнул.
В аптеке повисла звенящая, мертвая тишина.
Потому что я не просто чихнул соплями. Из моего носа и рта прямо на деревянный пол вырвался сноп ярких, трескучих, совершенно невозможных золотистых искр.
Тишина в аптеке стала осязаемой. Она звенела в ушах громче, чем звуки на железнодорожной дороге.
Золотистые искры, вырвавшиеся из меня вместе с чихом, медленно оседали на старые деревянные половицы, угасая, словно крошечные умирающие светлячки. В воздухе, перебивая запахи мяты и кедрового одеколона, отчетливо запахло озоном — тем самым острым ароматом, который предвещает сильную грозу.
Я стоял, замерев, замотанный в колючий плед. Жар скручивал тело, но внутри я похолодел. Мое взрослое сознание с ужасом анализировало масштаб катастрофы: я только что нарушил Статут о секретности перед маглом, к которому моя мать начала испытывать чувства. Я разрушил всё.
Мама отмерла первой. Она метнулась ко мне с грацией дикой кошки, защищающей своего детеныша, и плотно заслонила меня спиной от Давида. Я чувствовал, как крупно дрожат ее руки, когда она судорожно вцепилась в мои плечи.
— Э-это... это фокус! — ее голос сорвался на высокой, неестественной ноте. Она обернулась к Давиду, лихорадочно выстраивая жалкую линию защиты.
— Мальчишки... вы же знаете этих мальчишек, Давид! Элише с Северусом вечно таскают с улицы всякую дрянь! Наверное, это какая-то хлопушка... Вам просто показалось, здесь такой тусклый свет...
Она говорила быстро, сбивчиво, почти задыхаясь от паники. В ее глазах плескался такой первобытный, сырой страх, что у меня защемило сердце. Она была готова отрицать очевидное, лгать, умолять, лишь бы защитить меня от «нормального» мира, который веками сжигал таких, как я.
Я выглянул из-за ее плеча, ожидая увидеть на лице лондонского гостя ужас, отвращение или хотя бы шок.
Но Давид не отшатнулся. Он не бросился к двери и не начал читать молитвы.
Он стоял посреди торгового зала, опустив руки вдоль туловища, и смотрел на маму с такой глубокой, пронзительной нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание. В его глазах не было ни капли страха — только понимание.
— Эстель, — его бархатный голос прозвучал тихо, но он мгновенно остановил поток ее отчаянных оправданий. — Эстель, послушайте меня. Пожалуйста. Успокойтесь.
Он сделал медленный, плавный шаг вперед — так подходят к испуганному зверю, чтобы не спровоцировать бросок.
— Вам не нужно ничего выдумывать, — мягко продолжил Давид. Он перевел взгляд на меня, и в уголках его глаз собрались теплые морщинки. — Будь это обычная простуда, я бы отвез вас к лучшему лондонскому педиатру. Но раз уж дело обстоит так... Нам нужно ехать в больницу Святого Мунго. Для волшебного ребенка неконтролируемые выбросы магии на фоне лихорадки могут быть опасны.
Мама замерла. Ее пальцы, сжимавшие мои плечи, ослабли. Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Я тоже уставился на него, чувствуя, как от удивления даже отступает пульсирующая головная боль.
— Святого Мунго? — хрипло переспросил я, шмыгнув носом. Мой голос звучал жалко. — Вы... вы знаете?
Давид тяжело вздохнул и провел рукой по темным волосам, словно сбрасывая с себя невидимый груз.
— Я знаю, Элише, — он тепло улыбнулся. — Я— сквиб.
Мама медленно осела на стоящий рядом стул, не отрывая потрясенного взгляда от мужчины. Я, забыв о своей роли восьмилетки, нахмурился, анализируя информацию. Сквиб. Ребенок магов, лишенный волшебного дара. Эйлин как-то рассказывала нам о них — обычно таких детей с позором прячут или вышвыривают в мир маглов, вычеркивая из семейного древа.
Давид, словно прочитав мои мысли, покачал головой.
— Моя семья — Мескита — старинный магический род из Израиля. В отличие от многих консервативных семей здесь, в Британии, мои родители не стали открещиваться от меня, когда поняли, что магия во мне так и не проснулась. Они не отказались от своего сына. Я вырос, зная всё о волшебном мире, я до сих пор поддерживаю связь с родными, хотя и живу и строю бизнес среди маглов в Лондоне.
Он подошел ближе и опустился на одно колено прямо на старые доски пола, чтобы оказаться на одном уровне со мной и сидящей мамой.
— Эстель, — он осторожно, словно спрашивая разрешения, накрыл ее дрожащую руку своей большой теплой ладонью. Мама не отдернула пальцы. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, по щекам текли беззвучные слезы колоссального облегчения. — Я подозревал. Почти с самого начала.
— Но как? — прошептала она.
— Два восьмилетних мальчишки, которые с невероятной точностью нарезают коренья, часами шепчутся в подсобке о свойствах лунной росы... — Давид тихо усмехнулся. — Я видел легкие следы магии вокруг них, чувствовал ту самую остаточную энергию, к которой привык в детстве. Но я не мог спросить открыто. Закон о Секретности суров и я боялся вас спугнуть.
Внутри меня словно лопнула туго натянутая струна. Облегчение было таким мощным, что у меня подкосились ноги. Если бы мама не придерживала меня, я бы точно упал. Этот лондонский денди, этот спокойный, надежный человек оказался не просто «нормальным». Он был идеальным недостающим фрагментом нашего сломанного пазла. Он знал наш мир, он не боялся его, и, что самое главное, он не собирался ни от чего бежать.
Жар снова накрыл меня с головой. Тело, потратившее последние силы на магический чих и шок, окончательно сдалось. Я почувствовал, как мир перед глазами начинает угрожающе крениться.
— Мам... — слабо позвал я, приваливаясь к ее теплому боку. — Кажется, я сейчас снова чихну... и мне очень холодно.
Давид мгновенно поднялся на ноги. Вся его расслабленность исчезла, уступив место собранности человека, привыкшего действовать.
— Никаких споров, Эстель. Машина у входа, — твердо сказал он, подхватывая меня на руки прямо в колючем пледе. Его грудь пахла кедром и уверенностью. — Я знаю, как пройти в регистратуру Святого Мунго. Я отвезу вас.
Мама, наконец, вытерла слезы и решительно кивнула. Невидимая стена, которую она воздвигла между собой и Давидом, рухнула, рассыпавшись в пыль.
Закрывая глаза и проваливаясь в лихорадочный сон под мерный стук сердца Давида, я успел подумать только об одном: когда я поправлюсь, Северус просто обзавидуется, узнав, что наш испытательный срок закончился такой грандиозной победой.