Часть 16
Элише Гилл
Система образования рабочего класса Великобритании шестидесятых годов была рассчитана на одно: конвейерную штамповку покорных фабричных рабочих. Учителя не пытались разглядеть в нас искру — они методично и безжалостно ее гасили.
Я понимал, что без помощи взрослых мне ни за что не пробиться сквозь глухую бюрократическую стену школы Святого Иосифа. И единственным человеком, который мог и, главное, захотел бы дать мне ответы, был мой сабуш Джозеф.
В тот вечер аптека уже закрылась. Пока мама проводила ревизию на складе, тихо бормоча себе под нос названия лекарств, я задержался в полутемном торговом зале с мистером Гринбергом. В воздухе пахло сушеными травами, касторкой и старым деревом. Старик методично пересчитывал дневную выручку, его сухие пальцы с тихим звоном складывали монеты в аккуратные столбики.
— Сабуш Джозеф, — негромко позвал я, нарушая тишину.
Старик замер, не выпуская монету из рук, и посмотрел на меня поверх очков в массивной роговой оправе. — Да, Элише? Что-то случилось? Проблемы в школе?
— Да. Только это не те проблемы, о которых вы думаете, — я подошел ближе, забрался на высокий деревянный табурет напротив прилавка и тяжело вздохнул. — Мне там невыносимо скучно. Мне и Северусу. Мы уже бегло читаем, с савтой почти доучили таблицу умножения. А на уроках мисс Хардбрум заставляет нас выводить кривые палочки и считать нарисованные яблоки. Это пустая, бессмысленная трата времени. Я хочу сдать экзамены раньше.
Джозеф на мгновение застыл, а затем, запрокинув голову, разразился густым, искренним смехом. Отсмеявшись, он снял очки и потер переносицу.
— Элише, мальчик мой, а кто виноват в том, что вы изучили всё заранее? Вы сами рвались к знаниям. Но бюрократическую машину так просто не сломать. Да, сейчас делают какие-то послабления, принимают новые законы, но сидеть за партой вам придется.
Он наклонился ко мне, его голос стал серьезным, почти суровым.
— В нашем нищем, богом забытом городишке никто не воспримет запрос на экстерн всерьез. Решат, что это блажь одинокой вдовы. Даже если мы захотим перепрыгнуть через голову директора Святого Иосифа, у нас нет связей в департаменте образования. Даже в Лондоне нет никого, кто мог бы замолвить словечко.
Джозеф тяжело оперся руками о прилавок.
— И еще одно. Допустим, мы достучимся до чиновников, и ты блестяще сдашь тест «Eleven-Plus» в свои шесть лет. Знаешь, что будет дальше? Это вызовет нездоровый ажиотаж. Газетчики слетятся как стервятники. Ты готов к тому, что вашу с мамой тихую жизнь разрушат репортеры? Что они начнут копаться в вашей жизни? — старик покачал головой. — Сара твердила мне, что ты гений. Но сейчас я слышу голос не одаренного не по годам ребенка. Я слышу голос эгоистичного юнца, который совершенно не думает ни о своей семье, ни о своем друге.
— О друге? — удивленно переспросил я, чувствуя, как холодеет внутри.
— Конечно. Я говорю о Северусе. Ты вообще спросил у него, хочет ли он этого? Хочет ли он привлекать к себе внимание, сдавая тесты не по возрасту? Даже если он пойдет за тобой просто за компанию — ты подумал о его матери? О том, что сделает с ними обоими его отец, если эта история попадет в газеты?
Я замолчал, словно наткнувшись на невидимую стену.
Всё, что говорил Джозеф, было безжалостной правдой. Я был так ослеплен своим желанием вырваться из скучного класса, что не подумал вообще ни о ком. Я забыл о наших поддельных документах и о том, как опасно маме привлекать внимание журналистов. Я даже не поинтересовался мнением Северуса! А ведь ему, возможно, даром не сдался этот магловский аттестат. Учитывая паранойю и жестокость Тобиаса, любое самоуправство жены и сына могло закончиться фатально. Тобиас мог бы обрадоваться, что сын — гений, а мог бы впасть в ярость и избить их обоих за то, что они посмели что-то решать за его спиной.
Мне стало невыносимо, обжигающе стыдно. Я физически ощутил, как липкий жар поднимается по шее, заливая лицо и уши густым малиновым цветом. Я опустил глаза, не в силах смотреть на старика.
— Вижу, ты всё понял, — мягче произнес Джозеф, возвращаясь к монетам. — Всё еще хочешь закончить школу раньше времени?
— Не хочу, сабуш Джозеф, — глухо ответил я, глядя на свои ботинки. — Спасибо, что остановили меня.
Мистер Гринберг тепло улыбнулся и сдвинул готовый столбик монет в сторону.
— Я слышал, Эстель говорила Саре, что в одиннадцать лет вы с Северусом уедете в закрытую частную религиозную школу-пансион. Если тебе уж так хочется побыстрее покончить с образованием, могу дать один совет. Сдайте сначала тест «Eleven-Plus» на отлично. Потом терпите до пятнадцати лет. А в пятнадцать пойдете сдавать экзамены как независимые кандидаты. Но учти, Элише: там нужно будет оплачивать сдачу каждого предмета отдельно. Вам придется копить деньги.
Эти слова дали мне новую, куда более конструктивную пищу для раздумий. В этом времени Джозеф разбирался в реалиях Британии шестидесятых куда лучше меня.
— Спасибо, сабуш Джозеф. Я всё обдумаю, — кивнул я.
В этот момент дверь склада скрипнула, и в зал вышла мама, уставшая, но довольная законченной инвентаризацией. Я подождал, пока она наденет пальто, попрощался с мистером Гринбергом, и мы вышли в сырую британскую ночь.
Мы шли по тихим, освещенным тусклыми фонарями улочкам Милл-стрит, направляясь к нашему дому в Паучьем тупике, и я впервые за долгое время чувствовал, что мои мысли разложены по полочкам.
Северус Снейп
Она не сдавалась.
Лили Эванс напоминала красивую, назойливую осу, которая с упорством обреченной бьется в закрытое оконное стекло. В школе Святого Иосифа она поразительно быстро стала всеобщей любимицей. Всегда опрятная, с туго заплетенными рыжими косичками, громким, уверенным голосом и сияющей улыбкой, она казалась воплощением благополучного детства. Она была абсолютной, недосягаемой противоположностью нам — хмурым, вечно настороженным детям из Паучьего тупика, чья одежда пахла сыростью и дешевым мылом.
Но Лили совершенно не интересовали восторги обычных детей. Её интересовали мы. Вернее, её до зубовного скрежета бесило то, что мы с Элише не обращаем на неё ни малейшего внимания.
С того самого дня у цветочной клумбы Эванс словно задалась целью доказать нам свое неоспоримое превосходство. Во время больших обеденных перемен она намеренно садилась на деревянную скамейку как можно ближе к нам. Делала вид, что увлечена игрой, а затем — словно невзначай — заставляла сухие осенние листья кружиться в воздухе крошечным золотым торнадо. Вокруг нее тут же собиралась стайка восхищенных зевак, охающих от восторга. А Лили сквозь толпу бросала на нас выжидающие, острые взгляды. Она ждала, что мы не выдержим, подойдем, признаем её исключительность.
Я смотрел на эти представления с глухим, нарастающим раздражением. Магия, о которой нам рассказывала мама, в моем понимании была священной тайной. Древней силой, требующей уважения. А Лили... Лили использовала её как дешевый фокус на воскресной ярмарке, разменивая чудо на гроши чужого внимания, лишь бы потешить свою детскую гордыню.
В конце октября она наконец не выдержала нашего холодного игнорирования.
День выдался промозглым. Мы сидели на холодном бетонном парапете за зданием школы, прячась от пронизывающего ветра. Элише, казалось, вообще не замечал холода. Огрызком белого мела он увлеченно писал на сером, испещренном трещинами асфальте уравнения, объясняя мне концепцию поиска неизвестного, которую мы с миссис Гринберг начали разбирать на днях.
— Смотри, Северус, — его палец с испачканным мелом ногтем указал на строчку
— Знак равенства — это как весы. Чтобы найти x, нам нужно убрать лишнее, сохраняя баланс. Сначала вычитаем двенадцать с этой стороны...
Длинная тень внезапно легла на наши вычисления, перечеркнув цифры.
— Вы что, делаете вид, что вы какие-то особенные, да?
Звонкий, пропитанный обидой голос Лили заставил нас поднять головы. Она стояла перед нами, уперев руки в бока. А чуть позади, словно телохранитель, возвышалась её старшая сестра — худая, нескладная девочка с вытянутым, лошадиным лицом. Петуния смотрела на нас сверху вниз с нескрываемым отвращением, брезгливо кривя тонкие, бледные губы.
— Лили, зачем ты вообще с ними разговариваешь? — пискнула старшая Эванс, нервно одергивая свою идеально выглаженную шерстяную юбку. — Они же из Тупика Прядильщиков. От них несет помойкой и сыростью. А мама говорила, что отец этого, черноволосого, — конченый пьяница и бездельник.
Внутри меня привычно, до тошноты болезненно дернулась натянутая струна. Кровь бросилась в лицо. Слова Петунии ударили в самое больное, незащищенное место, и я уже подался вперед, сжимая кулаки, готовый броситься на нее с кулаками, наплевав на то, что она девчонка и старше меня.
Но прежде чем я успел сделать хоть движение, рука Элише тяжело и уверенно легла мне на колено. Спокойно. Отрезвляюще.
Элише медленно, почти лениво поднялся с парапета. Он был на голову ниже старшей Эванс, но в его позе не было ни капли уязвимости. Когда он поднял на Петунию свой нечеловеческий, пронзительный взгляд разноцветных глаз, девчонка инстинктивно вздрогнула и сделала неуверенный шаг назад, словно наткнувшись на хищника.
— Запах бедности легко смывается обычным мылом, Эванс, — голос Элише звучал тихо, ровно, без единой детской интонации. В этой ледяной вежливости было что-то пугающе взрослое. — А вот зависть, врожденную злобу и ограниченность ума не отмыть ничем. Даже если ты будешь стирать свою юбку трижды в день.
Лицо старшей сестры Эванс пошло некрасивыми красными пятнами. Она судорожно втянула воздух, задыхаясь от возмущения, но не нашлась что ответить — хлесткий, точный удар попал прямо в её комплексы.
Лили мгновенно вспыхнула, как спичка.
— Не смей так разговаривать с моей сестрой! — крикнула она, её зеленые глаза сверкнули гневом. — Вы злые! Вы просто завидуете мне, потому что я умею делать красивые и волшебные вещи, а вы — никто! Вы умеете только сидеть по темным углам и чертить свои глупые цифры!
Она в ярости топнула ногой в кожаной туфельке, и мелкие камешки на асфальте вокруг нее с сухим треском подпрыгнули в воздух от неконтролируемого выброса магии.
Элише даже не моргнул, глядя на парящую гальку.
— Нам нечему завидовать, Лили. Твои фокусы с листьями действительно... милые, — произнес он, и в его равнодушном пожатии плеч было больше пренебрежения, чем в любых ругательствах. — Но магия — это не игрушка для привлечения внимания толпы. Ты ведешь себя глупо и неосторожно. Когда-нибудь твои фокусы заметят те, кто не должен их видеть, и твоей семье придется расплачиваться за твое тщеславие. Пойдем, Северус. Здесь слишком шумно.
Он отвернулся, полностью теряя к ним интерес, и неспешно зашагал прочь вдоль кирпичной стены школы.
Я медленно поднялся с парапета. Посмотрел в растерянные, блестящие от непролитых злых слез зеленые глаза Лили, затем перевел взгляд на перепуганную Петунию. И вдруг усмехнулся.
Впервые в своей жизни, стоя перед теми, кто смеялся над моей бедностью и моей семьей, я не чувствовал себя жертвой. Я не чувствовал себя жалким изгоем из Тупика Прядильщиков. Я стоял на ступень выше их обеих, защищенный словами моего друга и нашим общим секретом.
— Тебе стоит прислушаться к нему, Эванс, — бросил я небрежно, копируя интонацию Элише. — Пока не доигралась.
Я сунул руки в карманы потертых брюк и пошел следом за Элише, оставив сестер в звенящей тишине переваривать свое сокрушительное поражение.