Часть 14
После того случая и короткого, но судьбоносного вечернего разговора наших матерей прошло три дня. Утро в Коукворте всегда начиналось одинаково: с протяжного, хриплого воя заводского гудка, который рвал серую предрассветную дымку на части. Этот звук служил сигналом — сотни рабочих, ссутулившись, брели на смены, оставляя улицы пустыми и гулкими. Именно тогда, едва осела пыль от шагов рабочих ботинок, на нашем пороге появились Эйлин и Северус.
Эйлин Снейп казалась тенью самой себя. Она стояла на пороге, судорожно вцепившись тонкими пальцами в шаль, словно испуганный, затравленный зверек, который смертельно боится пересечь невидимую границу дозволенного. Северус поразительно походил на нее в этот момент: он сжался в комочек, спрятав руки в карманы безразмерных брюк, и угрюмо молчал, исподлобья поглядывая на мою мать.
Моя мама, Эстель, обладала удивительным эмпатическим чутьем. Почувствовав эту тяжелую, зыбкую атмосферу, в которой гостям было физически некомфортно от ее внимания, она не стала суетиться. С мягкой, понимающей улыбкой она быстро собралась.
— Оставляю дом на вас, мальчики, — тепло сказала она, накидывая плащ. — Эйлин, чувствуйте себя как дома. А я убегаю в аптеку, но обязательно вернусь к обеду.
Когда хлопнула входная дверь, напряжение, звенящее в воздухе, немного спало. Эйлин шумно выдохнула, ее плечи слегка опустились, когда она увидела, как Северус, оказавшись рядом со мной, перестал дрожать и напряженно ждать удара.
Мы садились в гостиной, и начиналось самое удивительное время. Мы говорили о магии. И по мере того, как звучали слова о заклинаниях и древней силе, миссис Снейп неуловимо менялась. Жалкий, забитый вид женщины из трущоб исчезал, словно старая шелуха. Ее спина выпрямлялась, подбородок гордо вздергивался, а в тусклых глазах загорался холодный, но яркий огонь. В эти минуты перед нами сидела не жена пьяницы, а Эйлин Принц — дочь древнего, гордого чистокровного рода.
— Магия, мальчики, — ее голос обретал глубокие, бархатные нотки, заполняя собой всю комнату, — это не просто инструмент. Это то, что течет в вашей крови, бьется внутри вас. Вы родились с этим, и никто, ни одно обстоятельство не способно этого изменить. Старые рода верят, что магия — это живая сущность. Почти божество. Она имеет свою волю, свой характер, и свое собственное мнение на все, что с нами происходит. Ее нужно уважать, а не бояться. Она может как наказать, так и наградить.
Так проходили наши тайные утренние лекции. Но стоило стрелкам часов приблизиться к полудню, а шагам мамы — зазвучать на крыльце, как магия рассеивалась. Эйлин мгновенно возвращалась в свой панцирь, поспешно забирала Северуса и, бормоча скомканные слова благодарности, сбегала в серый дом напротив.
Мы с мамой готовили незатейливый обед: густой суп или картофельную запеканку. А после она забирала меня с собой в аптеку к семейству Гринберг. Вскоре туда же, словно привязанный невидимой нитью, прибегал и Северус.
Аптека была нашим убежищем. Там пахло сушеными травами, мятой, камфорой и старой бумагой. Сара Гринберг спокойно и мудро приняла появление черноволосого мальчишки.
— Элише, милый, ты хочешь, чтобы я учила и твоего друга? — спросила Сара. Она сидела в своем глубоком кресле, с теплой улыбкой глядя на Северуса, который по привычке прятался за моей спиной.
— Да, савта, — твердо ответил. Я уже давно звал Сару «савта» (бабушка), а ее мужа Джозефа - «сабуш» (дедушка)— Его зовут Северус. Он живет в доме напротив нас. -
Сара поправила очки на переносице.
— Это похвально. Но видишь ли, сейчас я начну учить тебя писать и считать. Как же Северус сможет догнать тебя, если он не знает букв?
— Я уже научил его читать, — в моем детском голосе прозвучала вполне искренняя, недетская гордость за друга.
Брови Сары удивленно поползли вверх.
— О? Значит, мистер Снейп уже умеет читать? Ну что же, мы должны это проверить. Подойди сюда, мальчик, — она мягко похлопала по стоящему рядом стулу.
Северус вздрогнул. Он затравленно посмотрел на меня, ища поддержки. Я ободряюще кивнул. Глубоко вдохнув, словно перед прыжком в холодную воду, Снейп решительно подошел и сел на краешек стула. Сара достала с полки тяжелый, потрепанный том «Путешествия к центру Земли» Жюля Верна.
Сначала Северус читал едва слышно. Он запинался от волнения, его бледные пальцы до побеления сжимали края книги. Но сюжет захватывал, а спокойное, не осуждающее присутствие Сары делало свое дело. С каждой прочитанной страницей его голос креп, обретал интонации и уверенность. Спустя пару глав Сара мягко опустила ладонь на страницу, останавливая его.
— Молодец, Северус, — в ее голосе звучало неподдельное восхищение. — Ты такой же гениальный и сообразительный мальчик, как и наш Элише. Учить тебя будет для меня истинной радостью.
Я заметил, как в уголках губ Северуса дрогнула и появилась мимолетная, крошечная, но абсолютно счастливая улыбка. Так начались наши общие уроки арифметики и чистописания.
Проходили дни, весна сменилась душным, пыльным летом. Дни стали длиннее, и старику Джозефу удалось невероятное — он уговорил мою мать отпускать нас гулять одних. Это далось нелегко.
— Эстель, послушай меня, — басил Джозеф, опираясь на прилавок. — Ты не можешь вечно прятать его под своей юбкой. Он мальчик. Ему нужно видеть мир, бегать по лужам, сдирать колени и играть, как это делают другие дети. В этом проклятом городишке дети болтаются на улице сами по себе уже с трех лет!
— Я все понимаю, мистер Гринберг, — голос мамы дрожал от тщательно скрываемой паники. — Но вы же знаете... внешность Элише. Он привлекает внимание. А дети, они бывают невообразимо жестоки.
— Именно поэтому! — Джозеф стукнул кулаком по прилавку. — Элише должен научиться с этим справляться. Он должен уметь постоять за себя, иначе этот мир его сожрет.
Так мы с Северусом получили свободу. Мы исследовали каждый уголок Коукворта. Мы ходили к реке, чьи темные, маслянистые от заводских сбросов воды несли в себе странную, мрачную красоту, и искали на берегу гладкие стеклышки и причудливые камни. Мы пробирались сквозь ржавые заборы старого завода, превращая заброшенные склады в наши замки.
Но Коукворт не терпел чужаков на «своих» территориях. Иногда нас подлавливал Питер и его банда — свора местных хулиганов, свято верящих, что улицы принадлежат только им. И тогда начинались драки. Отчаянные, яростные, в пыли и грязи.
Мы дрались до сбитых в кровь костяшек, до звенящей боли в подбитых глазах и порванных в клочья рубашек. Мы с Северусом не сговариваясь пришли к одному выводу: лучше наносить физический урон обидчикам своими худыми кулаками, чем дать нашей магии выйти из-под контроля. Мы чувствовали, как внутри закипает сила, требующая наказать обидчиков, и гасили ее адреналином и физической болью.
Едва нам удавалось вырваться из потасовки, тяжело дыша, полные дикого, нервного смеха и адреналина, мы неслись обратно в аптеку. Нас встречали причитания мамы, полные ужаса охи Сары и понимающая, едва заметная ухмылка мистера Гринберга. Мама, ругаясь вполголоса, отмывала наши ссадины жестким мылом, мазала их жгучим йодом, а потом садилась штопать наши многострадальные рубашки. А мы сидели рядом, избитые, щиплющие от лекарств, но абсолютно довольные собой. Мы были обычными мальчишками.
Но наш тихий, выстроенный по крупицам мирок имел свойство разбиваться вдребезги. И причиной этому был Тобиас Снейп.
В дни, когда он возвращался домой в особенно отвратительном настроении и более пьяным, чем обычно, воздух на нашей улице словно тяжелел. Я помню первый такой раз. На улице шел промозглый, моросящий дождь. Внезапно в дверь отчаянно забарабанили. На пороге стояла вымокшая Эйлин, прячущая за спиной Северуса.
Моя мама не задала ни единого вопроса. Ни упрека, ни вздоха. Она молча втянула Северуса в коридор, тут же сняла с него мокрую куртку, укутала в большое шерстяное одеяло и сунула в дрожащие руки кружку с горячим молоком. Эйлин, не поднимая глаз, кивнула и растворилась в дожде, возвращаясь в свой личный ад.
В тот вечер мы сидели в моей комнате в полной темноте. Мы не разговаривали. Мы просто слушали. Сквозь шум дождя из дома напротив доносилась глухая, страшная ругань, звуки тяжелых ударов и звон бьющейся посуды. А потом наступила тишина. Оглушающая, мертвая тишина, которая пугала еще больше.
В ту первую ночь Северус так и не сомкнул глаз. Он лежал рядом со мной, свернувшись калачиком поверх одеяла. Я лежал рядом неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал спиной, как наволочка под его щекой медленно становится влажной от беззвучных слез.
Позже, когда это стало страшной рутиной, и он начал прибегать к нам сам в особо паршивые вечера, он научился засыпать. Измотанный криками и страхом, он проваливался в тяжелый сон в безопасности моего дома.
Но иногда, лежа в темноте, он начинал говорить.
— Он нас ненавидит... — шептал Северус сорванным голосом, судорожно смаргивая слезы. — Он считает маму и меня уродами. Неправильными.
В такие моменты мое взрослое сознание, запертое в детском теле, разрывалось от бессилия. У меня не было логического объяснения, почему родной отец может ненавидеть собственного ребенка за то, что тот уникален, не такой как все. Я не мог найти слов утешения, которые не были бы ложью.
Поэтому я просто обнимал его — крепко, до хруста, пытаясь через это объятие передать ему всю ту силу и тепло, которых ему так не хватало за стенами его собственного дома. И мы лежали так, двое маленьких волшебников, держа оборону против целого мира посреди унылого серого городка.