Часть 7
Элише Гилл
Коукворт 1960 года не знал милосердия. Город задыхался под тяжелым одеялом из сажи и промышленного тумана, который просачивался сквозь щели окон, оседая горьким привкусом на языке. Для моей матери, Эстель Гилл, этот город стал крепостью. Нам не на кого было рассчитывать, кроме неё самой, и эта решимость горела в её глазах ярче, чем газовые фонари на Хай-стрит.
Нас приютили мистер Джозеф Гринберг и его супруга Сара. Их аптека, расположенная на углу Милл-роуд, была островком странного спокойствия среди грохота ткацких станков и бесконечных рядов кирпичных домов-близнецов. Джозеф, троюродный племянник Ребе Авраама, был человеком молчаливым, с лицом, похожим на иссушенный корень дикого растения, но с невероятно добрыми руками.
Сара, маленькая женщина с вечно красными от стирки руками, приняла нас без тени того презрения, которого я так опасался. Война забрала у них самое дорогое — сыновей Давида и Исаака. Печаль в этом доме была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом, но именно эта общая скорбь стала тем мостом, по которому мы вошли в их семью.
— Эстель, деточка, не дрожи так над весами, — мягко говорил Джозеф, пока мама пыталась отмерить крупицы сульфата магния. — Химия — это музыка. Нужно просто услышать ее и принять.
Мама быстро училась. Её пальцы, привыкшие к ретушным кистям и фотореактивам, оказались идеальными для аптечного дела. Она запоминала названия на латыни так же быстро, как когда-то заучивала молитвы: Atropa belladonna, Digitalis, Tinctura opii. Вскоре она уже ловко расставляла по полкам пузатые склянки с сиропом шиповника и касторкой, разливала по темным бутылочкам «Микстуру Грина» и сама готовила мази на основе ихтиола.
Пока она работала, я лежал в комнате наверху, на широкой кровати, застеленной лоскутным одеялом. Я понимал, что мой плач — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Я стал «идеальным младенцем», тихим наблюдателем, чьи глаза — один сапфировый, другой расплавленно-золотой — пугали заходящих соседей, но не Сару.
— Эстель, поверь, тебе повезло с сыном, — часто вздыхала Сара, когда мы все вместе садились обедать в тесной кухоньке за торговым залом. — Я как вспомню Давида и Исаака... вот где были проблемы. Они не давали спать сутками, всё время кричали, как только я их не качала...
Глаза Сары застилала тяжелая пелена воспоминаний. Она всегда обрывала фразу на полуслове, поспешно отворачиваясь к плите, чтобы скрыть дрожащий подбородок. В такие моменты мама подходила к ней и просто клала руку на плечо. В этом жесте было больше молитвы, чем во всех литаниях общины.
К середине 1960 года я уже начал передвигаться. Сначала это были неуклюжие попытки ползать, которые ужасно бесили мой взрослый разум, запертый в теле, лишенном координации. Но я тренировался. Как только Сара отворачивалась, я заставлял свои мышцы слушаться, перекатываясь и подтягиваясь. Я научился контролировать свои природные позывы гораздо раньше, чем это положено ребенку моего возраста — чисто из брезгливости и желания облегчить жизнь матери.
Коукворт начал привыкать к «вдове Гилл», чья репутация безупречной работницы аптеки росла с каждым днем. Но Коукворт не мог принять меня.
Для жителей Тупика Прядильщика и окрестных трущоб я был чем-то, пришедшим из старых сказок, которые рассказывают шепотом. Мои волосы, ставшие к полутора годам еще белее, сияли в вечных сумерках города, словно лунные лучи, запутавшиеся в паутине.
Когда мама выносила меня на прогулку по Спиннерс-стрит, старые тетки в черных платках крестились и плевали через плечо.
— Гляди, Грейс, — шептала одна другой, прижимаясь к кирпичной стене. — Опять она тащит это... бесовское отродье. Ты видела его глаза? Тот, что желтый — им дьявол смотрит.
Я смотрел на них в ответ своим «дьявольским» глазом и чувствовал не обиду, а холодное любопытство. Эти люди жили в страхе перед будущем и голодной зимой, и я был для них удобным громоотводом.
Мама слышала эти шепотки. Она прижимала меня к себе так крепко, что я чувствовал быстрый стук её сердца. Но дома, где пахло сушеной мятой и красками, она шептала мне совсем другое:
— Ты мой лунный принц, Элише. Ты чудо, которое Бог подарил мне, чтобы я не забыла, как дышать.
Зарплата в аптеке была скудной, но Джозеф и Сара делились с нами едой. Благодаря Ребе, у нас были документы. Мама теперь официально числилась вдовой механика, погибшего при взрыве на мануфактуре в Лидсе. Эта легенда была нашей броней.
В конце 1960 года я сделал свои первые шаги. Я не шатался и не падал, как другие дети. Я просто встал, вцепившись в край прилавка, где стояла банка с лакричными леденцами, и пошел к матери.
— Ма-ма, — произнес я.
Это было первое слово, которое я позволил себе произнести вслух в этом мире. Эстель выронила ступку, в которой растирала цветы ромашки. Фарфор разлетелся вдребезги, засыпав пол белым порошком. Она упала на колени и прижала меня к себе, рыдая от счастья. А я смотрел поверх её плеча в окно, на серое небо Коукворта.
Мир вокруг нас оставался серым и жестоким, но внутри аптеки Гринбергов, среди запахов трав, мы были в безопасности. Пока что.