Часть 6
Кабинет Ребе всегда пах старой бумагой, воском и чем-то неуловимо горьким — запахом чужих бед. Я сидела на краю стула, прижимая к груди сверток, в котором спал мой сын. Снаружи, за окнами синагоги, шумел лондонский дождь, смывая грязь и остатки растаявшего снега с мостовых Уайтчепела, но здесь царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.
Ребе Авраам сидел напротив, его руки, испещренные старческими пятнами, лежали на столе. Он молчал уже долго, с тех самых пор, как я закончила свой сбивчивый, безумный рассказ о флаконе, о чудесном исцелении и о том, что последовало за ним.
— Ты говоришь, что не знала мужчину, Эстер? — наконец спросил он. Его голос не звучал осуждающе, лишь бесконечно устало.
— Никогда, Ребе. Клянусь памятью своих родителей.
Я откинула край одеяла, открывая лицо младенца.
— Взгляните. Разве он похож на кого-то из нас?
Ребе подался вперед, поправив очки. Элише спал, его маленькое личико было спокойно и безмятежно. Но стоило свету настольной лампы коснуться его головки, как Ребе тихо ахнул.
Волосы младенца. Они не были черными, как смоль, как у меня, или рыжими, как у многих в нашей общине. Они были белыми. Не седыми, а сияющими, словно расплавленное серебро или платина. Такого цвета не бывает у простых людей. Это был цвет лунного света, застывшего в нитях.
В этот момент Элише открыл глаза.
Ребе отшатнулся, его стул скрежетнул по паркету.
Один глаз моего сына был глубокого, темно-синего цвета — моим наследием. Но второй... Второй глаз сиял чистым, пугающим золотом. В нем не было человеческой теплоты, в нем плескалась древняя, янтарная сила.
— «Сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы...» — прошептал Ребе на иврите, но тут же оборвал сам себя. Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. — Это не просто чудо, Эстер. И не проклятие в привычном смысле. В мире есть силы, о которых мы предпочитаем молчать, читая Тору. Тени, что живут бок о бок с нами.
Он встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
— Община не примет его. Ты знаешь это. Они скажут, что ты легла под немца или, того хуже, под дьявола. Платиновые волосы, разноцветные глаза... Люди жестоки к тому, чего не понимают. А этого ребенка, — он кивнул на Элише, — понять невозможно. От него исходит... дрожь. Даже воздух вокруг него становится наэлектризованным.
Я прижала сына крепче.
— Что мне делать? Выгоните меня?
— Выгнать? Нет. Но я должен спасти тебя. И его. Здесь вам жизни не дадут. Шепотки перерастут в камни, Эстер.
Ребе подошел к старой карте Англии, висевшей на стене, и провел пальцем вверх, на север, в промышленные районы.
— У меня есть дальний родственник, он держит аптеку в одном мрачном местечке. Город называется Коукворт. Это рабочий город, полный фабричного дыма, угля и людей, которые слишком устали, чтобы лезть в чужие дела. Там течет грязная река, и дома стоят стена к стене.
Палец Ребе остановился на точке, почти скрытой пятном чернил.
— Там есть район, который местные называют Паучий тупик. Жилье там стоит копейки. Это далеко от Лондона, далеко от нашей общины. Там ты будешь просто миссис Гилл, вдовой, потерявшей мужа на производстве или в шахте. Никто не спросит о твоем прошлом. А внешность мальчика... там много странных людей. В смоге Коукворта золото его глаз не будет так бросаться в глаза.
— Паучий тупик... — повторила я, пробуя название на вкус. Оно звучало как приговор, но и как убежище.
— Поезжай туда, — твердо сказал Ребе. — Я напишу письмо, тебе помогут с жильем на первое время. Я помогу справить документы. Но запомни, Эстер... Тот, кто создал жидкость, давшую ему жизнь, был могущественным человеком. Возможно, не совсем человеком. Береги мальчика. В нем течет кровь, которая может изменить мир. Или сжечь его.
Я посмотрела на Элише. Он смотрел на Ребе своим золотым глазом, и мне на секунду показалось, что в этом взгляде мелькнул разум, слишком взрослый для младенца.
— Спасибо, Ребе.
— Иди, дочь моя. И пусть Всевышний хранит вас от тех, кто ищет такую силу.
Элише Гилл
Быть ребенком — это унизительно.
Я помню момент своего рождения как вспышку неконтролируемого хаоса и боли. Слишком громкие звуки, свет, режущий глаза, и — самое невыносимое — полная беспомощность собственного тела. Хаотичные движения рук, невозможность сдержать природные позывы... Мое сознание, сохранившее взрослый опыт, билось внутри младенческого черепа, как птица в клетке.
Я слышал всё. Я понимал интонации соцработников, которые хотели отправить меня в приют, считая мать неблагополучной одиночкой. Я чувствовал её страх — липкий, холодный. И я видел, как они отступали, едва взглянув на меня. Моя внешность вызывала лишь суеверный ужас. Они видели во мне не жертву, а угрозу.
Мать отвезла меня к Раввину. Я слушал её сбивчивый рассказ о непорочном зачатии и золотой жидкости во флаконе. В другой жизни я бы рассмеялся, но здесь, я понимал: она не врет. Как и то, что я помню всю свою прошлую жизнь. Я попал в Британию 1960-х, в мир, который пахнет углем и переменами. И я знал название «Коукворт». Оно царапало разум, предвещая встречу с чем-то значимым, но память пока не выдавала деталей.
Эстель Гилл
Поезд громыхал, унося нас все дальше от ухоженных улиц Лондона, от воспоминаний о приюте, от студии на Бонд-Стрит. Пейзаж за окном менялся: зеленые поля сменялись серыми пустошами, а небо затягивало бурой дымкой.
Коукворт встретил нас запахом серы и мокрого кирпича. Это был город труб, упирающихся в низкое небо, словно пальцы утопающего.
Дом в Паучьем тупике оказался узким, темным строением из потемневшего кирпича, зажатым между такими же близнецами. Улица была вымощена булыжником, и казалось, что здесь никогда не бывает солнца. Река, протекающая неподалеку, была черной и маслянистой.
Когда я вошла в наш новый дом, половицы скрипнули, приветствуя новых жильцов. Здесь было пыльно и холодно, но это была моя крепость. Я положила спящего Элише на единственную кровать.
В полумраке комнаты его волосы светились призрачным светом.
Я подошла к окну. Напротив, через узкую улочку, стоял такой же мрачный дом. Занавески там дернулись, и я увидела бледное лицо женщины, мельком взглянувшей на меня, и темный силуэт мужчины за её спиной, который что-то кричал. Я слышала звон разбитой посуды. Кажется, соседи здесь были не самыми счастливыми людьми. Как я узнаю позже, это была семья Снейпов.
Я отвернулась от окна и посмотрела на сына.
— Мы справимся, Элише, — прошептала я. — Мы начнем все сначала.
Он проснулся и улыбнулся мне. Впервые. И в этой улыбке было что-то, от чего у меня защемило сердце. Его золотой глаз, казалось, видел меня насквозь, видел весь мой страх и панику перед началом новой жизни. Эта улыбка и взгляд придали мне больше сил и будущее не казалось столь ужасающим.
Моя рука невольно коснулась кармана, где лежал пустой флакон. Я сохранила его. Единственное доказательство того, что мой сын — не ошибка природы, а чей-то замысел. Великий и страшный замысел.
Мы были в безопасности. Пока. В самом конце Паучьего тупика, где судьбы сплетаются в узлы, которые невозможно развязать.