Часть 5
Я так и не решилась тогда постучать в дверь к Ребе. Рука замерла в дюйме от темного дерева, и я отступила. Моя тайна была слишком хрупкой, слишком невероятной, чтобы делить её с кем-то, даже с мудрым Авраамом. Не сейчас.
Каждый день я спрашивала себя: что дальше? Как быть? Но ответ приходил не из разума, а из глубин моего существа. Этот ребенок родится. Мое внезапно обострившееся, почти звериное чутье твердило: это будет мальчик. Мой сын. Мой спаситель.
Дни текли, сливаясь в серую лондонскую морось. Беременность, вопреки моим страхам и медицинской логике, протекала легко. Меня беспокоила лишь утренняя тошнота и внезапная непереносимость резких запахов — табачный дым на улице или запах жареной рыбы из пабов вызывали дурноту.
На работе в фотостудии и в общине мою бледность и слабость списывали на прогрессирующую болезнь.
— Бедная Эстер, — шептались тетушки за моей спиной, когда я проходила мимо синагоги на Брик-Лейн. — Огонь её жизни гаснет.
Они смотрели на меня скорбно, как на живого призрака. Ребе, встречая меня, лишь печально качал головой, уверенный, что рак пожирает меня изнутри. Ирония судьбы: симптомы новой жизни принимали за признаки скорой смерти. Зато меня больше не донимали разговорами о замужестве. Кто возьмет в жены умирающую?
Я доработала до шестого месяца беременности. К счастью, мода 1959 года с её свободными пальто и юбками-клеш, а также моя природная худоба позволяли скрывать положение. Живот был аккуратным, незаметным, что поначалу меня нервировало. Я видела на улицах женщин, несущих свое бремя с гордой тяжестью, и казалась себе обманщицей. Если бы не толчки внутри — настойчивые, сильные, — я бы, наверное, забыла, что не одна.
В ноябре, когда туманы стали гуще, я подала заявление об увольнении.
— Мне очень жаль, мисс Голдберг, — сказал босс, протягивая конверт. Там был полный оклад и еще конверт сверху — «символическая сумма» от коллег. Похоронные деньги для живой. Они знали, что я не вернусь. У меня был билет в один конец.
В тот же день я съехала из каморки над лавкой мистера Итана. Я не могла оставаться там, где каждый знает меня как «бедную сиротку Эстер». Я нашла комнату в Далстоне, в районе дешевых доходных домов, где соседям не было дела друг до друга.
На блошином рынке в Шордиче я купила самое дешевое латунное кольцо и надела его на безымянный палец. Холодный металл жег кожу, но он был моим щитом. К сроку родов живот скрыть будет невозможно, а ловить на себе презрительные взгляды чопорных англичанок мне не хотелось.
Теперь для соседей я была миссис Гилл, молодой вдовой, уехавшей от злой свекрови на заработки в Лондон. Легенда была простой и горькой, как и вся моя жизнь.
Зима 1959 года выдалась холодной. Я сидела у газового камина, считая последние пенни, и шила. Из старых фланелевых рубашек выходили мягкие пеленки, из распущенного шерстяного шарфа — крошечные носочки и пинетки.
Прошло Рождество с его гимнами, отгремел Новый 1960 год. Воздух начал пахнуть весной, сырой землей и надеждой.
Схватки начались на рассвете в конце февраля. Закончились лишь 29 февраля. Редкий день. День, который бывает раз в четыре года. День, выпадающий из времени.
Я сама добралась до больницы Святого Леонарда. Это были двое суток ада. Я помню лишь белые халаты, лязг инструментов и равнодушные лица акушерок. Меня положили отдельно от «приличных» замужних дам, в палату для таких же «падших», чтобы я не подавала дурной пример. Но мне было все равно.
Когда последний крик вырвался из моего горла, и мир сузился до одной точки, я услышала его голос. Не плач, а требовательный возглас.
— Мальчик, — буркнула акушерка, даже не поздравив меня.
Но когда мне, наконец, передали его, сердце затопила такая нежность, что боль отступила. Я забыла презрение персонала, забыла холод палаты.
Социальная служба пришла на следующее утро. Женщина с поджатыми губами и папкой в руках.
— Мисс Голдберг, — она скептически глянула на мое дешевое кольцо. — У вас нет мужа, нет работы, нет стабильного жилья. Вы понимаете, что ребенку будет лучше в приюте? Мы можем оформить отказ прямо сейчас.
— Нет, — мой голос хрипел, но звучал твердо. — Я не брошу Элише.
— Подумайте о его будущем! — настаивала она.
Но потом она подошла к кроватке. Я откинула край одеяла, и слова застряли у неё в горле.
Элише лежал тихо, глядя в потолок.
Он был странным. Пугающе странным для обывателя. У меня, черноволосой еврейки, родился сын-альбинос? Нет, это было нечто иное. Его волосы уже сейчас сияли чистым, холодным серебром, переливаясь на скудном больничном солнце бликами лунных лучей. Кожа была бледной, почти прозрачной. Но главным были глаза. Она заглянула в них и отшатнулась.
Один глаз был глубоким, темно-синим, как у меня. Второй же... Второй горел расплавленным золотом. Это был тот самый цвет. Цвет жидкости из флакона Pura Sanguinis.
— Господи помилуй, — прошептала соцработница и быстро отошла, чертя в воздухе что-то вроде креста.
Больше они не настаивали. Они поняли: такого ребенка не усыновят. Обычные люди будут бояться его. Элише был абсолютно здоров, но он был... иным. Взрослый, серьезный взгляд младенца вызывал у нянечек дрожь. Он почти не плакал. Он наблюдал.
Для меня он был сокровищем, моим лунным принцем. Но я не была глупой. С такой внешностью и документами матери-одиночки в Лондоне 1960 года мы были обречены стать изгоями.
Нас выписали 14 марта. Я стояла на пороге больницы, кутая сына в шерстяное одеяло, и понимала: я не справлюсь одна. Гордость — это роскошь, которую я больше не могла себе позволить.
Я села на автобус 25-го маршрута, идущий в сторону Уайтчепела. Остановки мелькали за окном с ужасающей быстротой — Олдгейт, Майл-Энд... Грязный снег таял на обочинах, превращаясь в черную жижу, так же быстро таяла моя решимость.
— Мы едем домой, Элише, — шептала я сыну, который спокойно посапывал, спрятав свое платиновое сияние под уголком одеяла. — Вернее, туда, где нам, может быть, помогут.
Вот и знакомая улица. Я вышла, стараясь не поскользнуться на мокрой брусчатке. Собрав крохи воли в кулак, я быстрым шагом направилась к синагоге. Сердце колотилось где-то в горле.
У самых ворот я нос к носу столкнулась с Ребе Авраамом. Он выходил на улицу, кутаясь в пальто.
Он замер. Его взгляд скользнул по моему лицу — живому, не тронутому печатью смерти, — и опустился на сверток в моих руках.
В его глазах промелькнуло изумление, сменившееся пониманием. Он не задал ни одного вопроса. Не упрекнул.
— Идем, Эстер, — тихо сказал он, оглядываясь по сторонам. — Идем скорей.
И повел меня окольными путями, через задний двор, прямиком в свой кабинет, подальше от любопытных глаз общины.