Часть 4
Дни потекли своим чередом, но теперь они имели другой вкус — вкус прощания. Я сократила часы в студии, объяснив все боссу, и снова взялась за карандаш. Я ходила в парк и жадно рисовала жизнь, которую скоро должна была покинуть.
Я рисовала дворника, сметающего рыжую листву, голубей, дерущихся за крошки с яростью гладиаторов. Рисовала матерей с колясками. Эти женщины, уставшие, но счастливые, казались мне богинями. Младенцы в кружевах были для меня закрытой книгой, той главой, которую мне не суждено прочесть.
Однажды, возвращаясь домой, я увидела возле лавки мистера Итана стол.
Он был ужасен. Старый, облезлый, с треснувшей дверцей, покрытый слоем городской пыли. Он стоял на улице, словно выброшенный старик, никому не нужный. И в этом столе я увидела себя. Сломанную, треснувшую, изжившую свой век.
Мне вдруг нестерпимо захотелось забрать его. Спасти. Дать ему шанс, которого не было у меня.
— Мистер Итан! — окликнула я старика.
Он продал мне его за символический шиллинг и даже помог затащить в мою комнатушку, вынеся старый, испорченный реактивами после сильного приступа стол.
Я принялась за реставрацию с маниакальным упорством. Я мыла его, шкурила, пыталась починить дверцу. Мне казалось, если я исцелю этот стол, я оставлю после себя хоть что-то целое.
Я вытащила все ящики, перевернула его вверх тормашками. Одна из ножек казалась странной, более массивной. Там было пространство, скрытая полость, которая никак не поддавалась. Я дергала, крутила, и вдруг острая щепка глубоко вонзилась мне в палец.
Кровь — густая, темная — капнула прямо на резной узор ножки. И в ту же секунду раздался тихий щелчок. Секрет открылся.
Это было странно, но меня, стоявшую одной ногой в могиле, мало волновали странности.
В тайнике лежал лишь маленький флакон и клочок пожелтевшей ткани. Жидкость внутри флакона была завораживающей — чистое, расплавленное золото, сияющее даже в полумраке комнаты. На ткани было написано лишь два слова на латыни: «Pura Sanguinis».
«Чистота крови». Или «Чистая кровь».
Я долго вертела флакон в руках. Чья-то шутка? Лекарство? Или просто подкрашенная вода? Мистер Итан сказал, что стол попал к нему в 1932 году и с тех пор пылился в углу. Он просто про него забывал, как только отводил взгляд. Казалось, он ждал именно меня.
Я долго размышляла, что это за жидкость, так и не решаясь выпить ее. Развязка наступила поздней ночью. Я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Кашель раздирал грудь, словно внутри кто-то проворачивал ржавый нож. Это был самый страшный приступ из всех. Я задыхалась, хватала ртом воздух, но легкие отказывались работать. На губах пузырилась кровь.
В голове билась одна мысль: «Это конец. Прямо сейчас».
Взгляд упал на прикроватную тумбочку, где в лунном свете поблескивал золотой флакон.
Терять было нечего. Хуже уже не будет. Дрожащей рукой я схватила флакон, зубами выдернула пробку и, не давая себе времени на сомнения, выпила содержимое одним глотком.
Жидкость не имела вкуса, но она обожгла меня холодом, а затем теплом.
Приступ прекратился мгновенно. Словно кто-то выключил боль. Не было ни ангелов, ни света, просто тишина и внезапно навалившаяся свинцовая усталость. Я провалилась в сон, похожий на смерть.
Утром я нашла пустой флакон на полу. Значит, не приснилось.
Дни складывались в недели. Боль ушла. Кашель исчез. Ко мне вернулся аппетит, щеки порозовели. Я боялась говорить об этом вслух, боялась спугнуть чудо. Зима сменилась весной. Я чувствовала себя... живой. Абсолютно, невероятно живой.
Накануне лета, сразу после двадцать четвертого дня рождения, я почувствовала тошноту.
Испугавшись, что болезнь вернулась в новой форме, я побежала к врачу. К тому самому доктору, который подписывал мне приговор.
Он долго смотрел на мои новые анализы. Снимал очки, протирал их, снова смотрел.
— Этого не может быть, — бормотал он. — Рентген чист. Кровь... идеальна.
Он смотрел на меня уже не с жалостью, а с подозрением, словно я обманула его, симулируя рак. А потом, после очередной серии тестов, он протянул мне бумаги. В его голосе звенел холод и откровенное презрение.
— Мисс Голдберг, вы абсолютно здоровы. Рак исчез. Но... поздравляю, вы беременны.
Я замерла. Звуки улицы за окном стихли. Я сидела, словно под толщей воды.
— Простите? — переспросила я.
— Вы беременны, — жестче повторил он. — Срок около трех недель.
Я вышла из кабинета на ватных ногах. Дома я села на матрас и начала истерически смеяться. Смех переходил в рыдания.
Я не была замужем. Я никогда не была с мужчиной. Я была девственницей.
Откуда?
Я достала из ящика пустой флакон. Стекло все так же ловило свет. И тогда я поняла.
«Pura Sanguinis». Чистая кровь. Жизнь за жизнь.
Моей платой за исцеление, за отсрочку от смерти стал этот ребенок. Ребенок, сотворенный из золотой жидкости и древней магии.
Смешно и страшно. Двадцать четыре года. Одинокая еврейка в чопорном Лондоне. Чудом исцелившаяся от рака и беременная неизвестно от кого.
Я сжала флакон так, что побелели костяшки пальцев. Врач смотрел на меня как на падшую женщину. Община... что скажет община? Кто поверит в чудо непорочного зачатия в 1959 году?
Я положила руку на пока еще плоский живот. Там, внутри, билось сердце. Мой ребенок. Моя тайна. И мое спасение. Что бы ни ждало нас впереди, мы справимся. Ведь мы оба — уже чудо.