Часть 3
Скажу вам честно: роды — это ужасно. Причем даже не со стороны матери, а со стороны младенца. Это, черт возьми, очень больно.
Всё началось внезапно. Мой уютный, хоть и тесный мирок взбунтовался. Сначала пространство начало сжиматься, ритмично и безжалостно, словно гигантская рука пыталась выдавить меня наружу, как пасту из тюбика. Потом — будто открыли аварийный шлюз. Вся вода ушла, и защита исчезла. Давление усилилось многократно. Меня скручивало, перекручивало, кости трещали. Казалось, череп сейчас просто сплющит.
Это было долго и мучительно. Но инстинкт выживания, или, может, мое упрямство, гнало меня вперед, к выходу.
Наконец, я выбрался. Голова прошла, за ней плечи. Резкий холод обжег кожу, какие-то грубые руки подхватили меня.
Да, кстати, важное уточнение. В процессе этого «путешествия» я окончательно убедилась... то есть убедился. Я оказался мальчиком. Отличительная черта моего нового тела проявилась во всей красе, и не заметить этого я не мог, даже в таком состоянии.
Всё вокруг было мутным, глаза еле открывались, слезились от яркого света. Легкие горели огнем. Я судорожно вздохнул первый раз в этой жизни — воздух показался колючим и жестким.
И тут палату оглушил пронзительный, требовательный крик. Мой крик. Я слышал свой голос словно со стороны, всё еще немного сквозь вату, но связки работали будь здоров. Это был не плач, это было заявление о правах на жизнь.
Меня быстро обтерли чем-то шершавым и положили на мягкое, теплое — на живот моей мамочке. Я перестал кричать и попытался сфокусировать зрение. Сверху, в ореоле слепящих ламп, я увидел смутные, склонившиеся надо мной силуэты.
Новая жизнь началась.
PoV Эстель Гилл
Маленький, надрывно кричащий комок теплой тяжестью лег мне на грудь. Я сама, едва ворочая пересохшим языком, попросила акушерку не уносить его в кювет к другим новорожденным, а отдать мне. Сразу. Сейчас.
Я смотрела на него сквозь пелену слез, боясь моргнуть. Мой сын. Мой Элише. Мой дар Божий... или дар чего-то иного?
Его кожа пахла младенческой нежностью и немного железом. Если бы два года назад я не узнала о том, что мои легкие пожирает тьма, и о полной безвыходности своего положения, я бы никогда не решилась. Никогда бы не поднесла к губам тот флакон с непонятной, переливающейся золотом жидкостью. Я нашла его в старинном письменном столе, купленном у старьевщика мистера Итана за бесценок, когда смерть уже не просто стояла за порогом, а дышала мне в самый затылок, перебирая мои волосы ледяными пальцами.
Тогда я оплакивала свою бесцельную, короткую жизнь. Двадцать три года. Смешной срок. Я думала, что моя история закончится в общей могиле безымянных пациентов, а не здесь, с новой жизнью на руках. Глядя на уже спящего сына, я вспоминала, как все начиналось.
Я не помню лиц своих родителей. Память — жестокая вещь; она стерла черты, оставив лишь размытые силуэты, запах старой шерсти и мелодию колыбельной на идише, звучащую где-то на краю сознания. Я помню ласковые, теплые поглаживания матери и крепкие, немного неуклюжие объятия отца, от которых пахло табаком и стружкой.
Меня успели выслать в три года на «Киндертранспорте», прежде чем тень нацизма окончательно поглотила Австрию. На картонке, висевшей на моей шее, как бирка на чемодане, было написано лишь имя: Эстер Голдберг. Больше я их не видела.
Моим домом стал еврейский приют в лондонском Уайтчепеле. Серые стены, запах вареной капусты и бесконечные молитвы. В 1941 году, когда небо над Лондоном раскололось от воя сирен и свиста бомб, наш приют был частично разрушен. Я провела под завалами несколько дней.
Именно там, в темноте, сжавшись в комок среди битого кирпича и известковой пыли, я — пятилетняя девочка — впервые ощутила ледяное дыхание смерти. Я не плакала. Я просто ждала, пока мое едва дышащее тельце не откопали добровольцы.
Много лет спустя, узнав о диагнозе, я часто думала: может быть, я должна была умереть еще тогда? Может, я жила взаймы все эти годы?
Но я выжила. Послевоенный Лондон был голодным, холодным, но полным надежды. Мы жили впроголодь, но еврейская община была как одна большая семья — общее горе сплотило выживших крепче крови. Мне повезло чуть больше других: у меня был дар. Карандаш в моих руках оживал, и благодаря этому я получила стипендию в художественную школу в Сохо. Там, в запахе скипидара и проявителей, я нашла себя.
Я устроилась ретушером в фотостудию на Бонд-Стрит и сняла крошечную комнатку над лавкой старьевщика мистера Итана. Жизнь казалась налаженной, степенной.
— Эстер, тебе уже двадцать два, — твердили тетушки из общины, качая головами. — Пора создавать семью. Девушке одной в Лондоне опасно.
Я лишь улыбалась. Работа приносила радость, особенно когда студии предложили съемку для Tatler. Я работала на износ, игнорируя усталость.
А потом, сразу после моего двадцать третьего дня рождения, мир рухнул.
Сначала это была просто тяжесть в груди. Потом кашель — сухой, царапающий горло, как наждак. Я списывала потерю веса на работу, пока однажды на белом платке не расцвел алый цветок крови.
Врач в онкологическом диспансере даже не смотрел мне в глаза.
— Неоперабельно, мисс Голдберг. Опухоль дала метастазы. Мне жаль.
Слова падали, как камни в колодец. Я вышла оттуда в тумане. Я не плакала, не кричала. Я пришла домой, легла на свой продавленный матрас, укуталась в колючее одеяло, которое прислала тетя Рози, и слушала тишину. В этой тишине не было Бога. Была только пустота.
Принятие приходило волнами. Сначала я убеждала себя, что перепутали карты. Что где-то есть другая Эстер, которой предназначался этот приговор. Потом пришел гнев — яростный, сжигающий изнутри. Почему я? Я пережила бомбежки, голод, сиротство, чтобы умереть вот так, не дожив до седин? Потом я начала постыдно торговаться с Небом, обещая все, что у меня есть, за лишний год.
Но Небо молчало.
Когда силы иссякли, я пошла в синагогу. Раввин, старый мудрый человек с глазами цвета выцветшего пергамента, посмотрел на меня, и я поняла: он знает. Моя исхудавшая фигура, запавшие глаза, потрескавшиеся губы кричали громче слов.
В его взгляде мелькнуло отчаянное сопротивление, которое тут же сменилось глубоким смирением.
— Ребе, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Вы помните, как учили меня, что у каждого человека есть свое время и место? Врачи говорят, мое время вышло. Мне двадцать три. Неужели это всё? Помогите мне не ненавидеть Его. У меня нет сил на Битахон...
Он тяжело вздохнул и опустился рядом со мной на деревянную скамью. Взял мою тонкую, почти прозрачную руку в свою огромную, шершавую ладонь.
— Эс, — сказал он тихо, используя мое детское имя. — Я помню девочку, которая задавала самые сложные вопросы в хедере. И сегодня у нас с тобой самый сложный из них.
Он помолчал, глядя на ковчег завета.
— Я не буду лгать тебе, что все будет хорошо в земном понимании. Твоя душа не заслуживает лжи. Но знай: твоя жизнь, какой бы короткой она ни казалась, — это законченное произведение в глазах Творца. В нашей традиции есть понятие «Олам а-Ба», Мир Грядущий. Этот мир — лишь прихожая. Но я знаю... как страшно покидать прихожую, когда ты так любишь свет солнца.
Он сжал мою руку крепче.
— Мы часто спрашиваем «Почему?». Но на иврите важнее вопрос «Ле-ма?» — «Для чего?». Ты не умираешь, Эстер. Ты завершаешь миссию. Быть может, твоя душа оказалась более зрелой, чем наши. Ты боишься исчезнуть? Еврей никогда не исчезает. Ты вплетена в ткань нашего народа. Бог не считает годы, Он считает свет. А ты была и остаешься любимой дочерью Всевышнего.
Мы долго читали молитвы. И впервые за долгие недели в моей душе воцарился покой. Я перестала бороться с неизбежным.