Часть 8
Начало 1961 года выдалась в Коукворте на редкость колючим. Пронизывающий ветер с реки Спининг гнал по улицам поземку, перемешанную с угольной крошкой. В такие дни город казался не живым местом, а декорацией к затяжному кошмару.
В тот вечер мы возвращались из аптеки позже обычного. Мистер Гринберг задержал маму, чтобы закончить инвентаризацию запасов лауданума и морфия. Фонари на Хай-стрит мигали, едва пробиваясь сквозь морозную дымку. Я, уже уверенно стоящий на ногах, шел рядом с матерью, кутаясь в тяжелое шерстяное пальто, перешитое из старого пальто Исаака.
Трагедия случилась у входа в Паучий тупик.
Из теней между домами вывалился мужчина. Он был пьян — той тяжелой, угрюмой пьянью, которая превращает людей в зверей. Я узнал его: это был Билл Хопкинс, один из тех рабочих, что винили «пришлых» в своих бедах.
— Эй, вдовушка! — прохрипел он, преграждая нам путь. — Всё бегаешь к старику Гринбергу? Говорят, евреи прячут золото в подвалах. Может, и у тебя в карманах что завалялось?
Мама инстинктивно задвинула меня себе за спину. Её рука, сжимавшая мою ладонь, была ледяной.
— Пропустите нас, мистер Хопкинс. У меня нет денег, только лекарства для больных.
— Лекарства... — он зло сплюнул. — А ну, покажи сумку!
Он резко дернул маму за плечо, и она, не удержавшись на скользких камнях, упала на колени. Снег моментально окрасился в грязно-серый цвет. Хопкинс замахнулся, его лицо, искаженное злобой, нависло над ней, как грозовая туча.
В этот момент внутри меня что-то лопнуло.
Элише Гилл
Я всё еще не понимал, где я. Названия «Коукворт» и «Тупик Прядильщика» вызывали в моем взрослом сознании смутные ассоциации, похожие на обрывки старого сна, но я гнал их прочь. Я убеждал себя, что это просто совпадения, что это суровая реальность послевоенной Англии, а не страницы книги.
Но когда этот подонок толкнул мою мать, все мои попытки быть «обычным» ребенком рассыпались в прах.
Я почувствовал, как в груди, там, где всегда тлел уголек непонятного тепла, вдруг вспыхнуло не пламя — нет. Там родилось нечто холодное, как межзвездная пустота. Это было похоже на электрический разряд, который прошел через каждую клетку моего маленького тела.
Я не закричал. Я просто посмотрел на Хопкинса.
Мир вокруг замедлился. Я видел каждую снежинку, застывшую в воздухе. Золото в моем правом глазу начало пульсировать так сильно, что мне показалось — я ослепну. А потом пришла волна.
Это не был взрыв. Это был удар тишины.
Воздух вокруг нас внезапно сгустился и с оглушительным звоном, похожим на треск лопающегося льда, расширился. Тяжелая чугунная урна, стоявшая у стены дома, разлетелась на тысячи мелких осколков. Фонарь над нашей головой взорвался, осыпав нас стеклянным дождем, который, не долетая до земли, просто... испарился.
Билла Хопкинса отбросило назад с такой силой, будто в него врезался невидимый грузовик. Он пролетел добрых пять ярдов и рухнул в сугроб, затихнув. Но страшнее всего было другое: земля в радиусе трех футов вокруг меня и матери мгновенно покрылась слоем инея, а лужа, по которой только что шел пьяница, превратилась в монолитный лед за долю секунды.
Тишина, наступившая после, была мертвой.
Эстель Гилл
Я зажмурилась, ожидая удара, но услышала лишь странный гул, от которого заложило уши. Когда я открыла глаза, всё было кончено.
Я увидела Элише. Он стоял посреди ледяного круга, абсолютно прямой, неподвижный. Его платиновые волосы светились в темноте, а глаза... они горели таким первобытным светом, что у меня перехватило дыхание.
— Элише... — выдохнула я, боясь пошевелиться.
Он медленно повернулся ко мне. Золотой свет в его глазу начал гаснуть, сменяясь привычной серьезностью моего сына. Он выглядел изможденным, бледным, как сама смерть.
— Мама, — прошептал он и пошатнулся.
Я подхватила его, прижимая к груди. Он был горячим, как раскаленный уголь, несмотря на то, что вокруг нас всё было покрыто льдом. Страх, настоящий, животный страх, сковал мое сердце. Это не было «даром Бога». Это было нечто иное. Я оглянулась. Хопкинс шевелился в снегу, что-то нечленораздельно мыча. Слава Богу, свидетелей не было — в такой мороз все сидели по домам.
Я подхватила сына и, почти не чувствуя ног, бросилась к нашему дому. Мы вбежали внутрь, я заперла дверь на все засовы и привалилась к ней спиной, тяжело дыша.
В комнате было темно, я зажгла лампу трясущими руками. Посадив Элише на кровать, я упала перед ним на колени, ощупывая его руки, лицо, заглядывая в глаза.
— Что это было, сынок? Что ты сделал? — мой голос дрожал.
Элише молчал. Он смотрел на свои ладони с таким выражением, будто они были чужими. В его глазах я прочитала тот же ужас, что испытывала сама. Он боялся самого себя.
В ту ночь я не спала. Я сидела у его кровати, но молитвы не шли на ум. Я вспоминала флакон. Pura Sanguinis. Чистая кровь. Я осознала, что мой сын — не просто чудо исцеления. Он — сосуд для силы, которой нет места в этом сером, будничном мире.
А Элише ворочался во сне, и мне казалось, что я слышу, как он шепчет незнакомые, странные слова. Я поняла одно: Коукворт больше не был для нас просто убежищем. Он стал нашей клеткой. Потому что если люди увидят то, что увидела я сегодня, они не просто назовут его «бесовским отродьем». Они его уничтожат.
И я поклялась себе: я научу его прятаться.
Элише Гилл
Я лежал в темноте, чувствуя, как внутри меня медленно остывает ледяной вихрь. «Это магия», — билась в голове одна-единственная мысль. — «Настоящая, неконтролируемая магия».
В ту ночь, дрожа под фланелевым одеялом, я впервые осознал: я попал в мир, где сказка превратилась в настоящее. И я был напуган так, как не был напуган даже в момент своей первой смерти.
Потому что теперь я точно знал: я не просто Элише Гилл, я - аномалия. И эта аномалия только что проснулась.