Глава 39
«Остался один день. Не больше. Феликс знал, что завтра что-то случится. Он не знал, сядет ли за руль или нет. Но он знал одно: эту ночь он проведёт с Хёнджиным. В последний раз. Или не в последний. Время покажет.»
Утро 16 февраля выдалось серым, как старая простыня. Дождь, который шёл всю ночь, перестал, но на асфальте остались чёрные блестящие лужи. Небо висело низко, готовое снова разразиться. Феликс проснулся раньше всех. Лежал на кровати, смотрел в потолок, считал трещины.
«Остался один день», — подумал он. — «Завтра — семнадцатое».
Он не боялся. Странно, но страха не было. Было спокойствие — тягучее, как патока, и какая-то отрешённость. Будто он смотрел на себя со стороны.
К обеду Минхо сказал: «Собирайтесь все. У меня. Последний раз».
Феликс не спросил — последний раз перед чем. Он знал.
Квартира Минхо была маленькой, но сегодня в ней собрались все. Хёнджин пришёл первым, помог накрыть на стол. Чонин и Сынмин притащили пиццу. Банчан и Чанбин — колу и чипсы. Джисон пришёл с тортом — шоколадным, с надписью «Скоро весна».
— Весна будет, — сказал Джисон, ставя торт на стол. — Обязательно.
Феликс вёл себя странно. Спокойно. Даже весело. Он шутил, смеялся, обнимал всех подряд. Сначала обнял Минхо — долго, почти до хруста. Потом Джисона — тот даже удивился. Потом Чонина, Сынмина, Банчана, Чанбина. И наконец — Хёнджина. Последнего. Дольше всех.
— Ты чего? — спросил Хёнджин.
— Просто люблю вас всех, — ответил Феликс. — Хочу, чтобы вы знали.
Минхо стоял у окна, смотрел на улицу. Глаза у него были красные — он не плакал, но слёзы стояли на грани.
— Не плачь, — сказал Феликс, подходя к нему. — Я не умер ещё.
— И не умрёшь, — ответил Минхо, сглатывая.
— Я знаю, — Феликс улыбнулся. Улыбка была кривой, но настоящей.
Они пообедали. Пицца остыла, кола выдохлась, торт оказался сухим — Джисон купил самый дешёвый. Но никто не жаловались. Ели молча, иногда перебрасываясь ничего не значащими фразами. О погоде. О школе. О том, как Чанбин вчера уронил штангу на ногу.
— Тебе не больно? — спросил Банчан.
— Больно, — ответил Чанбин. — Но я терпел.
— Герой.
— Идиот.
— Это ты про меня?
— Про нас обоих.
Разговор утих. Стемнело рано — февральские дни короткие. К семи вечера гости начали расходиться. Чонин ушёл с Сынмином, Банчан и Чанбин поехали в студию. Джисон задержался на кухне, мыл посуду, чтобы помочь Минхо.
— Ты как? — спросил Джисон, вытирая тарелки.
— Держусь, — ответил Минхо.
— Ложись спать. Я сам всё уберу.
— Не могу.
— Попробуй.
Минхо кивнул, но не лёг. Сел на стул, смотрел в стену.
Феликс и Хёнджин остались в комнате Феликса. Дверь закрыли, свет погасили — только ночник горел, жёлтый, уютный.
— Побудь со мной, — попросил Феликс. — Всю ночь.
— Я и так с тобой, — ответил Хёнджин.
— Нет. Всю ночь. Не уходи.
— Не уйду.
Они легли на кровать. Феликс свернулся калачиком, прижался спиной к груди Хёнджина. Хёнджин обнял его, уткнулся носом в затылок. Пахло шампунем — яблочным, дешёвым, тем самым, который Феликс любил.
— Если завтра я умру, — сказал Феликс тихо. — Знай, я люблю тебя. И спасибо, что вернулся.
— Не говори так, — Хёнджин сжал его крепче. — Ты не умрёшь.
— А если?
— Тогда я вернусь снова. И буду возвращаться, пока не спасу.
— Ты не сможешь. Время не резиновое.
— А я попробую.
Феликс замолчал. Водил пальцем по руке Хёнджина, рисовал круги.
— Странно, — сказал он. — Я не боюсь. Должен бояться, а не боюсь.
— Потому что ты дурак.
— Потому что ты рядом.
Они лежали в тишине. Слушали дыхание друг друга. Иногда Феликс вздыхал во сне — но он ещё не спал, просто так. Иногда Хёнджин целовал его в макушку.
В час ночи Феликс уснул. Ровно, глубоко, без снов. Хёнджин не спал. Смотрел на его лицо — на веснушки, на длинные ресницы, на приоткрытые губы. Считал родинки. Запоминал каждую чёрточку.
«Если завтра он умрёт, — подумал Хёнджин, — я не знаю, что буду делать. Но я знаю, что не останусь в этом времени. Я вернусь в 2025. И найду его там. Даже если придётся искать сто лет».
Он осторожно высвободился из объятий Феликса, подложил подушку вместо себя. Феликс не проснулся. Хёнджин вышел в коридор, прошёл на кухню.
Минхо сидел за столом, сжимая в руках кружку с давно остывшим кофе. Глаза красные, под ними — синяки. Он не спал. Наверное, уже несколько ночей.
— Ты тоже не спишь? — спросил Хёнджин.
— Не могу, — ответил Минхо. — Боюсь, что если засну, то проснусь в 2025-м, а он будет мёртв.
Хёнджин сел рядом. Молчал. Потом протянул руку. Минхо взял её. Они сидели так — два брата, которые уже похоронили Феликса однажды. Которые вернулись во времени, чтобы спасти его. Которые сейчас боялись больше всего на свете.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал Хёнджин.
— Не всё, — ответил Минхо. — Осталось последнее. Не дать ему сесть за руль.
— Он не сядет.
— Откуда ты знаешь?
— Он обещал.
Минхо усмехнулся. Усмешка была горькой, как полынь.
— Обещания ничего не стоят, когда на кону — жизнь.
— Его жизнь, — сказал Хёнджин. — Он не дурак.
— Он — дурак. Самый большой дурак, которого я знаю. — Минхо поставил кружку. — Но он — мой брат. И я люблю его.
— Я тоже.
Они замолчали. За окном начало светлеть — февральский рассвет, бледный, нерешительный. Где-то залаяла собака. Кто-то завёл машину.
В три часа ночи Хёнджин и Минхо уснули. Прямо на кухне, сидя на стульях, положив головы друг на друга. Усталость взяла своё.
Феликс проснулся в шесть утра. Открыл глаза — кровать была пустой. Он сел, потрогал место, где лежал Хёнджин. Простыня остыла.
— Хёнджин? — позвал он.
Никто не ответил.
Феликс встал, натянул штаны, вышел в коридор. На кухне горел свет. Он заглянул.
Хёнджин и Минхо спали, сидя на стульях. Головы склонились друг к другу, как два уставших ребёнка. Рты приоткрыты, дыхание ровное. На столе — остывший кофе, пустая пепельница, крошки от печенья.
Феликс смотрел на них. На брата, который вернулся из будущего, чтобы спасти его. На любимого, который готов был умереть за него.
Слёзы потекли сами. Не громко, без всхлипов — просто по щекам, холодные, солёные.
— Я не сяду за руль, — прошептал он. — Обещаю. Просто не дайте мне забыть.
Он нашёл плед на диване, накрыл их обоих. Хёнджин пошевелился, что-то пробормотал — но не проснулся.
Феликс сел рядом, на третий стул. Смотрел на них. Ждал.
За окном светало. Оставалось несколько часов до того самого дня. До семнадцатого февраля.
До часа, когда в прошлой жизни он умер.
— Я жив, — сказал он тихо. — Я жив, и я останусь жить. Потому что вы меня не отпустите.
Он взял Хёнджина за руку — ту, что свешивалась с колена. Сжал пальцы.
— Спасибо, — прошептал. — За то, что вернулись. За то, что верили. За то, что любите.
За окном поднималось солнце — бледное, но всё же солнце. День начинался. И этот день был другим. Потому что в этот раз они знали. И не дали ему умереть.