Спасти тебя

«Новый год прошёл. Гирлянды ещё горели на окнах, но праздник закончился. Наступил январь — холодный, серый, полный ожидания. Все знали, что февраль близко. Но никто не говорил об этом вслух. Только сжимали руки крепче и молились, чтобы время остановилось. Оно не останавливалось.»

Январь пришёл неожиданно. Снег перестал, ударили морозы — сухие, злые, с ветром, который пробирал до костей. Небо было бледным, выцветшим, как старая простыня. Гирлянды на окнах ещё горели — кто-то ленился их снимать, кто-то хотел продлить праздник. Но праздник кончился. Начались будни.

Хёнджин и Феликс стали неразлучны. Не потому, что решили — просто не могли друг без друга. Феликс ходил в том самом свитере, который связал на Новый год, — сером, кривом, с разной длиной рукавов. Он не снимал его даже дома, даже когда ложился спать. Хёнджин, в свою очередь, не расставался с красным шарфом. Он обматывал его вокруг шеи так, что торчали концы, и Феликс дразнил его: «Ты как шарфоносец».

— Зато тепло, — отвечал Хёнджин.

— Тепло — это я, — Феликс прижимался к нему.

Они целовались везде, где их заставало свободное время. На кухне утром — Феликс чистил зубы, Хёнджин подходил сзади, обнимал, и зубная паста текла по подбородку. В коридоре школы — между уроками, когда никто не видел, но все видели. На переменах — в библиотеке, за шкафом, где пахло пылью и старыми книгами.

Чонин однажды застал их на лестничной клетке и закатил глаза.

— Вы как кошки в марте, — сказал он. — Только январь на дворе.

— Завидуешь? — спросил Феликс, отрываясь от губ Хёнджина.

— Нет, мне просто вас жалко. Скоро слюной изойдёте.

— Иди ты.

Чонин ушёл, но по пути обернулся и добавил: — Хотя, если честно, рад за вас. Только не забывайте дышать.

Феликс учился вязать дальше. Связать шапку оказалось сложнее, чем свитер — надо было делать убавки, следить за формой, не ошибиться с размером. Он пересмотрел десяток видеоуроков, перерезал нитки раз пять, начинал заново. Получалось криво — шапка напоминала мешок, который надели на голову.

— Это дизайнерская вещь, — серьёзно сказал Хёнджин, когда Феликс показал ему почти готовое изделие. — Такое только в Париже продают.

— Ты издеваешься, — надулся Феликс.

— Ни капли. Я буду носить её с гордостью.

— Даже если она свалится на глаза?

— Завяжу узел.

Феликс рассмеялся, обнял его, и шапка упала на пол. Они её даже не подняли — валялась до вечера, пока Чонин не споткнулся.

Минхо и Джисон тоже не отставали. Джисон придумал традицию — приносить Минхо обед прямо в больницу. Он забегал в кафе, брал контейнеры с едой, наматывал на руку пакет и бежал через полгорода, чтобы успеть к перерыву. Медсёстры уже знали его в лицо.

— Опять твой пришёл, — говорила старшая сестра, подмигивая Минхо.

— Он не мой, — краснел Минхо.

— А чей же? — Джисон появлялся в дверях, запыхавшийся, с красными щеками. — Я, между прочим, твой. Только ты пока не понял.

Минхо забирал еду, они садились в подсобке, ели, болтали, иногда целовались, если никто не видел. Но видели все. И улыбались.

— Твой парень — молодец, — сказала однажды пожилая санитарка. — Заботится. Не то что мои зятья.

— Он не... — начал Минхо, но Джисон перебил:

— Да, я его парень. И он мой. Усыновлять пока не планируем.

Санитарка засмеялась, Минхо закрыл лицо руками.

Чонин и Сынмин стали ещё более невыносимыми. Они шептались на уроках, хихикали, передавали друг другу записочки. Учительница литературы однажды не выдержала:

— Ким Сынмин, Чонин Хван, выйдите к доске и расскажите нам о героях Достоевского. Вместе.

Они вышли. Встали рядом. Чонин взял Сынмина за руку — при всех, перед классом.

— Раскольников, — начал Сынмин, краснея. — Он...

— Он совершил преступление, — продолжил Чонин. — Но потом раскаялся. Как я, когда украл у Хёнджина печенье.

Класс заржал. Учительница махнула рукой — садитесь, мол.

Они сели, продолжая держаться за руки под партой.

Но не всё было сладко. Тревога копилась, как снег перед лавиной.

Хёнджин плохо спал. Каждую ночь ему снились похороны. Те же самые — серое небо, закрытый гроб, мать Феликса, которая воет так, что стёкла дрожат. Он просыпался в холодном поту, сердце колотилось, дыхание перехватывало. Феликс был рядом — всегда рядом. Он обнимал его, гладил по спине, шептал:

— Я здесь. Я жив. Посмотри на меня. Я жив.

Хёнджин смотрел. Веснушки, карие глаза, тёплые руки. Живой. Пока живой.

— Ты дрожишь, — говорил Феликс.

— Холодно.

— Не холодно. Тебе страшно.

Хёнджин не спорил. Он зарывался лицом в грудь Феликса, слушал сердцебиение, считал удары. Сорок пять в минуту. Слишком медленно? Нормально. Он не кардиолог.

Минхо проверял машину отца каждые два дня. Заводил, прогревал, проверял тормоза. Ключи он спрятал в надёжное место — в старый ботинок в шкафу, который никто не носил уже лет десять. Но он знал, что есть запасные. В тумбочке отца. Под стопкой журналов. Он не мог их выбросить — отец мог хватиться. Он просто надеялся, что Феликс не догадается.

Феликс замечал, как Хёнджин смотрит на календарь. Каждый день. Один взгляд — и снова отводит глаза. Как будто проверяет, не исчезли ли цифры.

— Перестань считать, — сказал он однажды. — Я не сяду за руль.

— Я знаю, — ответил Хёнджин.

— Тогда почему ты смотришь?

— Привычка.

— Плохая привычка.

Хёнджин кивнул. Но продолжил.

Банчан и Чанбин встречались почти каждый вечер в студии или в кафе. Обсуждали план. Расписывали по минутам.

— Семнадцатое февраля, — говорил Банчан, водя пальцем по листку бумаги. — С утра Минхо проверяет, что ключей нет. Феликс дома.

— Я буду рядом, — добавлял Чанбин. — Машина у дома. Если он выйдет — перекрою дорогу.

— А если он сядет за руль?

— Тогда я врежу ему. В прямом смысле. Лучше я разобью свою машину, чем он разобьёт себя.

— Ты уверен?

— Я уверен, что не хочу видеть его похороны.

Банчан смотрел на него. На сжатые кулаки, на твёрдый взгляд. Кивал.

— Хорошо. Тогда так и делаем.

Они замолкали. Пили кофе. Смотрели на снег за окном. Январь.

В конце месяца, в последнюю субботу, Хёнджин и Феликс лежали на кровати в комнате Хёнджина. Чонин был у Сынмина, квартира пустовала. Горел ночник — маленький, жёлтый, отбрасывал тени на стены. За окном моросил дождь со снегом — январь сдавал позиции, уступая место февралю.

Феликс лежал на груди у Хёнджина, пальцем рисовал круги на его ладони.

— Что бы ни случилось в феврале, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты знал. Это были лучшие месяцы в моей жизни.

Хёнджин замер. Сердце пропустило удар.

— Не говори «что бы ни случилось», — сказал он. — Всё будет хорошо.

— Обещаешь?

Хёнджин молчал. Смотрел на Феликса — на его веснушки, на полуприкрытые веки, на родинку под ухом. Хотел сказать «да». Но не мог. Потому что не знал. Потому что боялся. Потому что уже однажды обещал себе, что спасёт его, а потом просыпался в холодном поту.

Вместо ответа он наклонился и поцеловал Феликса в лоб. Долго, нежно, как будто прощаясь.

Феликс не настаивал. Он закрыл глаза, прижался ближе.

— Ладно, — прошептал он. — Не обещай. Просто будь рядом.

— Буду, — сказал Хёнджин.

— Всегда?

— Всегда.

За окном падал снег. Январь заканчивался. Февраль стоял на пороге, и никто не знал, что он принесёт. Но в этот момент, в этой комнате, в этом тёплом полумраке, они были вместе. И это было всё, что имело значение.

Всё, что оставалось.