Спасти тебя

«Ты узнал правду. Ты знаешь, что умрёшь через три месяца. Ты знаешь, что твой брат и твой парень пришли из будущего, чтобы спасти тебя. И ты молчал, делал вид, что ничего не случилось. А теперь ты стоишь на школьной крыше, смотришь ему в глаза и говоришь: «Я всё знаю». А потом целуешь его так, будто это в последний раз. Потому что, возможно, так и есть.»*

Утро было серым и промозглым. Хёнджин с трудом открыл глаза, голова всё ещё гудела, хотя Банчан напоил его рассолом и заставил выпить таблетку. Он встал с дивана, прошёл в ванную, долго стоял под холодным душем, пока кожа не покрылась мурашками.

В зеркале отражался бледный парень с синяками под глазами. Пластырь на губе отклеился — Хёнджин содрал его, посмотрел на зажившую ранку. Остался маленький шрам, который можно было заметить только вблизи.

— Выглядишь как говно, — сказал он своему отражению. — Иди в школу.

Банчан уже ушёл на работу — оставил на столе записку: «Кофе в термосе, бутерброд в холодильнике. Не бухай больше, придурок. Вечером встретимся, обсудим план». Хёнджин усмехнулся, сунул записку в карман, выпил кофе на ходу.

Дома он переоделся быстро — школьная форма висела на плечиках, ещё влажная после вчерашней стирки. Белая рубашка, чёрные брюки, галстук, который он так и не научился завязывать аккуратно. Чонин уже ушёл — на столе осталась записка: «Я у Сынмина. Не жди. P.S. Ты вчера был пьяный в жопу, Банчан звонил, сказал, что ты нёс про облака. Позор».

— Иди ты, — сказал Хёнджин, сворачивая записку и кидая её в урну.

Он побежал в школу. Кроссовки шлёпали по мокрому асфальту, снег таял на ходу, превращаясь в грязную кашу. Он влетел в школьные двери за минуту до звонка, пробежал по коридору, влетел в класс.

Феликс сидел на своём месте. Увидел Хёнджина, поджал губы — не улыбнулся, не поздоровался, только кивнул. Хёнджин сел рядом, достал тетрадь.

— Ты в порядке? — шепнул он.

— Нормально, — ответил Феликс. Голос был ровным, но Хёнджин почувствовал — что-то не так.

— Точно?

— Сказал же.

Учительница математики — старая, с перманентом — вошла в класс, начала урок. Квадратные уравнения, дискриминант, корни. Хёнджин писал механически, не вникая. Мысли были о другом — о Феликсе, о его холодном взгляде, о том, что он явно что-то скрывает.

«Может, он обиделся за вчерашнее? — подумал Хёнджин. — За пьяные бредни про облака?»

— Хван Хёнджин, к доске! — голос учительницы вырвал его из мыслей.

Он встал, пошёл к доске, взял мел. Решил уравнение за минуту — в 2025-м он подзабыл математику, но ноябрьские уроки освежили память.

— Молодец, садись, — сказала учительница.

Он сел. Фелиск по-прежнему не смотрел на него.

Английский прошёл как в тумане. Учительница задавала вопросы, кто-то отвечал, Хёнджин не слушал. Он смотрел на Феликса сбоку — на его веснушки, на сжатые челюсти, на то, как он нервно крутит ручку в пальцах.

На истории он не выдержал.

— Феликс, — шепнул он. — Что случилось?

— После уроков, — ответил Феликс, не поворачиваясь. — Пойдём на крышу.

— Зачем?

— Поговорить.

---

Звонок прозвенел, как приговор. Феликс встал, закинул рюкзак на плечо, пошёл к выходу. Хёнджин за ним. Они поднялись на последний этаж, толкнули дверь на крышу — ту самую, со сломанной щеколдой.

На крыше было холодно. Ветер дул в лицо, ноябрьское небо висело низко, готовое выплюнуть снег. Феликс отошёл к парапету, встал спиной к Хёнджину.

— Феликс, — Хёнджин подошёл ближе. — Ты меня пугаешь. Скажи, что случилось.

Феликс повернулся. В глазах у него были слёзы — не текущие, а застывшие на грани.

— Я всё знаю, — сказал он.

Хёнджин замер. Сердце пропустило удар.

— Что — всё?

— Всё, — Феликс сжал кулаки. — Про 17 февраля. Про аварию. Про то, что я умру. Про то, что ты и Минхо — из 2025 года. Я нашёл блокнот. Я всё прочитал. План, даты, ваши имена. Всё.

Хёнджин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он хотел что-то сказать, но язык прилип к нёбу.

— Ты... ты не должен был, — выдавил он.

— А ты должен был мне сказать, — Феликс шагнул вперёд. — Ты должен был сказать мне правду, а не заставлять меня чувствовать себя идиотом. Не врать про облака и носки.

— Я не врал, — Хёнджин нашёл голос. — Я люблю тебя. И носки твои люблю. И облака — это была метафора. Но я не мог сказать тебе правду. Потому что если бы ты знал — ты бы...

— Что? — Феликс повысил голос. — Что бы я сделал? Сел бы за руль назло? Испугался бы и забился в угол? Ты решил за меня, что мне можно знать, а что нельзя. Ты и Минхо. Вы оба.

— Мы хотели тебя защитить.

— От правды? — Феликс усмехнулся. Усмешка была горькой, как полынь. — От правды не защищают. От правды бегут. А я устал бегать. Я устал делать вид, что ничего не замечаю. Я устал смотреть, как вы страдаете, и не знать, почему.

Он подошёл вплотную. Встал так близко, что Хёнджин чувствовал его дыхание — горячее, сбивчивое.

— Я знаю, что умру через три месяца, — сказал Феликс. — Знаю, что моё лицо не восстановят. Знаю, что Минхо выбирал гроб. Знаю, что ты был на моих похоронах. — Голос его дрогнул. — И знаю, что вы оба вернулись, чтобы спасти меня.

— И мы спасём, — сказал Хёнджин. — Клянусь.

— Не клянись, — Феликс покачал головой. — Ты не можешь знать. Никто не может.

Он замолчал. Смотрел в глаза Хёнджину. В его взгляде было что-то, чего Хёнджин никогда не видел — страх. Не тот липкий страх, который он носил в себе, а настоящий, животный, когда человек понимает, что его жизнь висит на волоске.

— Мне страшно, — сказал Феликс. — Очень страшно.

И тогда он сделал шаг. Последний. Прижался к Хёнджину всем телом, обхватил его лицо ладонями и поцеловал.

Не нежно. Не так, как в парке, случайно. А страстно, жадно, с отчаянием — как будто это был последний поцелуй в его жизни. Губы горели, слёзы текли по щекам, смешиваясь с холодными каплями дождя, который вдруг начал моросить.

Хёнджин не сопротивлялся. Он обнял Феликса в ответ — крепко, до хруста, до боли в рёбрах. Чувствовал, как дрожит его тело, как бьётся сердце где-то в горле, как солёные слёзы попадают на язык.

— Я люблю тебя, — сказал Хёнджин в его губы. — Я так сильно тебя люблю, что это убивает меня. Каждый день, каждую минуту. Потому что я знаю, что могу тебя потерять. Снова.

— Не потеряешь, — Феликс отстранился, посмотрел ему в глаза. — Я не дам.

— Ты не можешь это контролировать.

— А ты можешь?

Они стояли на крыше под холодным ноябрьским дождём, обнявшись, мокрые, замёрзшие, потерянные. Но вместе.

— Феликс, — сказал Хёнджин. — Мы спасём тебя. Я, Минхо, Банчан, Чанбин, Джисон. Мы все. Ты не умрёшь. Я не позволю.

— Я знаю, — Феликс уткнулся носом ему в плечо. — Поэтому мне не так страшно. Потому что ты рядом. Вы все рядом.

— Мы всегда будем рядом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Феликс поднял голову, улыбнулся. Улыбка была мокрой, кривой, но настоящей.

— Тогда пошли вниз, — сказал он. — А то мы околеем на этой крыше. А умирать я пока не планирую.

— Я тоже.

Они пошли к двери. Феликс взял Хёнджина за руку — холодную, дрожащую, но живую. Сжал пальцы.

— Хёнджин, — сказал он, когда они спускались по лестнице.

— М?

— Ты правда любишь мои носки?

— Правда, — Хёнджин усмехнулся. — Синие, с дыркой. Самые красивые.

— Дурак.

— Твой дурак.

Они вышли на улицу. Дождь всё шёл, но им было уже всё равно.

До февраля оставалось чуть больше трёх месяцев. Но теперь они знали правду — оба. И это делало их сильнее.

Или слабее. Время покажет.