Спасти тебя

«Пока одни спасают жизни, другие просто живут. Целуются в прихожей, пока никто не видит. Остаются на ночёвку, потому что родители разрешили. Засыпают в обнимку, не зная, что где-то их брат и его парень только что узнали, что им осталось три месяца. И это нормально. Потому что кто-то должен быть счастлив в этой истории.»*

Квартира Банчана пахла табаком, холодным кофе и старыми носками. Хёнджин спал на диване, свернувшись калачиком, подложив под голову вместо подушки сложенную куртку. Одеяла не было — он укрылся пледом, который вечно лежал на спинке дивана и пах пылью и чем-то сладким.

Банчан сидел в кресле напротив, смотрел на него. В руке — чашка с остывшим кофе, на коленях — ноутбук, который он так и не включил.

— Ты идиот, — сказал Банчан тихо, чтобы не разбудить. — Напился как свинья. Нёс такую чушь про облака и носки. Феликса напугал. Минхо фонари обнимал. — Он отпил глоток кофе, поморщился. — Я должен был оставить тебя в переулке. Пусть бы тебя забрали мусорщики.

Хёнджин пошевелился, что-то пробормотал во сне — неразборчиво, похоже на «не надо».

— Не надо ему, — передразнил Банчан. — А надо было не пить. У нас план, мы Феликса спасаем, а ты вусмерть пьяный. — Он вздохнул, поставил чашку на стол. — Ладно. Завтра поговорим. Спи давай.

Он встал, подошёл к дивану, поправил сползший плед. Хёнджин дышал ровно, глубоко — отключился полностью. Банчан посмотрел на него минуту, потом покачал головой.

— Дурак, — сказал он уже почти ласково. — Но хороший дурак. Спи.

Он выключил свет, вышел на кухню. Закурил в форточку, глядя на ночной Сеул. Снег всё шёл, редкий, пушистый, таял на подоконнике.

— Февраль, — сказал он тихо. — Скоро февраль. Держись, Хёнджин. И ты, Феликс, держись. Мы поможем. Чем сможем.

Он докурил, закрыл окно, лёг на раскладушку рядом с диваном. Спать не хотелось, но он закрыл глаза.

Утром будет новый день. А пока — ночь. И в этой ночи кто-то спал, кто-то не спал, кто-то целовался в прихожей, а кто-то узнал, что ему осталось три месяца.

Такая она, жизнь.

---

Чонин открыл дверь ключом — тихо, чтобы не разбудить Хёнджина. Но Хёнджина не было. В квартире темно, тихо, только холодильник гудит на кухне.

— Проходи, — шепнул он Сынмину, пропуская его вперёд.

Сынмин скинул кроссовки, поставил их аккуратно, носки к носкам. Чонин усмехнулся — Сынмин всегда был аккуратным, даже когда пьяный.

— Хёнджина нет, — сказал Чонин, заглянув в комнату. — Наверное, у Банчана остался. Я позвоню завтра.

— А если он вернётся? — Сынмин стоял в прихожей, прижимая к груди рюкзак.

— Не вернётся. Он пьяный в стельку, Банчан его не отпустит.

— Откуда ты знаешь?

— Мне Джисон написал. — Чонин достал телефон, показал сообщение: «Твой брат спит у Банчана. Не ждите. Он в порядке, просто пьяный в хлам». — Видишь? Всё под контролем.

Сынмин выдохнул. Расслабился. Поставил рюкзак на пол.

— Я первый раз у тебя ночую, — сказал он.

— Боишься?

— Немного.

— Не бойся. — Чонин подошёл, взял его за руку. — Я буду рядом.

Они прошли в комнату Чонина. Маленькая, заваленная вещами, на стенах — плакаты с группами, на столе — недоеденная лапша и стопка учебников. Кровать узкая, на одного, но вдвоём можно уместиться, если прижаться друг к другу.

— У тебя бардак, — сказал Сынмин.

— Это творческий беспорядок, — ответил Чонин, скидывая с кровати гору одежды на пол.

— Ты просто ленивый.

— И это тоже.

Они сели на кровать. Сынмин оглядывался, трогал край одеяла — старого, с вылезшими нитками. Чонин смотрел на него. На его аккуратно причёсанные волосы, на чистую футболку, на то, как он сидит — прямо, как на уроке.

— Ты всегда такой напряжённый? — спросил Чонин.

— Нет. Просто... первый раз.

— Я же сказал, не бойся.

— Я не боюсь тебя. Я боюсь... что это закончится.

Чонин замер. Потом взял Сынмина за подбородок, повернул к себе.

— Не закончится, — сказал он. — Пока я жив.

— А если ты умрёшь?

— Не умру. Я живучий, как таракан.

Сынмин усмехнулся. Напряжение спало. Он обнял Чонина, уткнулся носом ему в плечо. Пахло от Чонина дешёвым шампунем и чем-то сладким — может, конфетами, которые он ел по дороге.

— Я люблю тебя, — сказал Сынмин в ткань толстовки.

— Знаю, — ответил Чонин, целуя его в макушку. — Я тоже.

Они лежали на узкой кровати, обнявшись. Чонин что-то шептал — глупое, смешное, про то, как они впервые встретились, про то, как Сынмин покраснел, когда Чонин сказал ему, что у него красивая улыбка. Сынмин слушал, улыбался, иногда вставлял свои комментарии.

— А помнишь, — сказал Чонин, — когда я пришёл к тебе задачу по математике решать? Ты сидел, красный как рак, и не мог на меня смотреть.

— Я не краснел, — соврал Сынмин.

— Краснел. Я видел.

— Это было из-за жары.

— В октябре?

— У меня была температура.

Чонин засмеялся. Сынмин тоже. Смех был тихим, чтобы не разбудить соседей, но счастливым.

— Ты идиот, — сказал Сынмин.

— Твой идиот, — поправил Чонин.

Он поцеловал его. Мягко, нежно, без пьяной наглости — по-настоящему. Сынмин закрыл глаза, растворился. Чувствовал, как руки Чонина скользят по спине, как тёплое дыхание касается губ.

— Останься, — прошептал Чонин.

— Я останусь, — ответил Сынмин.

Они разделись — не до конца, только сняли джинсы и толстовки, остались в футболках и трусах. Залезли под одеяло. Было тесно, но тепло. Чонин обнял Сынмина со спины, прижался к нему, как ложечка к ложке.

— Сынмин, — сказал он.

— М?

— Ты пахнешь яблоками.

— Это шампунь.

— Мне нравится.

Сынмин улыбнулся в темноте. Закрыл глаза.

— Спокойной ночи, Чонин.

— Спокойной ночи.

Через минуту Сынмин уже спал — ровно, тихо, иногда вздыхал во сне. Чонин не спал. Он смотрел на затылок Сынмина, на его шею, на то, как спутанные волосы лежат на подушке.

«Я люблю тебя, — подумал он. — Так сильно, что страшно. Не хочу тебя терять. Никогда.»

Он поцеловал Сынмина в плечо, прижался ближе и закрыл глаза.

Уснул он быстро — усталость взяла своё. И ему снился Сынмин. Смеющийся, счастливый, живой.

---

Утром Хёнджин проснулся от того, что голова раскалывалась, а во рту было сухо, как в пустыне. Он открыл глаза, увидел незнакомый потолок, потом знакомый — у Банчана всегда был облезлый потолок с трещиной.

— Проснулся, — голос Банчана был сухим, без эмоций. — Голова болит?

— Как после поезда, — прохрипел Хёнджин.

— Так тебе и надо.

Банчан подал стакан воды. Хёнджин выпил, не поднимая головы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Банчан сел на край дивана. — Ты вчера нёс такую чушь. Про облака, про носки. Феликс был в шоке.

— Я помню, — Хёнджин потёр лицо руками. — Чёрт.

— Феликс повёл Минхо домой. Я тебя забрал. — Банчан помолчал. — Хёнджин, ты должен держать себя в руках. Мы все должны. До февраля осталось три месяца. Если мы сорвёмся — он умрёт.

— Я знаю.

— Тогда не пей. Или пей, но не до такой степени. Мы нужны Феликсу трезвыми.

Хёнджин кивнул. Встал, пошатнулся, удержался за спинку дивана.

— Можно умыться?

— Ванная там. Полотенце на крючке.

Хёнджин ушёл в ванную, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. На него смотрел уставший парень с синяками под глазами и пластырем на губе.

«Ты должен быть сильным, — сказал он себе. — Ради него. Ради всех.»

Он вернулся в комнату. Банчан сидел за столом, пил свежий кофе.

— Чонину позвонил? — спросил Хёнджин.

— Да. Сказал, что ты у меня. Он не волнуется.

— С ним всё в порядке?

— У него Сынмин ночевал. Родители разрешили. — Банчан усмехнулся. — У них там любовь, а у нас тут драма.

— Пусть любят, — сказал Хёнджин. — Кто-то должен быть счастлив.

— А ты? Ты счастлив?

Хёнджин посмотрел на него. Помолчал.

— Буду, — сказал он. — После февраля.

Банчан кивнул, не стал спрашивать больше.

— Кофе будешь?

— Буду.

Он налил Хёнджину кружку. Чёрный, горький, без сахара. Хёнджин пил маленькими глотками, грел руки.

За окном вставало ноябрьское солнце — тусклое, бледное, но всё же светило.

Новый день начинался. И до февраля оставалось на один день меньше.